Сеятель. Часть 2 Последний горизонт. Глава 18

Тюрьма

Выдох.
Аз так давно находился в этом месте, что уже и не помнил, как оказался здесь впервые.
 
Он помнил, как, дрожа от холода, заставил себя раздеться и лечь в Капсул.
Вроде бы ещё был какой-то протяжный звук, похожий на механический вой, а дальше он уже не помнил.
 
Чтобы не свихнуться, Аз принял для себя одно правило — начинать беседу с собственным «я» ещё до полного пробуждения.
Вот и в этот раз он продолжил этот странный диалог.
Всё равно других собеседников у него не было.
 
В эту явь его тюрьма предстала чем-то иным, нежели во все предыдущие пробуждения, что, кстати, не стало для него неожиданностью.
 
Он уже привык к тому, что каждый раз находил себя в новом месте.
Неизменным оставалось одно — это была тюрьма.
 
В этой неволе не было привычных для таких мрачных мест решёток, надзирателей и нар, не было вообще ничего из человеческого мира.
Однозначным фактом было то, что это место находилось где-то далеко от Земли — в этом Аз был убеждён.
В остальном он не имел ни малейшего представления, где именно сейчас находится и есть ли у него хотя бы малейший шанс вырваться.
 
Его тюрьма казалась прочной, но очень изменчивой структурой.
Где-то в её глубине, как в коконе, находился он — единственный узник, окружённый иллюзорными картинами.

Здесь не существовало «сегодня», «завтра» или «вчера», было только «сейчас». Оно выражалось в постоянно меняющейся действительности. Кроме него внутри этого кокона не было ничего.

За эластичными границами бушевала стихия.
И над, и под ним происходило какое-то буйство.
Аз наблюдал это сквозь полупрозрачные стены.

Надо сразу заметить, что это была единственная его привилегия здесь.
Какая-то тянущаяся структура скатывалась и размазывалась, образуя вокруг Аза полупрозрачный пузырь.
Она принимала то густую, то жидкую форму, то вовсе превращалась в эфир.
Всё окружавшее его являлось частью этой стихии.

Аз снова подумал о невообразимости происходящего, о том, как в его жизни все сложилось странно и неправильно, о шагах, поступках и обстоятельствах, обрёкших его на заточение. В который раз он помянул недобрым словом обманщика Бергли, уговорившего его сесть в треклятый Капсул.

Здесь не было ничего похожего на земное, разве что гравитация... И то у Аза к ней были большие вопросы, потому что внутри этого кокона она периодически меняла векторы притяжения, а временами отсутствовала вовсе.
«Где я нахожусь?» — спрашивал он себя в тысячный раз и кроме как «одному богу известно» ответов не находил.
 
Аз прислушался.

Ни звука... Только биение его собственного сердца нарушало тишину.

Также нужно добавить, что в прошлые пробуждения его тюрьма, к примеру, являла собой куб с обтекаемыми углами и неровными сторонами.
А до того представляла собой призму, ещё раньше была чем-то вроде огромной гантели.
В тот раз пленнику пришлось ползти, так как, пробудившись, он оказался зажатым в узкой и длинной трубе между двумя огромными шарами.
Шары к тому же то сходились, то расходились между собой, увлекая и перекручивая концы этой трубы.
 
А ещё были тягучий, как карамель, конус и пористая пирамида, вершина которой в конце концов опустилась Азу на голову.
Тогда, замурованный в этом пространстве, он испытал облегчение, надеясь, что терзаниям и мучениям пришёл конец.
Аз был уверен, что умирает, а на деле всего-навсего отключился.
Нет, здесь он не спал, его «отключения» нельзя было назвать сном, скорее провалами между бодрствованием.
А когда очнулся, увидел вокруг себя новую иллюзию, но определённо остававшуюся его тюрьмой.
 
Аз припомнил десятка два самых ярких преобразований его места заключения, а ещё осмыслил одну «очевидную невероятность».
 
Находясь здесь, он, без сомнения, тратил энергию, но организм не испытывал ни жажды, ни голода.
Помимо этого, его не беспокоила рана — её попросту не было, а остался лишь маленький шрам.
Также отсутствовали и другие естественные физиологические потребности.
 
Его тюрьма покачнулась, дав ему полное ощущение того, что он пьян или, как матрос во время шторма, испытывает качку.
Так здесь случалось перед тем, как гравитация меняла свой прежний вектор или же покидала кокон вовсе.
 
Как матрос на палубе, Аз поднялся в полный рост, расставил ноги и принялся балансировать, но это не помогло.
Тогда он лёг на спину и тут же обнаружил в условном верху что-то похожее на окаймлённое некоей горловиной отверстие.
Во всяком случае, так он придумал себе.
Уже скоро горловина напомнила ему ту самую галактическую глотку — чёрную дыру.
И это сравнение не напугало его, а напротив, захотелось привнести ещё что-нибудь из предыдущей жизни.
Ведь чёрная дыра на то и дыра, чтобы притягивать всё на своём пути.
«Так пускай она потрудится немного на благо человека и притянет на обозрение что-нибудь хорошее», — рассудил Аз.
 
