Корчеватель глава 3-3

Вецлав Рагнавский
   
                «Корчеватель»

            CAPITULO TERCERO. El SOL DE LOS CAIDOS   ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СОЛНЦЕ ПАВШИХ^

                Jugar el sol antes que salga^2

                —1 —
                Дорогие могилы связывают людей больше всего.^3
                Обрезанный лезвием горизонта полог неба провис от тяжести беременных грозою туч, — и навалился душной попоной, лишая всякого желания думать и, тем паче, шевелиться. Подполковник нервничал и злился. Злился, от того, что нервничал, — подобного за ним отродясь не водилось, а его всегдашнему спокойствию мог позавидовать любой из 8000 терракотовых воинов, что и поныне дожидаются своего часа в подземельях провинции Шэньси. Теперь же выходило, что как пресловутый Стенька Разин, размяк от бабы… Ну, коли чуток романтичнее: от нежданно вспыхнувшей заново первой любви. Собственно, на этом романтизму и пи*дец, поскольку дальше пошла такая проза жизни, что впору сериал на НТВ заказывать — ей-богу, их формат! А хуже всего, что обдало его всей этой нервозностью на ночь глядя и никак не отпускало, будто по армейке ведром ледяной воды с утреца — от чего глаз теперь не сомкнуть, похоже, до зари, попеременно ворочаясь, пердя и вздыхая. За настежь распахнутым окном, несмотря на глубокую, вязкую от жары ночь, творилась сущая филармоническая вакханалия: соловьи, солируя, заливались пуще отвязных джазменов в покуренных клубах на ихней 52-й стрит^4. Особенно выделялись двое, громкостью и вычурностью исполняемых партий. Похоже, здесь тоже водились свои Гиллеспи и Колтрейны. Под-ник резким ударом смял подушку и в -надцатый раз повернулся на бок — сей раз левый. Глаза, устало прикрытые редкой шторой подрагивающих ресниц, продолжали видеть её: грудь, шею, губы, глаза… а голос! Бог мой, как же возбуждал её голос! Стоило, обхватив его за плечи, ей впиться в губы сочным, как райский плод, поцелуем и хрипло прошептать на ухо: «Не бойся, милый, кончай в меня», как он пролился так, что на минуту отнялась поясница. Они лежали, обнявшись и молчали. Изредка целовались. Капризно сморщив свой «анимешный» курносый носик, она проворковала: «Ужас, как курить охота! Никак ведь не брошу», — и он покладисто метнулся в круглосуточный, где купил нереально дорогой «Парламент» и бутылку минералки, да ещё пару распродажных бананов, трупными пятнами являвших давно минувшую зрелость. Подумав, добавил коробку апельсинового сока, — опять же, судя по цене, выжатого вручную и прямиком с Мадагаскара. Она с благодарной, немного распущенной улыбкой, приняла из его рук бокал с пахучим, цвета и запаха далёких отсель берегов, оранжем: «Какой же ты умница, Серенький!» (Потеху с отхлёбыванием из куцего, вроде соска с резьбой, горлышка, с обязательным обливанием, фырканьем и чахоточным кашлем, вопреки кинематографическим канонам, решил не затевать.) Шумно, с явным удовольствием отпила соку. После торопливо сорвала целлофан с сигаретной пачки, нервно щёлкнула кастаньетам зажигалки, прикурила и глубоко затянулась. «Ууух, кайфища!» — пробормотала, выпуская вычурное облачко дыма. Под-ник, прихлёбывая «Ессентуки № 14», молча смотрел на неё и улыбался. «Осуждаешь, а, Серенький?» «Да брось, ты барышня взрослая, самая решаешь, что тебе нужно». «И то верно!» — бросила она вдогонку очередному дымному завитку; поискала глазами пепельницу и, не найдя, просто утопила окурок в остатках сока на дне бокала. Сразу закурила 2-ю. Под-ник ждал. Он знавал немало провинциальных барышень и неплохо был осведомлён об их нравах: тяги к сериальному пафосу, увы, не сумели избежать и самые красивые из них. «Серёж, я ведь не зря сказала, что тебя мне Бог послал! Я сейчас в такой, сука, жопе… Прости!» — драматическая пауза последовала с неизбежностью меланхоличных осадков в осеннюю пору. Она вознамерилась было всплакнуть, благо 2-я сигарета оказалась докурена, но, похоже, решила, что рано. И продолжила: «Генку Силантьева помнишь?» — помнил ли он?! Да как, сука, забыть? — ведь тот был числом из тех злодейских, штучных обременений, что обязательно водились в каждой школе города — как домовые в домах купеческой постройки: пара-тройка сорвиголов, сиречь отпетых хулиганов, носителей стародавней, уже исчезающей бациллы «главшпанской» романтики, с обязательной кепкой-восьмиклинкой и финкой с наборной рукоятью, что удивительным образом оказывалась живуча и избирательно прилипчива с приснопамятных времён. Советская власть, отдать ей должное, прилежно, а главное, успешно вычищала сознание граждан на предмет криминальных шалостей посредством недвусмысленной суровости УК: решил х*йнёй пострадать? Твой выбор, дружок, но тогда уж не обессудь — ввалят, как мерину. Однако, понятно, сорняки водились — количеством небольшим, но паскудства изрядного, как без того? Они генетически, то бишь неразрывно были связаны с той самой «накипью людского котла», что неизбежно присутствовала во все времена и в любом сословном винегрете, именованная, ежли верить А. Ф. Кони, в самодержавную пору знатно преуспевшему на ниве судопроизводства, «спиридонами-поворотами»^5. Геннадий Андреевич Силантьев призваньем был как раз из этих. Невысокий, но коренастый, с крепкими плечами и кулаками-болванками, Силый (затем просто Сила), он числился настоящей грозой школы, с особенным удовольствием истязая тех, кому эволюция отказала в крепости духа — а таких находилось в достатке. Под-ник и сам пару раз попадал под «молотки» — самого Силого и его подручных — так проверяли на прочность, а поняв, что характер в наличии, нехотя, с презрительным сплёвыванием вместо многоточия, отстали. К