Как я учился музыке

Посвящается Михаилу Казинику

Эпиграф:
“Я себе не нравлюсь” - Святослав Рихтер

Я - ребенок послевоенного поколения. У меня одна бабушка и один дедушка, которые почему-то живут не вместе: бабушка - с нами, то есть со мной, мамой и папой, а дедушка - с другой женщиной, которую в семье иногда называют по имени и отчеству, но чаще “Пэ-гэ”, так как зовут ее Полиной Григорьевной. Еще одних бабушки с дедушкой у меня нет - погибли во время войны. Их убили немцы вместе с другими евреями маленького городка на Волыни, в Житомирской области. В это городке родился и прожил первые семнадцать лет мой папа. Мы редко упоминаем Любар - так зовётся родина отца. Я только знаю, что там во рву в начале леса, засыпанные землей, лежат мои дедушка и бабушка.

До войны папа учился играть на скрипке. У него был абсолютный слух. Но война переменила его жизнь. Он отвоевал стрелком-радистом на штурмовике, а потом закончил медицинский институт и стал хирургом. Папа и мама любят музыку. Они ходят в филармонию на концерты и лекции по абонементу. Абонементы они возобновляют каждый год - это часть их жизни. Мне иногда предлагают пойти с ними на концерт.  Я чаще всего отказываюсь, предпочитая футбол во дворе концерту классической музыки в филармонии. Бабушка иногда водит меня в оперный театр. Я уже знаком с “Лебединым озером”, “Щелкунчиком” и “Коппелией”, но не могу сказать, что мне очень интересно на спектаклях - кино нравится больше. Мама моя довольно музыкальна. Она обладает очень приятным мелодичным голосом и отличной память - в детстве и юности она знала наизусть не только популярные песни, но и целые оперные арии.  Конечно мама очень любит музыку. Когда во время войны они с бабушкой были в эвакуации на Урале, она даже выступала на сцене местного кинотеатра, развлекая публику перед началом сеанса своим пением.  Мама хотела стать профессиональной артисткой - у нее были все данные для этого, но не то было время и не та семья. Они едва выживали во время войны и в первые послевоенные годы. К тому же бабушка вообще не считала пение профессией и настаивала на том, что человек должен приносить пользу обществу, а для этого работать в поле, на заводе, быть учителем или врачом, а не вертеться на сцене. Возможно мама с ее способностями могла бы в студенческие годы научиться аккомпанировать себе на гитаре, как ей мечталось, но в семье с одним работающим взрослым - моей бабушкой, шестью иждивенцами - бабушкиными нетрудоспособными сестрами и их детьми, все средства до копейки уходили на пропитание. На такие глупости как гитара денег не было.

Когда мне было лет пять-шесть в семье единодушно решили: “Ребенку нужно заниматься музыкой.” Денег по-прежнему не хватало, но помог дедушка - он дал неслыханную для нас сумму в пару сотен рублей, и в нашей комнате в коммунальной квартире на пять семей появилось новенькое, чёрное, лакированное пианино с роскошными белыми перламутровыми и черными клавишами, на внутренней стороне крышки которого были золотом выгравированы два слова “Украина” и “Чернигов”.
Это был не столько предмет мебели или музыкальный инструмент, сколько некое почти что одушевлённое существо,  которому было предназначено  кардинально изменить многое в моей жизни. Оно требовало внимания и мама сразу же сшила чехол из простого серого холста. Над пианино на стене появилась репродукция картины Шишкина “На Севере диком”, а на самом инструменте - мраморный бюст Петра Ильича Чайковского, о котором я после посещений оперного театра  уже был наслышан. Иногда приходил дедушка и садился к пианино, чтобы сыграть вальс Шопена. Он был способный самоучка, который никогда не имел возможности учиться музыке и очень хотел, чтобы его внук стал пианистом, или хотя бы научился играть. Меня отвели на “прослушивание” в музыкальную школу, где отметили мои данные, но, возможно из-за того, что я стеснялся петь перед комиссией, мена не приняли, и посоветовали заниматься пока “частным образом”.
        -У вашего мальчика определенно есть способности. С  ним надо работать, - сказали маме. - Но к сожалению сейчас мы его принять не можем.   