Он подключил воображение и вынул подходящий образ из памяти: «Это же стеклянная банка, обыкновенная, для какого-нибудь компота ассорти», — порадовался Аз. 
Ему показалось, что пространство тюрьмы преобразилось в огромную пузатую стекляшку, на дне которой расположился он, человек.

Аз ещё больше подключился к процессу, и во рту даже появился вкус фруктов. На языке приятно защекотало рецепторы, по нёбу растеклась сладость.
 
«Наверное, это было так», — припомнил он.

Ему вспомнилось лето и синее-пресинее небо, какое бывает, когда наливаются яблоки.
Он продолжил опыты с воображением и представил то самое бескрайнее небо и прохладу.
Как волшебник Аз приладил своё небо прямо по центру «горлышка банки» и прищурил один глаз, как это бывало с ним от игры солнечных лучей.

«Пусть даже горлышко у этой банки было бы ещё уже...» — подумал он, словно бы просил кого-то об услуге. В придуманной им картине его устроило всё, кроме одного — так, как он хотел, больше никогда не будет.
На этом его небо почернело, он недовольно скривил рот и отвернулся.
 
Аз оставил бесполезную игру и процедил сквозь зубы:

— Чушь собачья... Здесь лучше вообще ни о чём не думать.

Когда же он снова пробудился, то первым делом поднял свой взгляд на условный потолок и немало удивился тому, что «горлышко» никуда не делось.
Сам факт того, что в момент его пробуждения осталось что-то из его предыдущей яви, здесь был аномалией.

— Да-да, там выход. Всё, будем считать, что я поверил! Уже лезу в эту дыру, держи карман  шире! — заорал Аз во всю глотку.
 
С одной стороны, он всё ещё надеялся, что его кто-нибудь слышит, но, с другой, того же и боялся.
Мало ли кем могли оказаться его соседи по кокону?
А вдруг этот мир сродни паутине, к которой прилипают все кому не лень? «Прилипшим» могла оказаться жуткая тварь, а ещё у такой ловушки мог быть и хозяин, и с этим пауком встречаться Азу не было нужды.
 
— Всё равно здесь никого нет! Или есть?! — снова задирался он. — Ведь кто-то же меня сюда засунул?!

Аз вообще-то уже давно дал себе обещание не искать здесь никаких выходов, так как за время, проведённое в этом странном месте, перекрутил в своей голове невероятное количество мыслей на эту тему.
Но всё же он продолжал искать призрачные выходы.
Чего только ни вытворял, находясь здесь, но тюрьма неизменно оставалась безмолвной и глухой — как к его ярости, так и к мольбам.
 
Вот и в данный момент в голове Аза не было ни причин, ни следствия, чтобы поменять своё мнение о возможности вырваться отсюда.
И дело было не в отсутствии сил или жажды свободы, а в том, что, вероятно, его окружал мир, безмерно далёкий и, со всей очевидностью, несовместимый с его родной планетой.
И не было в этом мире ни выхода, ни пути, ни связи, ни направлений, ведущих в нужную сторону.

Он совершил непоправимую ошибку, отправившись на несуществующий Новый Лог.
 
Но зачем?
Зачем понадобился этот обман в его отношении?
Аз никак не мог этого понять.
Зато был уверен, что никогда больше не вернётся домой, на Землю, и как умел, пытался примириться с этой горестной мыслью.
 
Для такого неутешительного вывода быстро нашлись совершенно конкретные причины.

Дело в том, что нельзя было рассчитать расстояние и отправиться отсюда в путь. Не получилось бы прорыть лаз, проплыть, составить план и обмануть надзирателей. В этом мире не было никаких ориентиров и привычных для человека причинно-следственных связей.
Человеческое понимание природы этого мира было равно нулю.
Здесь не было дня и ночи, как и всего остального, необходимого для человеческого существования, но Аз в таких невероятных условиях почему-то продолжал жить.
В общем, наш пограничник пропал где-то в глубинах вселенной, и она зачем-то сохраняла ему жизнь.

Аз поддался эмоциям и снова подумал о родной планете и о своей матери, о том, что, возможно, они обе уже умерли.
Ему стало ещё горше и тоскливее, и пришлось потрудиться, чтобы совладать с чувствами.
Он справился и вернулся к утверждению, что его способность мыслить и разговаривать с самим собой — это не так мало.
И это всё, что у него осталось.
И правда, у Аза здесь не было абсолютно ничего.
Ни одной, даже самой пустячной, вещи.
Ничего из того, что он каким-либо чудесным образом мог бы сохранить для себя или сделать собственными руками.
Не имелось ни единой крохи из земного мира.
 