концу 10-го класса Под-ник вовсю готовился к поступлению в училище и во дворе почти не показывался, ежедневно сподобляясь выполнять на турнике лютые «вдвэшные» нормативы и штудируя пособие по физике для поступающих в вузы, с которой было не ахти. Посему лишь факультативно был осведомлён о «подвигах» Силого — разумеется, сплошь криминального свойства. И надо ж так подгадать судьбе-злодейке, что аккурат в день зачисления Под-ника в училище, Силантьеву вынесли 1-й приговор в его жизни, — и, как показали дальнейшие события, отнюдь не последний. За банальный гоп-стоп с бонусовыми люлями (с поддатого мужика, предварительно отпинав, сняли ондатровую шапку и часы «Полёт»), ему и подельнику, столь же криминально одарённому сорванцу, отмеряли 4 года. И как ещё несовершеннолетних, отправили на «малолетку». Там Силый немедленно проявил себя «правильным пацаном», осел в авторитете, а будучи, по исполнении осемнадцати лет, переведённым на «взросляк», отменно состоялся в роли беспередельщика-вышибалы долгов — на большее мозгами не тянул… Правда, 2-я ходка пошла ему сильно на пользу в плане приобретения навыков вожака: откинувшись, незамедлительно сколотил банду отмороженных утырков и принялся кошмарить район, вовсю входя в роль всамделишного гангстера-пахана, благо времена подоспели подходящие — ё*аные 90-е… Тем временем она разминала 3-ю сигарету, обнюхивая и почти воркую с ней в предвкушеньи. Под-ник внутренне содрогнулся, представляя столь концентрированный удар никотина по гортани. А она, вскинув на него бесовские очи, бархатно проговорила: «Знаешь, я опять стихи писать начала, словно предвидела, что появится мой, только мой, слушатель — единственный и любимый!» Он снова содрогнулся, на сей раз от невыносимо мелодраматического посыла, патокой сочащегося из фразы. «И знаешь, получается неплохо», — продолжила она, щёлкая зажигалкой и вкусно затягиваясь, — так мне наш главный литературный критик сказал: мол, ясно видны отблески ахматовских страстей-пожаров!» О том, что, будучи приглашённой тем самым светилом здешнего литнебосклона в ресторан «Одинокий филин», имевшего репутацию места злачного, на приватный ужин в отдельной кабинке, где она покладисто отдрочила тому прямо за столом, решила не сообщать — вечер-то романтический, к чему портить? Развивая тему, она откинула голову оточенным перед зеркалом движением, этаким броском в прорубь через спину; экстатично, немного пугающе, закатила глаза и со странным подвывом, очевидно призванным усилить драматизм произносимого, начала декламировать: «Я надела тёмное платье И монашенки я скромней. Из слоновой кости распятье Над холодной постелью моей. Но огни небывалых оргий Прожигают моё забытье…»^6 — на этом месте Под-ник, необдуманно решивший отхлебнуть из бутылки, дабы хоть как-то потушить огонь тоскливого веселья от немедленно представившейся картины «небывалых оргий», шумно поперхнулся, аки морж, некстати разучившийся плавать, и громко, взахлёб, залаял-закашлялся. «Да ну тебя, Серый, такой момент испортил!» — с неожиданно визгливой злостью отметилась она, враз представ записной красоткой-провинциалкой, привыкшей к почитанью и восторгам, но не терпящей критики — никак! Он, как пресловутый морж ластой, в ответ замахал рукой: «Прости!», давясь от минералки, смеха и жалости к себе — похоже, его снова на*бали. И опять по-крупному. Сгрести бы жопу в горсть (свою, разумеется), да на ходы, чтоб ветер только в ушах посвистывал… Так нет, останется, выслушает всё внимательно, до конца и встрянет, ясень пень, по самые… Как уже было, кстати, — и с ней же. Глядя мимо неё на стену, он словно на экране с дурацким орнаментом, похожим на пропись двоеточий и запятых, без какого-либо напряга увидал себя молодым, честным и храбрым. И беззаветно в неё влюблённым.
                ИСТОРИЯ: «Synchroncity» & Мадера
                1
Осенний ветер норовил спеленать ноги вялыми, но прилипчивыми объятьями палой листвы. Давно скрылся в небесах олимпийский Мишка, и мы уже 4-й год посильно просвещали немытых горных овце*бов, взамен получая гробы, а в скором будущем — героиновый траффик. Страна неуловимо менялась — как ни прискорбно, не в лучшую сторону. Призвав на помощь животноводческую аналогию, невольно тем самым отвесив полупоклон оруэлловской «Звероферме» (как же про те годы и без Pink Floyd?), признаем, что отчизна, подобно огромной свиноматке, опоросилась слишком уж большим потомством — аж 14-тью! — и они, истерзав вчистую сосцы, выпили мать практически досуха. Вдобавок, обленившиеся и обнаглевшие восточно-европейские сателлиты, отнюдь не отказываясь от кормящей длани, норовили вместо благодарности побольнее её цапнуть — в порядке, так сказать, обретения национального самосознания, хранившегося все памятные годы нацисткой оккупации в одном, весьма укромном, но пахучем месте. Внутри же границ, к извечной славянской расхлябанности, что издревле почиталось едва ли не основой самобытности, прибавились вдруг какая-то разночинная словоохотливость и кухонного пошиба говорливость, сделав рефрен Высоцкого «Всё не так, ребята», горячо и повсеместно привечаемым. Это густо замесилось на сарказме травоядных и холопском почитании всего, на чём красовалось надпись «Made in…» — население разом, от мала до велика, единодушно сочло неоспоримым тезис «что мы, кроме галош и танков, ни хрена больше не умеем». Касательно внешних контуров стало нормой вполголоса сетовать на никчемность афганской затеи, с её слабо очерченными перспективами, зато вполне осязаемыми «мальчиками в цинке». Тем самым дипломированные сурки напрочь игнорировали непреложную истину, выпестованную веками, о