Эффект Фаренгейта

Часть 1: Аромат, перед которым не устоять

Меня зовут Светлана. Мне тридцать четыре. Я высокая и от природы стройная, но как-то угловато, будто не научилась складывать свои длинные конечности в изящные позы. Подруги в юности называли это «аистиной грацией», а в зеркале я видела нескладность. Красивые черты — большие серые глаза, прямой нос, высокие скулы — словно не складывались в цельный привлекательный образ, а существовали сами по себе. Моя привлекательность была для меня фактом теоретическим, как теорема Пифагора: вроде бы доказана, но в повседневной жизни неприменима. Я — старший специалист в отделе документационного обеспечения того самого «известного банка». Моя жизнь — это бесконечный поток PDF-файлов, актов сверки и нервных звонков от бухгалтерии.

Мужские духи «Фаренгейт» от Кристиана Диора — моя слабость. Я ведусь на него, как лосось на нерест — слепо, фатально, повинуясь сломанному инстинкту. И сегодня он сработал, как дистанционный детонатор. В буфете, потягивая суррогатный кофе "Три в одном" из пластикового стаканчика, я почувствовала его. Нежный, но уверенный шлейф, смешавшийся с ароматом дешёвой выпечки. Источник запаха стоял у кулера с водой: Петр Петрович Орлов, начальник кредитного отдела. Орлиный профиль, царская осанка в обычном, но идеально сидящем костюме. От него тянуло холодным бархатом «Фаренгейта» — ароматом, который в каталогах называли «запахом непокорённых вершин», но для меня он всегда пах налогом на роскошь и тихим презрением ко всему, что дешевле ста евро за флакон. Он обернулся, его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по мне, задержался на секунду дольше, чем требовала вежливость. Я невольно ссутулилась, втянула голову в плечи — старый, глупый жест.

— Светлана, доброе утро. Вы сегодня… сияете, — произнёс он. Голос был бархатным, как обивка в его служебном «Мерседесе».

— Спасибо, Петр Петрович. Вы очень добры, — выдавила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от восторга, а от внутренней мобилизации. Опасность. Игра началась.

Его приглашение в ресторан прозвучало неделю спустя, между делом, у копира, на котором я что-то срочно распечатывала. Никого рядом не было, девчата ушли пить чай. «Вас не затруднит составить мне компанию в четверг? «Палкинъ» в семь». Это не был вопрос. Это была директива, замаскированная под галантность. «Палкинъ». Место, где счёт за ужин равнялся половине моей зарплаты. Я натянула своё единственное «коктейльное» платье, купленное пять лет назад на распродаже.

Ужин был идеален, как картинка из журнала. Он восхищался моей «незаурядной логикой», «острым умом», смаковал устрицы и говорил о сложностях управления активами. Я отчаянно чувствовала себя Золушкой, которую вот-вот разоблачат. Потом он отвёз меня домой на своём тёплом, тихом автомобиле. В салоне пахло кожей и его «Фаренгейтом». Он был пропитан им насквозь. Казалось, не он носил аромат, а аромат носил его — как униформу своего племени: кожа, деньги, безразличие. Иллюзия полного совпадения. Он не заглушил мотор у подъезда, а выключил зажигание. Знак.

— Можно на минутку? — спросил он, и в его голосе не было вопроса.

Моя квартира, освещённая мертвенным светом энергосберегающих лампочек, показалась мне вдруг убогой конторкой. Он осмотрел её одним беглым взглядом, как оценивает залоговое имущество.

— Мило, — констатировал он, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула из ИКЕА.

Иллюзия галантности испарилась в ту же секунду, как его губы впились в мою шею. Это не был поцелуй. Это была метка. Его руки были сильными, точными, лишёнными нежности. Он развернул меня, прижал к стене в прихожей (флэшбек — стена в медпункте!) рядом с вешалкой, на которой висел мой старый пуховик. Я услышала, как лопнула молния на платье.

— Петр Петрович, пожалуйста… — начала я, но голос сорвался.

— Тише, Светлана, — он дышал мне в ухо. — Всё хорошо. Расслабься.

Расслабиться было невозможно. Его пальцы, холодные и чужие, залезли под юбку, рванули колготки. Боль была резкой, неожиданной. Я зажмурилась, уткнувшись лицом в обои с заметным цветочным орнаментом, который я когда-то выбирала с такой надеждой на новую жизнь. Я считала цветочки. Один. Два. Три.