Вскоре к нам стала приходить учительница музыки. Это была женщина примерно возраста моей мамы, но очень маленького, чуть ли ни детского роста. Вообще она мне чем-то напоминала птицу. Она запомнилась мне без каких-либо деталей, а как некое кумулятивное ощущение. Ощущение это было неприятным. Я не могу назвать ее имени, но зато хорошо помню как не любил ее уроки. Она никогда не улыбалась, и казалась мне очень суровой. Сочетание ее строгого выражения лица с мрачной картиной и мрачноватым мраморным Петром Ильичем вызывали во мне чувство неуверенности и дискомфорта. Мне было неинтересно на уроке, и задания, которые я получал для домашней работы, были для весьма тягостными. Я должен был упражняться в гаммах и разучивать какие-то этюды из сборника “Черни-Гермера” (название сборника слилось для меня в одно имя, хотя я догадывался, что это были два разных человека). Помню как мне хотелось, чтобы поскорее закончился урок, как во время самостоятельных занятий я переводил вперёд часы, стоявшие на пианино рядом с мраморным Чайковским - наивная детская уловка. В конце концов маленькая учительница перестала к нам ходить. Я перевел дух, но вскоре появилась замена маленькой учительнице с птичьим лицом.

Как-то раз мама объявила:
Завтра нас ждет у себя дома Нина Ивановна Скоробогатько*.
И мама в нескольких предложениях рассказала мне кто такая Нина Ивановна и для чего мы к ней идем. Оказалось, что это известный в городе пианист, оперный концертмейстер, преподаватель музыки, в общем человек из мира искусств.

На следующий день мама, папa и я отправились к Нине Ивановне. Она жила в одном из “аристократических” уголков в очень уютной то ли квартире, то ли, вероятнее всего комнате в коммуналке недалеко от оперного театра. В комнате стояло пианино и было как-то очень уютно. Хозяйка поила нас чаем, угощала вкусным печеньем и разнообразными шоколадными конфетами. Мне все понравилось и прежде всего сама Нина Ивановна. Я чувствовал себя вполне комфортно, и когда она открыла крышку пианино и, наиграв какую-то мелодию, попросила меня ее спеть, я сделал это легко, чисто и без обычного напряжения. Нина Ивановна проверила мое чувство ритма, а потом взяла мои руки в свои и, помяв и потянув мои пальцы, по-видимому осталась довольна. 
-Ну что ж, - сказала Нина Ивановна, - будем работать. Ты ведь хочешь научиться играть на пианино?
Кажется, я утвердительно кивнул, поглядывая в сторону вазочки с конфетами. А потом мы ушли.
Как я вскоре узнал, Нина Ивановна не намеревалась заниматься со мной - она была оперным концертмейстером и работала с настоящими артистами, но у нее были знакомые преподаватели музыки, занимавшиеся с детьми, и она порекомендовала нас одной из своих коллег.

    На этот раз я должен был сам приходить к учительнице на дом. Первый раз меня к ней повел папа. Я шел не без страха, ожидая повторения предыдущего опыта, но действительность меня приятно удивила. Новая учительница оказалась весьма красивой дамой, несколько старше моих родителей, жившей в богато обставленной, даже как мне показалось роскошной квартире. У Анны Александровны, так звали мою новую учительницу, была маленькая собачка, кажется французская болонка и двойная польская фамилия: Новак-Ковальская. Анна Александровна курила папиросы держа янтарный мундштук в длинных пальцах отставленной в сторону руки. Мне сразу же понравилось все, включая смешанный с табачным запахом пряный аромат духов. Учительница была довольно высокого роста и двигалась с какой-то кокетливой грацией.  Меня она неизменно встречала улыбкой и, присаживаясь рядом со мной к роялю, (да у нее был настоящий концертный рояль), иногда прикасалась своими пальцами к моему виску. Ей почему-то очень нравился мой “седой” вихор на левом виске. До сих пор мне неизвестна природа этой более чем ранней седины, которая впоследствии куда-то исчезла, чтобы вновь появиться лет эдак через сорок. Анна Александровна мне нравилась и я охотно ходил к ней на занятия по уютной Пушкинской улице, неся в руке специальную папку для нот с тисненым портретом великого композитора Глинки.  Родители были довольны, в особенности когда Анна Александровна хвалила меня за успехи, всегда отмечая все положительное, что она во мне находила. Думаю она не кривила душой - у меня действительно были некоторые способности, длинные  “фортепианные”  пальцы, хороший слух и безукоризненное чувство ритма. Занятиями с моей новой учительницей я не тяготился, а дома старался выполнять задания, чтобы заслужить ее похвалу. Правда гаммы и этюды мне быстро надоедали и я листая ноты, находил что-то новое и интересное и разбирал без официального на то разрешения. Так я добрался до мелодии из “Волшебного стрелка” Вебера, Моцартовских “Турецкого марша” и “Маленькпй ночной ссеренады” и так далее. Разбирать новое было интересно, а отрабатывать давно разобранные пьесы не хотелось. Вобщем, я не очень усердствовал. Анна Александровна, как я теперь понимаю, догадывалась, но была всем довольна - это было частные уроки, которые оплачивал мой дедушка. Один или два раза она каким-то образом приводила меня играть в музыкальную школу, в которой работала и куда я должен был поступить в скором времени. Все шло как будто хорошо, но спустя какое-то время я почувствовал какую-то напряженность, когда родители пониженными голосами говорили между собой о моих занятиях с Анной Александровной. Они принимали меры, чтобы я ничего не заподозрил и им это удалось, так что для меня оказалось полной неожиданностью, когда в начале нового учебного года мама вдруг сказала мне:

     - Сынок, Анна Александровна больше не будет с тобой заниматься. Мы что-нибудь придумаем.

Я не стал задавать вопросы. Мне нравилось уроки у Анны Александровны, но проводить дома время за пианино, когда со двора доносились энергичные возгласы моих друзей, гоняющих мяч или играющих в лапту, мне по-прежнему было тягостно. Поэтому не задавая маме вопросов, я бросился в объятия вновь обретенной свободы, которую теперь использовал для футбола, изготовления рогаток, а также пиротехнических забав, увлекавших в то время мальчишек моего поколения.

Впрочем моя свобода длилась недолго. Благодаря странному стечению обстоятельств, я возобновил занятия музыкой, причем на этот раз уже надолго - почти что на целых четыре года. Дело в том, что мой отец, работал хирургом в районной больнице. Однажды ночью, когда больница работала “по скорой”, ему привезли девочку с острым аппендицитом. Девочку звали Светой и она оказалась дочкой учительницы музыки, которая работала в одной школе с Анной Александровной. Эта учительница заметила меня, когда я играл то ли на полугодовом, то ли на четвертном концерте и запомнила мою фамилию. Фамилия у нас самая обыкновенная и довольно часто встречающаяся, но Мария Моисеевна, так звали эту учительницу, узнав фамилию хирурга, лечащего врача ее дочки, спросила папу не является ли он отцом такого-то очень способного мальчика,  и попала, как говорится, в десятку.  Она сокрушалась, узнав, что я не занимаюсь музыкой и предложила исправить ситуацию. Поскольку родители все еще надеялись дать мне музыкальное образование, они приняли предложение вернуть меня на путь праведный. Вскоре по ходатайству Марии Моисеевны я был зачислен в музыкальную школу Дома Культуры профсоюзов, которую еще именовали школой-студией.

    Для меня началась новая жизнь в музыке. Преподавание в школе-студии велось по программе музыкальной семилетки и в дополнение к специальности, то есть обучению собственно игре на фортепиано, мне пришлось изучать такие предметы как сольфеджио и музыкальная литература. Вот тут-то я впервые ощутил себя севшим не в свои сани. Сейчас объясню. В силу разных обстоятельств я рос довольно стеснительным мальчиком. Заставить себя петь мне было не просто, особенно перед слушателями, особенно, если все почти слушатели были девочками, две-три из которых мне казались симпатичными. Именно так обстояли дела с сольфеджио. Там надо было петь так сказать соло, а в классе были только девочки. Если не считать преподавателя, строгого мужчины лет сорока, я был единственным представителем своего пола. Когда этот преподаватель называл мою фамилию, я заранее трепетал, а когда оказывалось, что мне нужно выйти и пропеть какое-то упражнение, я терялся до такой степени, что не мог выдавить из себя ни звука. В добавок ко всему а плохо писал музыкальные диктанты. В общем уроки сольфеджио мне очень мешали жить и я пользовался любым предлогом, чтобы их не посещать. Частые пропуски лишь усугубляли мое положение, так как я хронически отставал, и если по специальности я успевал довольно хорошо, то  ненавистное сольфеджио портило мою общую оценку и вдобавок сказывалось на настроении. Причем, не только на моем - Марии Моисеевне и моим родителям “вести с полей” не приносили радости. Я как-то перебивался с тройки на четверку с минусом, избегая отчисления - тянул лямку, так сказать. По специальности у меня было твердое “отлично”, что давало  Марии Моисеевне возможность отстаивать меня на педсоветах или как там это тогда называли, но в сумме ничего хорошего не выходило и я в тайне мечтал о тех временах, когда мне не больше не нужно будет заниматься музыкой. Работать серьезно дома я не хотел. Я отлынивал и везжал за счете способностей и хорошего отношения добрейшей моей учительницы, которую, к слову сказать любила и уважала вся школа, как ученики, так и учителя. Это была полноватая и тяжеловатая, немного неуклюжая женщина с живым подвижным, необычно румяным лицом. Ее карие глаза светились добротой и вся она казалось излучала положительную энергию. Присутствие Марии Моисеевны можно было ощутить даже с закрытыми глазами - она освещала все вокруг себя. И несмотря на это, она не была в состоянии увлечь меня за собой, научить любить предмет, который она знала в совершенстве и так хорошо преподавала. 