том, что любая держава, если таковой она вольна предстать остальному, крайне, как правило, недружественному ей миру, за неприкосновенность своих рубежей должна быть готова платить высокую цену. Возведённый на пьедестал мещанский уют, покоившийся на трёх китах: кооперативная квартира, машина с гаражом и дача, под звон складируемого впрок разночинного хрусталя, воцарился в черепках сограждан, вытеснив на задворки все прочие «головоушибательные» чаяния, от поворотов сибирских рек до садов на Марсе. Размягчение мозгов, форсированное сортирного пошиба вольнодумством, незамедлительно проявилось и в музыке — в наиболее востребованной, т. н. «популярной» её части. На смену чеканным ритмам, в избытке представленных на ранних (следуя нумерации, до 5-го — иногда включительно, иногда нет) альбомах Deep Purple, Uriah Heep, Led Zeppelin, Black Sabbath, etc., чей аккомпанемент идеально соответствовал крепко сжатым челюстям мужественных покорителей Арктики и строителей БАМа, явилась лакейская ажитация «нью-вэйв», своим неуёмным бреньканьем услаждавшая слух новоявленных нигилистов в вельветовых «вранглерах» — все эти Blondie. Knack, Boomtown Rats и прочее говно. И конечно же, Police — те шли под номером 1-м, и спасу от них не было нигде! На дискотеках (термин «танцы» канул в Лету окончательно и безвозвратно), в новомодных барах с пахучими коктейлями, на посиделках с одноклассниками и винишком, везде крутили их, обязательно потряхивая в такт головами, добавляя порой экстатичное косоглазие. Мода на «новую волну», с опозданием на год, прибыла, как водится, из Петрополя — рассадника всего нового и тревожно-необычного. Под-ника, более прочих ценившего Rainbow и Pink Floyd, сей факт озадачил до крайности: ну что, скажите, в этом умеренно мелодичном стрекотании можно было расслышать? От чего-то саунд новомодных англичан напоминал кузнечиков, а их Под-ник не любил: сильно уж саранчу напоминали, которую он не любил пуще фашистов. На его вкус, отточенный брутальными аккордами тяжрока, слушалось это, как 100%-я муйня, — так он и высказался однажды на перемене в кругу взыскующих «свежака» одноклассников-меломанов, за что немедленно (правда, гневливым шепотком) был зачислен в ряды «колхозников-ретроградов».       И вскоре случилось так, что Марина Анатольевна, в ту пору «Маринка — зачётная чикса» или «смачная бикса», как величали её невротично вызревающие юнцы, обратила всё ж свой коралловый взор на невысокого, серьёзного и собранного «Серого», когда на уроке физры тот, на фоне болтавшихся сосисками на турнике одноклассников, образцово подтянулся 24 раза (личный рекорд — 27). Физрук Евгений Савельевич, отмеченный печатью на лике рано состарившейся души (не взяли по молодости в сборную) и обременённой излишествами печени, лишь озадаченно крякнул. Кашлянув старорежимно в кулак, молвил: «Удивил, Афанасьев, удивил… я уж думал, вы тут все подряд дохляки-вырожденцы — ан нет! На уроки мои можешь не ходить, годовую тебе вывожу пятёрку!» — гул удивления почище лаврового венка возлёг Под-нику на плечи. И тотчас он заприметил заинтересованный взгляд Маринки — и снова готов был взлететь на перекладину, чтобы сдохнуть там на 45-м иль 48-м разе… Спустя лишь один учебный день, совершая эффектный променад на перемене с невзрачной подружкой-оруженосцем, Маринка чуть отпустила ейный локоток и, игнорируя жалостливый взгляд брошенной собачки, поровнявшись с Под-ником, нежно проворковала: «Серёженька (он тотчас подумал, что упадёт и больше не встанет), я слышала, ты музыкой вроде увлекаешься... (вздох ангела) Пласт «Полис» не достанешь записать? Очень меня этим обяжешь». Разумеется, произнесть что-то вроде «да на эту лажу жалко время тратить» или хрестоматийное «видал я их в гробу, в белых тапочках», Под-ник и не помыслил. Напротив, судорожно кивнув головой, словно та начала отделяться под ножом гильотины, он с шершавой сиплостью, не выходя из образа «серьёзного парня», скупо молвил: «Попробую, раз просишь». И столько стародавней, рыцарской отваги и готовности напороться на вражеский меч было в хриплой интонации парня, что Маринка, чутьём созревающей роковой красотки распознавшая готовность на всё ради неё, взмахом пушистых ресниц благословила его…   
                2
Под-ник точно знал, к кому обратиться. В доме напротив проживал некто Женька-Пират, личность многосторонняя и интересная, поскольку по роду занятий был фарцовщиком средней руки, по-старорежимному — прощелыгой. Прозвище своё Женёк заработал лет в 12, когда, будучи обычным шалопаем со «Скобы», в компании таких же оболтусов, о прохладной тишине коридоров Академии наук даже во сне не помышлявших, шлялся по стройкам, коих в пору застоя водилось в достатке — то очередной Дом какого-нибудь творчества возводили, то бассейн, а то, глядишь, и целый новый микрорайон. Там они страдали всякой фигнёй, в топе списке которой значилось взрывание карбида, водившегося на стройке в количестве достаточном, — главное, было знать, где стырить вовремя, когда сварщики похмелялись иль обедали. Суть процесса была изысканно проста, но чертовски эффективна: в бутылку, желательно «бомбу» из-под вина объёмом 0,8 л., заливалось воды в треть, запихивалось по максимуму салфеток, предусмотрительно стыренных в школьной столовке, но так, чтоб нижние воды не касались, а с самого верху укладывалось несколько кусочков опасно вонявшего грядущим приключением карбида. Бутылка закупоривалась и переворачивалась вверх дном, удерживаемая по бокам двумя заранее припасёнными кирпичами. Далее требовалось делать ноги по максимуму, на зависть кенийским спринтерам. А вот с этим у Женька однажды случилась