Потом он оттянул меня от стены и толкнул на диван. Когда он вошел в меня сзади, без прелюдий, без намёка на смазку, кроме слюны, которую сплюнул на руку, я вскрикнула. Боль разлилась понизу живота, острая, унизительная.

— Нет, не так… — простонала я.

В ответ он схватил меня за волосы и пригнул голову ниже.
— Тише. Не мешай.

Это длилось недолго. Он работал молча, методично, с сосредоточенным видом человека, выполняющего рутинную, но необходимую задачу. Когда он кончил с коротким хрипом и отпрянул, воцарилась тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и гудением холодильника на кухне.

«Отодрал, — пронеслось в голове холодной, чёткой мыслью. — И в гриву, и в хвост». В задний проход. Получилось лишь отчасти, но достаточно, чтобы слезы выступили на глазах от новой, раздирающей боли.

Он поднялся, поправил брюки, подошёл к раковине, чтобы вымыть руки. Звук текущей воды был оглушительным.

— Извини, — сказал он, глядя не на меня, а на своё отражение в потемневшем зеркале над раковиной. — Не сдержался. Ты слишком возбуждающе выглядела.

Он ушёл, оставив после себя запах «Фаренгейта», смешанный с чем-то кислым и чужим, и две тысячи рублей на комоде. Не плату. Как компенсацию за разорванное платье и колготки.

Я лежала на диване, свернувшись калачиком. Боль между ног была жгучей, пульсирующей, но она затихала. Вроде исчезла даже, ан нет — при движении она возобновлялась. Но странным образом, сквозь боль и унижение, пробивалось другое чувство — облегчение. Фарс окончен. Цена, хоть и высокая, уплачена. И теперь, возможно, последует что-то ещё. Повышение? Помощь с ипотекой? Протекция? Я мысленно примеривала эти абстрактные блага, как пластырь на свежую рану. «Он начальник кредитного отдела, — шептала я себе. — Солидный мужчина. Это не какой-то пьяный алкаш в подъезде. Это… статус».

Но меня преследовал этот запах, и я проветривала квартиру три дня, но он въелся в обивку дивана. Этот проклятый «Фаренгейт» обладал стойкостью формальдегида. Он не напоминал о мужчине, он напоминал о процедуре. Или это была обонятельная галлюцинация?

Тогда я ещё не знала, что Петр Петрович, с его орлиным профилем, — всего лишь реинкарнация другого Петра. Петьки.

Часть 2: Петька, или Травма как фундамент

Петька появился в моей жизни, когда мне было девятнадцать. Я училась на заочном, работала официанткой в забегаловке. Он был поваром. Мускулистый, весёлый, с волосатыми руками и дешёвым одеколоном «Абрикос», который отдавал спиртом. Он ухаживал громко: дарил украденные с кухни котлеты, тащил на дискотеки в подвальные клубы, после которых болела голова и вымывалась из волос въедливая смесь пота и табачного дыма.

Первый раз он отымел меня на кухне у себя дома, стоя, пока его мама храпела за стенкой. Я пила с ним дешёвый портвейн, и мне было весело. А потом стало больно и страшно. Он зажал мне рот ладонью, пропахшей чесноком и рыбой. «Тихо, дура, всё нормально».

Наутро он принёс мне чай и сказал: «Ну что, теперь ты моя». Это звучало как приговор.

Но самая чёрная страница была впереди. Через месяц, после очередной пьянки с его друзьями, он решил «сделать нам красиво». Анальный секс был в его понимании верхом развратной роскоши, чем-то вроде заказанной в ресторане икры, когда есть только деньги на пельмени. Он не спросил. Он просто перевернул меня, поплевал себе в ладонь и полез. Боль была такой, что мир сузился до белой точки перед глазами и хриплого собственного вопля, который он заглушал тяжёлым дыханием. Потом я три дня не могла нормально сидеть. Ходила, как раненая птица, стиснув зубы от боли при каждом движении. Он смеялся: «Ну что, попу расширил?». С тех пор я боялась этого, как огня. Как пытки.

Петька исчез из моей жизни так же внезапно, как и появился — уехал в другой город с бухгалтершей из нашей столовой. Он оставил после себя шрам на душе и железобетонную ассоциацию: боль в заднем проходе = полное бесправие, грязь, унижение.

Но Петька и его «Абрикос» были не первым звеном в цепи. Первым был другой Петр — или Сергей, я не запомнила имени. Мне, худенькой и стройной, но уже с положенными по возрасту выпуклостями и стабилизировавшимся менструальным циклом, было четырнадцать.

