Александр Моисеевич Пятигорский

Читая роман Александра Моисеевича Пятигорского «Вспомнишь странного человека», я невольно ловлю себя на том, что слышу его голос.
Когда-то я заслушивался его интервью — не одним, а многими, — заворожённо следя за причудливыми извивами мысли.
И по сей день в памяти всплывает не столько содержание тех бесед, сколько сам способ проговаривания.
Этот уникальный, ни на что не похожий строй речи, который становится прямым проводником в его философскую вселенную.

Это не была речь в привычном смысле — не плавный поток подготовленных тезисов.
 Это было нечто иное: медленное, почти физически ощутимое рождение мысли прямо на глазах.
 Его фразы вырастали из долгих, насыщенных пауз — не из пустоты, а из густого интеллектуального бульона. Казалось, он не просто подбирал слова, а вслушивался в их древнюю семантическую память, поворачивал их неожиданной гранью к свету.
 Речь текла нелинейно, ассоциативно, подобно внутреннему монологу, где связь между идеями подчиняется не внешней логике доклада, а тайной логике внезапного озарения.

Пятигорского, как и его друга Мераба Мамардашвили, часто называют «говорящим философом».
И это правда.
 Он был великолепен в беседе, в лекции, в том, что сам называл «разговором» (в последние годы жизни «возможность разговора» стала для него едва ли не высшей ценностью — от бытового уровня до философского).
 Однако не стоит забывать, насколько обширна, удивительно обширна библиография этого «говорящего философа».
 Разнообразие жанров поражает: философские трактаты, семинары по буддологии, романы, рассказы, киносценарии, статьи, эссе.

В этом был вызов и абсолютная свобода. Пятигорский не стремился понравиться, упростить или быть понятным «с первого раза».
Он мыслил честно и предъявлял сам процесс мышления — со всеми зигзагами, возвратами и парадоксами.
 Слушатель превращался из пассивного потребителя истины в соучастника трудной, но увлекательной работы сознания.
 Его голос — сухой, отстранённый, лишённый пафоса, — возникал именно на этих смысловых перепадах, освещая привычное странным, тревожным светом.

Этот стиль — ключ и к его прозе.
 Роман «Вспомнишь странного человека» — та же речь, перенесённая на бумагу. Читать его — значит принять те же правила: отказаться от линейного ожидания сюжета, погрузиться в хаос, который оборачивается высшим порядком, прислушаться к музыке мысли, а не к её утилитарному смыслу.
Блок. Терещенко...
Да, сначала можно не уловить «сути».
Но в конечном счёте, стиль Пятигорского — это и есть его философия.
 Мысль важна не как законченный продукт, а как живое, дышащее действие. Его медленные, прерывистые, глубинные фразы учат не что думать, а как думать — без спешки, без самоуверенности, с готовностью удивляться и сомневаться.

Это редкий дар — слышать, как думает мудрец, и ощущать, как твоё собственное сознание, подхваченное этим ритмом, начинает звучать в унисон.
И конечно, Александра Моисеевича невозможно представить без сигареты — в руке или во рту.
Она была неотъемлемой частью ритуала: тлеющая пауза, клубящееся облако мысли, материальное свидетельство времени, потраченного не на слова, а на молчаливое рождение смысла.
Фигура философа, окутанная дымом, — словно зримое воплощение той самой «насыщенной пустоты», из которой является Слово.