заминка: он не вовремя споткнулся, а вскочив на ноги снова, не удержался и обернулся глянуть на «боеприпас» — тут-то и рвануло. На его долю досталось всего 2 осколка, но и того хватило с избытком: 1-й расхреначил щёку чуть ли не до кости, а 2-й ударил точно в правый глаз, и тот вытек ещё до приезда «скорой». Вот так Женёк, обзаведясь шикарным шрамом на полрожи и чёрной повязкой, стал Пиратом — ни дать, ни взять, юнга с корсарского брига после знатного абордажа. Никогда не унывавший, ценивший забористую шутку, лёгкий на ногу и прирождённый аферюга, получив пожизненную 3-ю группу инвалидности, а в 18 «белый билет», Женёк быстро осознал, что Родине он на х*й не нужен, а посему угрём проскользнул, а затем уверенно обосновался в самой гуще петропольской фарцы, промышляя всем, что было наиболее дорого в ту пору советскому гражданину: импортной аппаратурой, фирменными «пластами», заграничным шмотьём и отечественными, но крайне востребованными книгами — от Стругацких Брозерс до Мориса Дрюона. Вопреки намечавшемуся во внешности стереотипу, в музыке Женёк жаловал не стародавних The Pirates, а забористых, дюже востребованных тогда Foreigner, равно как и в литературе вместо Стивенсона отдавал предпочтение Роджеру Желязны, уверенно входившего в моду у избранных. Категорически исключив нытьё касательно собственного увечья, как занятия заведомо безрезультативного, Пират пил жизнь из полного стакана: летом гонял на байдарке по Ладоге; демонстративно скинув футболку в «облипон» (чёрная, с белой надписью по диагонали BAD CO.^7), возносился на дворовый турник, весь перевитый жгутами мышц и сухожилий, берясь хреначить невесть сколько раз подъём переворотом, а зимой носился на лыжах по «Финке», положив на мороз и вьюгу. Кстати, на турнике он и заприметил Под-ника, с явным одобрением глядя на «мелкого», упрямо преодолевающего земное притяжение и слабость мышц, снизойдя (а был он старше лет на 6, не меньше), до доброжелательного: «Гуд, малой, вери гуд! Верной дорогой шагаешь, камрад!» Удивительно, но в личной жизни Пират слыл отнюдь не монахом: выспренние «бальзаковки» с Петроградки, навещавшие его «флэтуху» на предмет обзаведенья бархатными жилетками, ботфортами до колен и поэзией Серебряного века, находили внешность толкача «интригующе-порочной» и вовсю с ним флиртовали. А доведённые до отчаяния и муаровых галлюцинацией ограниченной дееспособностью супругов в постели, с «рафаэлевским» всплескиванием ухоженных дланей отдавались ему после пары стопок «Амаретто» на роскошном «траходроме» (ГДР-овская двуспальная тахта), где с изумлением узнавали, что секс, оказывается, может длиться куда более 3-х минут, а особо взыскующие умудрялись впервые в жизни кончить — с веером брызг и воплями наслаждения — прям, как в куртуазных романах…     А ныне, обрастя финансовым жирком удачных коммерций и приобретя барственную снисходительность во взгляде, Женёк предпочитал, а порой, серчая, настаивал, чтоб дворовая шпана субординацию блюла и именовала его по имени-отчеству: Евгением Станиславовичем, не иначе; кроме того, посредством частоты запинаний при произнесении отчества выяснялась лингвистическая полноценность собеседника. И за Полис обращаться следовало к нему, великому и ужасному — единственному на районе владельцу оригиналов наимоднейших «свежаков». О том, что подобные Пирату персонажи изготавливались не без скромного посредничества потусторонних сил, Под-ник, в силу слабости эзотерических познаний (вернее, полного отсутствия таковых), даже не подозревал. Заслышав просительные интонации той искренности и силы, за которыми скрывается готовность на всё, Пират алчно сверкнул единственным глазом. 2-й, будь он целым под повязкой, надо полагать, сверкнул бы тоже, но его там не было. Выслушав просьбу полностью, не перебивая, Женёк кровожадно (сущий пират, ей богу!) ухмыльнулся: «Пооо-лиссс… паанимаю, чётким чиксам положняк заходит!» — продемонстрировал он, вслед за оскалом, уверенное знание конъектуры сегодняшнего дня. — Но свободных пластов нема, разлетаются, как чебуреки лохам на Невском!» Под-ник, разочарованный столь быстрым отказом, еле слышно пробормотал: «Да мне бы всего на день, девчонке перекатать!» «Оба на, на пару дней! Секи, юнат: на пару часов ухватить пиплам за счастье, а тебе на целый день нулёвый пласт? Нее, камрад, надобно чего-нибудь достойное взамен предложить… душу, например!» Под-ник, юмора не оценив (а был ли то юмор вообще?), замолчал, сосредоточенно изучая затейливые локоны синтетических шнурков на кроссах собеседника. Пора было отваливать. Но тут, шурша раздвигаемой листвой, явился змей: «Короче, есть, в принципе, вариант… а ты уже сам решай, — Пират выдержал роскошную, не единожды апробированную паузу, и продолжил: малёха криминала, признаю, но всех дел — на шухере постоять. И всё.» — радушно распахнутый капкан дожидался согласного кивка сурка-Серёги. «Ага, годится. Вижу, малой ты правильный! — и далее с воодушевлением опытного искусителя продолжил: Посечёшь поляну, полчаса на атасе, пока хлопцы тихонько Дом творчества обнесут, — и аллез, свою чиксу наповал уложишь, нулёвый «Синхронсити» тебе призом, их последний альбом, хрен где достанешь, а ты — оба-на, как Эмиль Кио зайца из цилиндра!» Эхо роскошного предложения неторопливо съёживалось в воздухе, щекоча ноздри запахом озона, настолько заманчиво всё прозвучало. И под занавес Пират грамотно подытожил: «Короче, чё без толку тереть, время тратить… Завтра вечерком часам к семи подгребай ко мне на флэт… если тебе действительно пласт нужен». Безупречно взятая в финале «ля» прояснила: аудиенция окончена, далее — милости просим на эшафот.