Он приехал в наш летний лагерь на чёрной «Волге» (тогда это было круче любого «Мерса») навестить племянника. Он пах иначе, чем все мужчины в моём мире — не махоркой, не бензином, не дешёвым «Сашей». Он пах Тайной. Позже я узнала, что это был легендарный «Фаренгейт», запах бандитов и «новых русских». Он угощал меня «фантой», говорил, что у меня «глаза как у Софико Чиаурели», и водил пальцем по моей ключице. Похлопал по попе. Его запах был ошеломляющим коктейлем из дорогой кожи, сигары и чего-то холодного, как лезвие. Он предложил мне «снять кино» на его новую камеру. В пустом медпункте он прижал меня к стене, засунул мне в рот свой язык и полез под юбку. Этот запах стал удушающим. Я укусила его за руку и выскочила в открытое окно.

Я тогда думала, что спаслась. На деле я просто запомнила формулу: этот специфический, прекрасный и опасный запах = власть, которой ты желаешь и которой боишься. Это = входной билет в другую, блестящую жизнь, где плата берётся с твоего тела. Петька с его отдающим спиртом «Абрикосом» был грубой пародией на этот идеал. А Петр Петрович Орлов явился его точной, выверенной реинкарнацией. Мой нос узнал его раньше, чем сознание. И почему-то сдался без боя.

И вот, пятнадцать лет спустя, аромат «Фаренгейта» привёл меня в объятия Петра Петровича. Совпадение имён? Нет. Это был тот же архетип, просто одетый в костюм от «Бордони» и говорящий о ликвидности активов. Его «толстенный ***-***вич», как он сам позже цинично выразился в пьяном откровении, оказался таким же орудием пытки, как и у Петьки. Инструмент другой, суть та же.

Часть 3: Рационализация и кольцо

После того первого визита Петр Петрович стал заезжать раз в неделю. Четверг, после работы. Ритуал. Он привозил дорогое вино, которое мы никогда не допивали, и дорогие конфеты в коробках, которые я потом относила в офис, чтобы угощать коллег — мол, вот, балую себя. Он трахал меня всегда жёстко, быстро, с тем же видом человека, снимающего стресс. Часто — анально. Это стало его навязчивой идеей. «Здесь тесно. Как в банковском сейфе», — шутил он однажды, и я заставила себя хихикнуть, хотя внутри всё сжималось от ужаса.

Боль была ужасной. Каждый раз. Но я начала искать способы её уменьшить. Это стало моим личным квестом, параллельным его визитам.

Я полезла в интернет. Форумы, советы, медицинские статьи. Мой поиск выглядел бы сумасшедшим для постороннего: «как подготовиться к анальному сексу без боли», «средства для расслабления сфинктера», «последствия частого анального секса». Алгоритм начал подкидывать мне рекламу анальных пробок, лубрикантов, специальных «тренажёров».

Так началась моя новая, постыдная рутина. Каждый раз, загодя до визита Петра Петровича, я проводила «подготовку». Сначала — тёплая ванна с морской солью и ароматом лавандового масла. Потом — ректальная мазь с лидокаином («Анестезол»), которую я выпрашивала у знакомой медсестры под предлогом «страшного геморроя». Холодный тюбик, дрожащие руки. Я вводила её туда, в ту самую мышцу, которая сжималась от одного страха. Эффект онемения наступал через двадцать минут — странное, отчуждённое ощущение, будто этой части тела больше нет.

Затем — пробка. Силиконовая, гладкая, купленная в интернет-магазине «для взрослых» под видом «массажёра». Я вводила её и ходила с ней по квартире, пытаясь вести обычную жизнь: мыла посуду, прибиралась, смотрела сериал. «Тренировка», как называла это я. На деле — медленное, добровольное насилие над собственным телом, чтобы подготовить его к насилию чужому. Потом вторая пробка, третья — увеличивала диаметр.

Но самое страшное началось потом. После его визитов, когда боль прорывалась сквозь обманчивое онемение и оставалась на день, два, три, во мне просыпалась странная, извращённая ярость, которую я не смела обратить на него. Её объектом стало моё собственное тело. Оно предало меня. Оно не могло принять его без боли. Оно было слабым.