       Для полноты картины мне следует немного вернуться назад. Как я уже говорил, я мало работал над домашними заданиями по музыке. Меня никто не контролировал. Родители, папа - хирург, мама - врач скорой помощи, пропадали на работе и я был предоставлен самому себе. Но, еще был дедушка, человек очень заинтересованный в моих музыкальных успехах и стремившийся настроить меня на серьезный лад. Он был знаком с известным композитором Игорем Шамо, сын которого был на несколько лет старше меня и тоже обучался игре на фортепьяно. Очевидно в семье композитора были те же трудности с усидчивостью. Но композитор нашел оригинальное решение. По словам моего деда, он привязывал сына к стулу веревкой и тому не оставалось ничего другого как прилежно трудиться. Я не могу поручиться, что это было именно так, но то, что Юрий Шамо стал композитором, как и его отец, и был довольно известен в музыкальных кругах можно легко подтвердить с помощью Интернета. Мои родители не были столь решительно настроены. Веревкой меня не привязывали и занятия музыкой я все же бросил не доучившись совсем немного до окончания семилетки.

    Но я немного забежал вперед. Еще когда я учился в школе-студии, некоторые из моих ровесников начали увлекаться игрой на гитаре. Мой лучший друг Виталик начал давать мне первые уроки. У кого учился он  сам я не знаю, но репертуар его составляли исключительно лагерные песни, а техника основывалась на четырех аккордах именуемых “блатным квадратом”. Секрет этих аккордов мною до сих пор не разгадан - выучив их, можно было аккомпанировать исполнению любой песне из блатного же репертуара. Вполне естественно, что не желая отставать от своих сверстников, я ринулся в овладение гитарой и худо-бедно научился петь и бренчать по струнам. Это увлечение еще больше отдаляло меня от классики. Виталик со своим “блатным квадратом” пользовался успехом и я конечно завидовал его лаврам, достававшимися ему без нудного сольфеджио и музлитературы.Начинался переходный возраст и мне все труднее было тащиться в музыкальную школу. Чтобы мама разрешила мне бросить музыку, я придумал интересный тактический ход. Как говорится, я сделал родителям предложение от которого они не могли отказаться. Дело в том, что в общеобразовательной школе я был “хорошистом”. “Tроек”  у меня не было, но и отличных оценок было меньше половины. И вот я пообещал маме, что если мне разрешат оставить музыку, а смогу сосредоточить все свои силы на учебе и стану отличником. Это был ловкий прием. Дело в том, что родители уже давно догадались, что по стопам сына Шамо я не пойду и музыкальная учеба пригодится исключительно для “общего развития” - никаких практических последствий она иметь не будет. Что же касалось окончания средней школы на все “пятерки”, то в этом был большой смысл в плане продолжения образования в хорошей, читай “математической”, школе, что в дальнейшем опять же откроет мне путь в высшее учебное заведение.

Заглядывая далеко вперед, скажу, что так и получилось. После того как я не окончив седьмой класс по музыке, прекратил занятия у Марии Моисеевны, что безусловно весьма огорчило ее, я как и обещал закончил общеобразовательную восьмилетку со всеми “пятерками”, поступил в математическую школу, а в будущем закончил технический институт и стал инженером, как того и  хотели папа с мамой. Вскоре после того как я бросил музыку, пианино куда-то исчезло из нашей и без того тесной комнаты, в которой мы жили впятером. Дедушка, наверное, повздыхал, но в конце концов смирился.

К игре на музыкальных инструментах я больше не возвращался, если не считать пения под гитару. В дополнение к “блатному квадрату” я выучил еще несколько несложных аккордов и иногда производил впечатление на девушек, когда под аккомпанемент гитары пел популярных бардов на какой-нибудь молодежной вечеринке. Получалось неплохо, особенно, если перед этим удавалось выпить чего-нибудь покрепче, и я почти не стеснялся. 
 

*https://esu.com.ua/article-889021