                3
К указанному часу Под-ник, конечно, явился. Супротив ожидания, серой в подъезде не воняло, а лифт не падал бесконечно в преисподнюю, как в фильме, где Де Ниро катал яйца, а Микки Рурку вырезали сердце^8, напротив, вполне бодренько устремился на 5-й этаж. Аккуратно тронутый звонок заливистой трелью продублировал незабвенных «Песняров» — «Где же моя, темноглазая, где, в Вологде-де-де…» — вполне ожидалось, что явится мужик в косоворотке, со связкою баранок на шее и предложит чаю. Вместо этого, после трёхкратного щёлканья запоров, в распахнутой двери обозначился сам хозяин — в отпадном вельветовом жакете, в тон ему вельветовой наглазной повязке, а за ним, в сумерках прихожей, полукругом, замерла троица, весьма заметная на районе своим отчаянным пох*измом: Игнат, Гога и Вован. Все трое были примерно одних годов, одинаково «пацанских» воззрений на жизнь, — в следствие чего с судьбами, объединёнными столь уныло-предсказуемым криминальным знаменателем, что не годились даже для завалящего киносценария на НТВ, где подобных, что карасей в пруду — не протолкнуться. Пират сделал широкий замах рукой, что вкупе с кривой ухмылкой означало, похоже, приглашение в клуб избранных, на деле бывших обыкновенными городскими отщепенцами, чьё единственное призвание — уплотнить вскорости ряды питерских маргиналов, с непременным укладыванием их убогих формуляров в братскую могилу картотеки местного РОВД. Подле хозяйских ног, текуче изгибаясь, тёрлась кошка, окрасом, позаимствованным у черепахи, в надежде получить ещё одну порцию куриных потрохов. Но нетерпеливый полупинок хозяина обнулил все её чаяния, и, недовольно мяукнув, она прыжком взметнулась ему на руки, а оттуда, с какой-то потусторонней грацией, перебралась и улеглась на плечи. Пират незамедлительно стал похож на венецианского доджа в мантии с воротником черепаховой масти, в окружении верных клевретов, готовых на всё — подвиг иль подлость, неважно — лишь бы платили золотом. То, верно, сказывался Проспер Мериме с текстами, забитыми романтикой под завязку. После обязательных рукопожатий Пират взял слово, исчерпывающе кратко обрисовав задачу. Из сказанного выходило, что его давнему знакомому Михасю, известному на районе подвижнику в сфере культурного досуга/отдыха, сиречь танцев, а по-современному ежли — диск-жокею, организатору дискотек, для придания проводимым мероприятиям уровня, готового поспорить с ночными, раз в году, телеэфирами «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» с их блестками, зеркальными шарами и разноцветием огней, до зарезу был нужен большой красный фонарь, потому что без световых эффектов нынче просто никак — при приглушённой люстре только колхозники потные под свою заезженную «Калифорнию» топчутся да обжимаются. Продвинутому студенчеству, помимо наимоднейших ритмов (тут оратор многозначительно кашлянул, давая понять, что с этим, благодаря его стараниям, проблем, ясен хрен, никаких), подавай ещё и размноженное мигание фонарей, разумеется, разноцветных. А с этим, бл*ха, заминка. Имевшиеся в наличии две вручную раскрашенные «противотуманки» и разнокалиберные ёлочные гирлянды, смотрелись, хрен ли там, отчётливо убого. В этом месте Гога, широченно улыбнувшись, не от того, что с рождения был смешливым, а для демонстрации слаженных из медицинского рондоля, весьма смахивающего даже вблизи на золото, 2-х коронок на резцах — «фикс», коли по-пацански, поскрёбывая черняво ощетинившийся подбородок (сказывали, в родне у него значились грузины с рынка), резонно вставил: «Так чё, по ходу, светофор сп*дим?» — компаньоны слаженно заржали, оценив масштаб предложения. Но додж ленивой дланью отмахнулся: уймись, убогий, — и продолжил. Так вот, требовался зачётный «светильник», мощный и тревожно-зовущий, аки маяк в бурю. И надо же, подходящий вариант сыскался, и не за семью морями, как в е*анутой сказке, а здесь, неподалёку, в Доме творчества инвалидов, коли точнее, в фотокружке, где эти бедолаги проявляли свои неказисты фотоэтюды под светом оного фонаря — охренительно-красного, чей магически-потусторонний свет, вкупе с хитами Блонди, Кнэк и Полис сделает дискачи Михася самыми заметными в сумерках петропольской ойкумены — в масштабах родной Петроградки, точно. Короче, делюга проще простого: выставить оконное стекло и вынести главный артефакт, остальное желательно не трогать, чтоб при последующей реализации не засветиться (какая игра слов!), ферштейн? Песочный хруст (то Гога опять поскрёб подбородок), выдал нешутейную работу мысли: «Лисн, Пайрэт! (Гога учился в мореходке на моториста портовых буксиров и мнил себя в будущем полноценным мореплавателем, для которого английский — 2-й родной, как бы), похоже, не на ту могилку ты присел поплакать (выдающая образность речевых оборотов досталась Гоге в наследство от дяди, родного брата матушки, известного на зонах, от Гатчины до Мордовии, сказителя, сделавшего из банального умения «тиснуть» рассказ вполне хлебную долю, позволявшую все 3 ходки вволю чифирить, не особо ломаться на работе и ужинать салом), убогих обносить — не пацанская это тема, мутноватая, что придонная соляра в баке!» Пират вспыхнул зло и резко: «Чего? Да ты хоть вкуриваешь, за чё втирать взялся? У них там, в мафии этой инвалидной, горбун за главного — чисто для справки. Так вот, мой дядька с ним разок в Пушкарскую баню попал, совпало просто. И как горбун трусняк снял, тихо стало, что в морге — у него