Однажды, в приступе этой ярости, я, ещё не пришедшая в себя, пошла на балкон. Там стояла старая лопата с отполированной временем деревянной ручкой. Я взяла её, вернулась в комнату. Что я делала дальше, смутно помню, как в бреду. Смазка. Мазь. И этот черенок, холодный, неживой. Глубже, ещё глубже... Я делала это не для удовольствия. Это была экзекуция. Наказание тела за его несовершенство. За его узость. За его память о боли. Я плакала, стиснув зубы, и повторяла: «Надо расширяться. Надо, чтобы влез. Чтобы не было больно. Чтобы он был доволен». Я слишком глубоко ввела в себя этот черенок, и после этого — о, ужас! — кишечник опорожнился. Хотя я до этого голодала и делала клизму, но немного кала выпало на пол. Я убирала всё это, рыдая от ненависти — к нему, к себе, к своему телу, которое не слушалось.

Я доводила себя пальцами до оргазма. Судорожно, истерично, со слезами. Оргазм ненависти к себе. Потом лежала и смотрела в потолок. Мысль, холодная и ясная: «Скоро я смогу увеличить размер». Это не было похотливой фантазией. Это был бизнес-план. План по модификации собственной плоти под требования инвестора.

А «инвестор» тем временем начал платить дивиденды. Не деньгами. Социальным капиталом.

Он стал подвозить меня с работы. Его «Мерседес» останавливался у нашего скромного офисного здания, и я, чувствуя на себе завистливые взгляды коллег, скользила на тёплое кожаное сиденье. На зависть всему коллективу. Это была правда. Завидев нас, девчонки из отдела замирали, а потом начинали лихорадочно шептаться. Моя ценность в их глазах росла. Я была не просто Светкой из документооборота. Я была женщиной, на которую обратил внимание Петр Петрович Орлов.

Потом он сообщил, что развёлся с женой. Сказал это не как исповедь, а как факт, имеющий ко мне отношение. «Татьяна и я решили разойтись. Это назревало давно, не правый год. У нас были разные представления о жизни. Благодаря тебе я принял окончательное решение». Я кивала, понимая, что теперь в его личной бухгалтерии я переместилась из графы «расходы на развлечения» в более серьёзный актив.

Апофеозом стал маленький бархатный футляр, который он небрежно бросил мне на колени как-то по дороге домой.
— На, носи.

Внутри лежало золотое кольцо. Не обручальное. Просто колечко с небольшим бриллиантиком. Безделушка для него. Для меня — орден. Орден За Выдержку и Перенесённые Страдания. Сердечко замирало, душенька пела. Я сжимала его в ладони, и эта холодная твёрдость перевешивала тупую, фоновую боль в заднем проходе, которая стала моим постоянным спутником.

После свиданий всегда болел задний проход. Но теперь у меня был ритуал: я садилась в кресло, сжимала в руке колечко, смотрела на его блеск в свете той самой убогой лампочки и шептала, глядя вниз, на источник боли: «Ну, потерпи ты, мое очко-очечко. Он мне подарил золотое колечко». И это работало. Боль становилась не просто болью. Она становилась платой. Инвестицией. А где инвестиция, там и надежда на прибыль.

Часть 4: Товар и его упаковка

Прошло полгода. Я стала чаще бывать у него дома — в огромной квартире в центре с панорамными окнами. На его книжной полке, между фолиантами по финансам и альбомами по искусству, стоял раритетный экземпляр «451 градуса по Фаренгейту» в кожаном переплёте. Я как-то взяла его в руки. «Ирония?» — спросила я. Он ухмыльнулся: «Антураж. Напоминание, что любая критика системы — это просто сублимация личной неконкурентоспособности. И что самый эффективный способ борьбы с инакомыслием — не жечь его, а сделать нерентабельным. Невыгодным. Как твоя старая жизнь, Светик». Я поставила книгу на место. Словно обожглась.

Я научилась готовить стейки правильной прожарки, разбираться в винах, которые он привозил из командировок. Он познакомил меня с парой своих друзей — такими же солидными, слегка циничными мужчинами. Они смотрели на меня, как на красивый аксессуар. Я научилась смеяться их плоским шуткам и поддерживать разговор о курсах валют.