ялдак чуть ли не до пола, а золупа с кулак, — дядька с тазиком так, ох*евший, и просидел, позабыв, зачем пришёл…». Воцарилось молчание — похоже, изумились все, включая кошку. «Ну, это может только у горбатых… у остальных х*и нормальные, поменьше», — неуверенно, просто предполагая, нарушил тишину Вован. Но идиотизма этой фразы хватило, чтобы сработать детонатором: Пират внезапно сморщился, как от съеденного целиком лимона, сверкнул единственным глазом на зависть искомому фонарю и гаркнул: «Харе, б*я, трепаться, — кошка, выгнувшись испуганной аркой, сиганула на пол, душевно деранув когтями хозяйские плечи. — Сука! Задача ясна? Так съ*бали по рабочим местам, пока я вас в окрошку, даунов, шинковать не начал!» — и повернулся, пылая праведным гневом, к стене, где угрожающе-тусклым перекрестием повисли два абордажных топора, — ну, или как их представлял себе слесарь с «Северо-Западного» завода Дементьев А. П., живший этажом ниже. Общественность распознала в интонациях всамделишную угрозу и бодро двинула на выход, а Под-ник мельком, но всё ж успел подивиться, насколько в этом городе всё пропитано вождизмом — по самые, мать их, Ростральные колонны…
                4
На удивление, всё вышло аккуратно и тихо — никакого абордажу. Под-ник, подняв воротник болоньевой куртки и втянув голову в плечи, кляня себя за опрометчивое следование уличным канонам с их игнорированием головных уборов, под пронизывающим ветром тихо сожалел об оставленной на вешалке вязаной шапчонке. Улица, явно подыгрывая ночным татям, словно вымерла. Правда, нарисовался некий типок: прикурив, остановился и взялся таращиться на одиноко слонявшегося взад-вперёд под окнами ДК Под-ника, но тот вскинул голову, расправил плечи и вызывающе глянул на любопытствующего: мол, х*ля надо, земеля? Типок тотчас сгинул, ибо наверняка знал, чем Скоба отлична от прочих городских артерий — вслед за стукачами и пидорасами, тут особенно не жаловали чересчур любознательных, — превентивный «в табельник» значился вполне в духе здешних устоев, ежели не по делу зырить. Наконец, пыхтя и умеренно матерясь, из окна полезли компаньоны: Гога, спрыгнув на асфальт, бережно, как младенца из люльки, принял на поднятые руки тот самый фонарь, размером с приличный короб и шнуром-кабелем с вилкой, болтавшимся наподобие хвоста у гоголевского чёрта. Повернувшись к сторожевому, он вопросительно дёрнул щетиной и негромко спросил: «Как тут, тихо?» Под-ник непроизвольно ответил в тон фольклору потомка грузин: «Как на кладбище!» — сообщить о недавнем субъекте, что таращился, а потом бесследно исчез, ему и в голову не пришло. Следом приземлился Игнат, прямо с сеткой, набитой неведомой контрибуцией, а завершил десант Вован, премного довольный тем, что удачливо отыскал заныканный свежеотпечатанный тираж фотографий с голыми бабами — инвалиды тоже были не прочь подшабашить. Переходя улицу, Гога вполголоса, но нецензурно, отчитывал Вована за излишнюю инициативность, привнося в слышанные вроде бы с детства фонемы дивные образность и музыкальность, что присущи лишь грузинам, которых угораздило родиться на берегах Невы. Заодно, находясь позади, он норовил пнуть оппонента побольнее, находя вербальное воздействие очевидно недостаточным. Вован, не сбавляя шагу, уворачивался, изящно виляя задом, — выглядело комично, что и говорить. «Бременские музыканты, да и только», — мелькнуло в голове у замыкавшего шествие Под-ника, начинавшего томиться предчувствием не самого свежего толка. Тут Гога обернулся, блеснул в конусе уличного фонаря псевдозолотыми зубами и махнул ему: сваливай, на сегодня аллез! Как и было обещано, Под-ник заполучил Полис до следующего вечера. Диск оказался действительно новым, с яркой, поразительно чёткой полиграфией, обморочно пахнувшей чем-то пряным и сочно нездешним. В довесок альбому он запасся бутылкой настоящей крымской «Мадеры», стоявшей у бабки в платяному шкафу для какого-то, видимо, совсем уж изрядного случая. Но Под-ник вполне резонно решил, что у основательно тронутой временем старухи, начинавшей заговариваться и молчать невпопад, пережившей комсомольские стройки 30-х и эвакуацию в 42-м, всё лучшее давно случилось, а вот у него только начиналось, — и мадеру попросту сп*здил. А всё потому, что Маринка, оттопырив нижнюю губку на манер, подсмотренный в «Советском экране» у Констанции Бонасьё^, озвучила пожелание: хочу, говорит, пригубить того самого вина, что на оргиях рекой лилось… Уже в пору нежного девичества в ней намечалась порочная тяга к богемной фривольности — со всей сопутствующей атрибутикой. Хорошо хоть, о кокаине тогда слыхом не слыхивали, а то бы и его затребовала, как пить дать! Пришлось бы, с физиономией, в «зебру» раскрашенной, как у Шварца в «Хищнике», в Колумбию смотаться. У самого же Под-ника к мадере отношение было настороженно-неприязненное. Во-первых, цена (он глянул в отделе «Марочные вина»): 5 руб. 40 коп. — это ж в лёгкую целый ящик охренительно вкусного лимонада «Крем-сода», желтоватого, типа шампанского и дразняще-шипучего, сладкими иголочками выстилавшего горло после основательного глотка! Во-вторых, из наспех прочитанного (пока родаки не отобрали, как преждевременный для подростка, — да вы, родители, видели б мой стояк по утрам!) романа В. Пикуля «Нечистая сила», он узнал, что Григорий Распутин из вин более всего жаловал «мадерцу», так он его именовал. И засело в голове это словцо, отдающее каким-то потным вожделением и влажными, похотливыми губами развратного старика, а от того ещё более противного. Отец, кстати, истовый поклонник Салтыкова-Щедрина, проштудировавший все 10 (!) томов его собрания сочинений, Пикуля настоящим писателем считать отказывался наотрез, иронично величая «бойкописцем», — почему, хрен его знает… Целых четверть часа Маринка разглядывала конверт пластинки, ахая и восторгаясь: «Ух ты, Серенький, да он прям новый!» — «Да, пласт нулёвый, еле выпросил на запись. Но Пират чутка меня уважает, поэтому на день дал», — на чём зиждилось внезапное уважение кондового барыги, Под-ник распространяться не стал — ни к чему… Уверенно заправив ленту в зажим катушки, он нажал паузу и режим «запись», чтобы настроить стрелочный индикатор магнитофона «Астра-209», что родаки подарили Маринке на 16 лет. Довеском к паспорту, значит. «На 19-й писать будешь? — повернувшись к девушке, спросил он. — А на какой лучше? — Ну, с пласта на 19-й скорости сам бог велел, — рассудительно ответствовал Под-ник. Изящно кивнув точёным подбородком (в точности, как у глазастой медсестры из японского порно-комикса, что за рубль брался в аренду и под которой дрочилось до изнеможения), она согласилась: валяй!» Шла 3-я песня (хрень полная, ежели на чистоту!), и Под-ник кашлянув, интригующе приподнял пакет. «Чего там, Серенький?» Увидав бутылку всамделишней «Мадеры», Маринка вспыхнула охренительно шедшим ей румянцем (а что, скажите, ей не шло?) и всплеснула руками: «Ах, Серёженька, ты прям Д’Артаньян!» — Под-ник внутренне сморщился: далась ей эта челядь гасконская! Резвой ланью девушка метнулась на кухню, громыхнула в 2 аккорда выдвижным ящиком, и вернулась, сияя, как жрица с вынутым сердцем в руке, только то был штопор. «На, открывай, а я фужеры достану!» Под-ник, поняв, что как в песне Высоцкого, «не удалось отвертеться», задумчиво принял инструментарий в руки. «Слушай, тут ещё нож нужен, верхушку срезать (разок видел, как отец на очередном застолье откупоривал подаренное грузинское вино)!» «Ага!» — снова вихрь из ног и джинсовой юбки, те же два аккорда «выдвинули-задвинули», и омертвело тупой, не в пример точенными отцом в их доме, ножик оказался в его руке, — тотчас охнуло что-то в груди от секундного ощущения тепла её пальцев. Провозился он долго. Маринка сначала исполнила номер «из кабаре», как она это назвала, аккомпанируя себе слегка ударяемыми друг о друга бокалам и довольно вульгарно виляя бёдрами; Под-ник поморщился опять — увиденное откровенно смутило своей низкосортностью, но тут она присела на палас рядом с ним, выдыхающим чертовское напряжение по-самурайски, через нос, и поворковала: «Ну скоро, Серенький?» — он немедленно возликовал и выдернул треклятую пробку — чпок! Немедленно пошла волна терпкого, сладкого винного аромата — ощутимо пахнуло корчмой. Невозмутимо держа локоть на излёте, он наполнил бокалы. Маринкины глаза, ликующе, сверкали в предвкушении возлияния, как обязательной увертюры к оргии — что это такое на самом деле, она представляла себе слабо, но кровь будоражило почище поцелуев «взасос» с Олегом Куприяновым, старше её на 3 года и учившимся в техникуме на машиниста тепловоза, красавчика и распи*дяя, владельца мотоцикла «Чезет-350», что делало его недосягаемым для большинства пацанов по части успеха средь прежде времени созревших девиц. Отпив, Под-ник сморщился уже явно — ему откровенно «не зашло», а вот Маринка осушила фужер, не отрываясь: «Ещё, сударь!» — отважно подставляя посуду для новой порции «Мадеры»… Плёнка, давно закончившись, сучила ракордом, аки дворняжка хвостом, постукивая по крышке лентопротяжки — автостоп на долбанной «Астре» скончался, не успев себя толком проявить. Но щёлканье это слышалось где-то вдалеке, метрономным фоном оттеняя бухающее барабаном-бочкой сердце, готовое смять своим напором сдерживающие его рёбра, — так невыносимо чувственно и прекрасно оказалось попробовать на вкус её губы! Он скользил своими по их атласу, забывая всё, даже дышать, — вдыхал, упиваясь, тревожный и порочный запах сформировавшейся барышни, употребившей, к тому же, больше полбутылки основательно креплёного… Упругая девичья грудь, прижимаясь, волновала до судорог, и он позволил себе нежно взять её «щепотью», но тут Маринка оттолкнула его, асинхронно махая руками. «Отвалиии, целуешься, иик, как школьник… ох, ****ь…» — коварная «Мадера» начала действовать, и девушка пьянела на глазах. Дёрнув плечами в рвотном рефлексе, она зажала рот рукой и рванула в ванную… Маринкин подъезд он покидал в изрядном смятении чувств, поминутно чертыхаясь: попеременно нести нежно прижимаемый подмышкой дорогущий «пласт», а в другой пакет с опорожненной винной тарой оказалось сущим геморроем. Кроме того, впервые обозначилась неслабая изжога. Минуло 2 недели, и происшедшее стало забываться. Не забылось только вдруг некрасиво перекосившееся лицо Маринки, когда улыбчиво отозвав его «на пару словечек»   
А к майским праздникам Police уже не вспоминали. Всем было вынь да положь  A-Ha и Joy Division.               
 


Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля.

Ко дню сегодняшнему Силый основательно поистаскался: три отсидки, в паузах между ними кокс, бухло и девки, — и если раньше он просто не отличался красотой, то теперь, сгорбившийся и поседевший, таская злое, обрюзглое лицо, напоминал пасквильный персонаж очередного, не особо удачного продолжения саги о похождениях гномов за кольцом.