Моё тело окончательно стало товаром. Товаром, который нужно правильно упаковать и подготовить. С его подачи и на его деньги я попала в руки дорогого стилиста-имиджмейкера. Та, которую он нанял, была холодной и эффективной, как хирург. Она безжалостно выбросила мой «уголёк» из «Золушки» и половину гардероба. «Вам идет не „мило“, вам идет „эффектно“, — сказала она, водя по моим скулам кисточкой с контуром. — Перестаньте прятаться. Ваш рост — это дар, а не наказание». Она подобрала мне стрижку, которая не «удобно убирается в хвост», а обрамляет лицо. Платья по фигуре, а не «свободного кроя». Туфли на каблуке, на котором я научилась ходить не шатко, а уверенно, от бедра.
Я вложилась в дорогое бельё, посещала косметолога, сидела на диетах. И продолжала свою извращённую «тренировку». Теперь я была опытной и искушённой. У меня был целый арсенал: пробки разного диаметра, фаллоимитаторы (даже «два в одном» — второй для вагины), дорогой немецкий лубрикант с ледяным эффектом, таблетки, расслабляющие мышцы (выписанные по знакомству, с риском для здоровья). Я достигла определённых «успехов». При правильном подходе боль стала притуплённой, управляемой. Кровянистые выделения, так пугавшие поначалу, постепенно сошли на нет. Петр Петрович иногда даже хвалил: «Ну вот, видишь, можно же, когда захочешь».

Подруги, встретив меня случайно в городе, ахали: «Светка, да ты преображение! Словно тебя собрали, как пазл, наконец-то!». Они говорили про «новую уверенность в глазах», про «королевскую осанку». Они не знали, что эта осанка — результат постоянного внутреннего зажима, напряжения каждой мышцы, чтобы не согнуться под невидимым грузом. Что эта «собранность» — жёсткий корсет новой роли, в которой я теперь пребывала и на работе, и в его постели. Я стала похожа на ту самую картинку из журнала, которой когда-то восхищался Петр Петрович. Только теперь я знала истинную стоимость этого глянца.

Однажды, после особенно жёсткого секса, он лежал рядом, курил и смотрел в потолок.
— Знаешь, Света, я думаю о том, чтобы перевести тебя ко мне в отдел — руководителем проектной группы по работе с VIP-клиентами. Зарплата в полтора раза выше. Но нужно будет соответствовать.

Сердце ёкнуло. Не от радости. От страха. Это было новое требование. Новая планка. Чтобы «соответствовать», мне нужно будет не только терпеть его в постели, но и работать на него днём, быть безупречной, умной, неутомимой. Цена росла. Но и ставки тоже.

Я смотрела на своё отражение в тёмном окне, думая о новой должности. Женщина с безупречной каре, в шёлковом халате, с золотым колечком на пальце. Поза уверенная, плечи расправлены. Взгляд из-под опущенных ресниц больше не был робким — он стал оценивающим, холодным, почти как у него. Я ловила себя на этом взгляде в зеркале и не могла его изменить. Успешная. Востребованная. Та, которой завидуют. И только я знала, что внутри этой упаковки — дыра. Не метафорическая, а самая что ни на есть физическая. Дыра, которая болит. Дыра, которая стала центром моей вселенной, её тёмной, пульсирующей звездой. Ценой, которую я плачу за свой новый статус. За право на зависть в глазах коллег. За призрачную надежду когда-нибудь сесть в кресло в том самом «Мерседесе» на постоянной основе.

Я подошла к мини-бару, налила себе виски — научилась пить и это. Но никогда не перебарщивала. Это тоже часть подготовки, алкоголь притупляет боль — и моральную, и физическую. Сделала глоток. Горит. Как и всё в этой жизни, которую я выбрала. Или которая выбрала меня, стоило только однажды вдохнуть аромат «Фаренгейта» и поверить, что он может пахнуть чём-то иным, кроме как предвестником старой, как мир, боли.

Его «Фаренгейт», такой благородный с двух шагов, вплотную пах кожей, потом и чем-то металлическим — будто он состоял не из эфирных масел,а из молекул власти и железа. Это был запах сделки, в которой я стала живым активом.

Внизу, под панорамными окнами, кипел ночной город. Кто-то спешил домой, кто-то влюблялся, кто-то терял последние надежды. А я стояла здесь, на двадцатом этаже, с золотым колечком на пальце и анальной пробкой внутри, сжатой двойным кольцом сфинктера. Иногда мне казалось, что я живу внутри перевёрнутой метафоры того старого романа. Там бумага горела при 451 градусе по Фаренгейту, потому что хранила опасные мысли. А мой персональный Фаренгейт — это температура, при которой плавится и перестаёт сопротивляться всё во мне: воля, границы, память о боли. Он не сжигает меня — он медленно размягчает, как воск, чтобы можно было отлить новую форму. Удобную форму. И градус этой температуры — всегда на его запястье.

Какая метафора! Похоже, я и есть самый точный продукт этого времени. Товар, который сам себя упаковывает, сам себя модифицирует под спрос и сам же назначает цену за собственное уничтожение.

Но я бы всё равно пошла на это. Потому что запах успеха, даже с фальшивой нотой, всегда перебивает вонь страха и унижения.