Определившись с его ролью агнца на закланье, они просто накинулись друг на друга, слившись во взаимостремлении плоти, — настолько упоительном, что Под-ник обрёл себя лишь под утро… И многое можно было бы начертать на сей счёт, натужно выдумывая и потно вожделея, но чего стоят все эти словеса рядом с исчерпывающим четверостишьем расстрелянного между делом испанца: «…И лучшей в мире дорогой, до первой утренней птицы, меня этой ночью мчала атласная кобылица…». Ф. Г. Лорке «Неверная жена»
Гудящим набатом в голове воцарился хаос из невыплаканных слёз и непрочитанных молитв, заполнив сознание, как битум, с липким избытком. 

Под-ник понимал, что умрёт непросто. Упыри толк в пытках явно знавали, а за убиенного главаря спрос с него будет жестокий — со сдиранием кожи и прижиганием паяльной лампой… Легко вспрыгнув на парапет крыши, он на секунду обернулся, небрежно мазнув взглядом искажённые злобой рожи бандитов, спешивших к нему. Повернулся и за неимением коньяка, глотнул ветра. Раскинув руки, торопясь, чтоб не схватили, улыбаясь, прошептал: «Ну, Марина Анатольевна, похоже, скоро свидимся!» — и сделал шаг в пустоту.
                — 2 —
                Блаженны те, в чьих рукавах ветер…
«Ну что, положил аспида?» — саркастичный тон вкупе с сутенёрским прищуром давали понять, что прежний Казанцев вернулся: ироничный старпёр, битый жизнью и еденный молью, со старообрядческими позывами в устной речи. «Да хрен там! Мохнорылый из правильной волыны пальнул, еле увернулся… вот, пульку подобрал, глянь, мож бьётся где пистолетик-то?» (Волгин знал о склонности эксперта сумерничать с термосом чая с 1/5 коньяка на объём и печальными неграми в наушниках, шерстя базу на предмет совпадений, что не единожды давало оглушительный результат с раскрытием дел, дотоле считавшихся безнадёжными «глухарями»)  Казанцев довольно ухмыльнулся, принимая мятую от ударов по бетону пулю, жёстко при этом произнеся: «Обязательно, Костя, гляну… мы их, сук, из-под земли откопаем… и обратно зароем — навсегда!» — так быстро, а главное, незаметно, рядом с остывающим телом Оленьки, оба снова стали обычными петропольским сыскарями со стажем, чьё призванье — разгребать эту неизбывную кучу навоза, что с непостижимой иронией свыше зовётся жизнью. И без какой-либо позы иль нарочитой статичности замерли они часовыми в той самой погребальной тишине, когда душа упокоившейся, превозмогши, наконец, телесные путы, устремилась ввысь, подобно лучу света: «…И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских врат, Причастный тайнам, — плакал ребёнок, О том, что никто не придёт назад.»^
У нас, у русских, ведь как: высшая правда, высший судия, пред которым все меркнут. «Кто богу не грешен царю не виноват», — так вот, никак по-другому. 
                — 3 —
Медный оклад заката, окаймив пейзаж, придал ему тусклый иконный лоск, навязчивый и отчасти фальшивый. В правом углу горизонта не хватало чахлой лампады.Под-ник закурил 2-ю, совершенно не задумываясь над тем, как легко он снова начал курить — будто и не было в помине 11-ти лет стоического воздержания от табака.    
…что слава Господня в том, чтобы скрыть, а человечья — сыскать. В. Набоков
Прошлое — единственный рай, из которого человек не может быть изгнан. Жан-Поль Рихтер.

Опрокинутые маяки нашей памяти, /обманывающие/ искажённым светом заливающие вымышленные ландшафты, — всё будет, да не так, совсем не так…
      Caesarem licet standem mori Цезарю дано показать, как надо умирать
Пускай умру — печали мало, одно страшит мой ум больной, чтобы и смерть не разыграла обидной шутки надо мной. Добролюбов
Несть человек, аще поживёт и не согрешит. Ты один кроме греха…
Citta dolente (итал.) — поэтическое обозначение ада, употребляется в значении «тюрьма»
Nolite flere, non est  mortus, sed dormit (лат.) — не плачьте — он не умер, он только спит.
Per la bocca de su herida  — кричать устами своей раны (исп. Поговорка)
The rest is silence — «дальнейшее /дальше/ — молчание /тишина)» — последние слова Гамлета
Я с ним знаком: то в самом деле прел… — Гамлет в пре. М. Лозинского               
Прям бусидо у Толстого: В человеке вообще нет ничего цельного. Он роковым образом осуждён на раздвоение: если в нём побеждает скот, то это нравственная смерть; если побеждает человеческое в лучшем смысле слова, то эта победа часто сопровождается таким презрением к самому себе и отчаянием за других, что почти неизбежна смерть, и притом очень часто от собственной руки. сказки Laboule “Contes poure entendre lebout…” сказки, которые следует слушать стоя
Христос имеет множество слуг, но мало последователей
…можно скорбеть, если к тому есть повод, лишь об оставшихся, а не об умерших
Толстой (из письма А. Ф. Кони) но считаю бесполезным и нехорошим учтиво просить о том, чтобы люди не ели других людей
Noblese oblige (Благородство/положение обязывает (фр.)
«Мама, это человек или нарочно?» Александр Николаевич Апухтин, болезненно тучный, с немой, нескончаемой драмой в глазах. 

                Примечания:
                ^ в названии главы обыгрывается цитата из романа Оноре де Бальзака «Поиски абсолюта» от 1834 г. : «Слава — солнце мёртвых»;
                ^2
                ^3 Н. Гумилёв, эссе «Наследие акмеизма и символизма»; ^4 улица ^5 так в царской России 19-го века называли воров-рецидивистов; ^6 стихи взяты из 4-го «американского» романа (пер. С. Ильина) В. Набокова «Пнин», где их читает бывшая жена главного героя; ^7 репринт дизайна конверта одноимённого дебютного альбома английской группы Bad Company от 1974 г.; ^8 безусловный киношедевр Алана Паркера, фильм «Сердце ангела»; ^9 имеется ввиду фото актрисы Ирины Алфёровой, сыгравшей Констанцию Буонасье в3-хсерийном фильме режиссёра Юнгвальд-Хилькевича «Три мушкетёра», имевшем в СССР бешеный успех;