А ведь он сделал всё ровно так, как потребовал Бергли, не взяв с собой ничего…
Можно предположить, что Аз был гол, но и тех, перед кем ему было бы стыдно за свою наготу, в этом мире тоже не было.

Он вспомнил сон, который когда-то не раз снился ему.
Пытаясь материализовать увиденное, его кисть сжалась, как будто в ней была пригоршня семян.
Подушечки пальцев заскользили по коже, добиваясь ощущения присутствия в ладони неочищенных зёрен.
Медленно разжимая кисть, он сделал вид, что высыпает из ладони прилипшую к коже шелуху, оставляя себе только зёрна.
Добившись убедительности ощущений, Аз закачал головой:

— Да понял я, осознал и осмыслил — да-да... Что посеешь, то и будет тебе - философия, — сдерживая слёзы, озвучил он собственное отчаяние.

Его тюрьма пару раз качнулась.

Аз принял удобное положение и продолжил вслух рассуждать о скрытом смысле сна.
 
— Поздно уже самовоспитанием заниматься — уроки отменены, а курс не пройден, потому что школа сгорела! — ухмыльнулся он, поставив точку в рассуждениях.
И тут же вздрогнул. - Что это?..

Аз резко поджал ноги.
Взгляд его застыл, остановившись на одной точке.
Там, чуть выше над ним, где должно было располагаться «горлышко», теперь висел стул.

Конечно, эта была лишь форма у него в голове.
Но насколько убедительной казалась эта фикция!
Над ним висел тот самый обыкновенный стул, предмет быта, и этот факт был невероятен, потому что этого просто не могло быть.
Четырёхногая деревяшка как будто выросла из потолка.
 
Не успел Аз как следует удивиться, как его тюрьма выкинула ещё один фортель.
Она перевернулась с ног на голову, и Аз завис посередине кокона, буквально уткнувшись лицом в стул.
При этом чувство невесомости не вытеснило в нём удивления от происходящего.
 
«Да это же один из тех, из кинозала у Бергли в бункере», — узнал Аз.
 
Конечно, стулом эту имитацию можно было бы назвать только по форме, но не по содержанию.
Её четыре ножки вытягивались из внешней стороны тюрьмы и составляли с ней одно целое.
Здесь нельзя было отделить одно от другого, все структуры были податливыми. Сколько бы усилий ни прилагалось Азом для подтверждения иного, ничего у него не выходило.
Он многократно проверил это опытным путём.

Невесомость исчезла так же неожиданно, как и появилась.

— Эй! — крикнул Аз, когда прилепился к стенке кокона.

Всю остальную явь до следующего пробуждения он посвятил этому похожему на стул новому образованию, занимавшему теперь часть его пространства.
Интересным Аз считал то обстоятельство, что стул был почти точен в размерах, что само по себе уже было фактом невероятным.
Во всяком случае, из всего доступного глазу только стул здесь имел прямые линии, а значит, был логичен.
Изумляло Аза и наличие у стула кое-каких правдивых деталей.
Они не являлись чем-то, что могло существовать само по себе, как и не были следствием каких-либо действий, как, например, эта обманка в виде полос.
На оригинале их появление наверняка было бы связано с небрежным обращением.
Но кто так старался его убедить в их реальности?

«Это же царапины и рисунок древесины…» — подумал Аз, разглядывая псевдоножки стула.
 
Ему стало совершенно ясно, что так выглядело послание от того, кто был весьма разумен и осведомлён о человеческом мире, о чём и сообщал.
   
Пленник решил пойти на хитрость: ни в коем случае не отключаться, а лишь притвориться и наблюдать за происходящим.
По обыкновению он устроился и проверил себя взглядом со стороны.
Отследил разумность мотивации, но тут же столкнулся со стеной собственных возражений, связанных с тщетностью всяких усилий.
 
Следующая его мысль была примерно такой:
«Само присутствие человека в этом мире невозможно, но я нахожусь здесь, не говоря о том, что приходится наблюдать собственными глазами». За этими рассуждениями он вновь «пропал» и также неожиданно «нашёлся», пробудившись в той же тюрьме.

Стул снова был рядом, только теперь он правильно врастал ножками в условный пол его тюрьмы.
Было похоже на то, что теперь эта имитация готова удовлетворить человеческую потребность в желании присесть и выпрямить спину.
Аз придвинулся к стулу и осторожно уселся на него.
Его ощущения оказались таким же обманом, как и суррогат под его телом.
Эта химера, как и стенки его тюрьмы, была эластичной и податливой к давлению на поверхность, поэтому, как только Аз уселся, стул просел, растёкся в стороны и лишь после принял устойчивую форму.
Всё было не то.

С этого времени стул занял часть пространства в тюрьме Аза.
Она, как и прежде, меняла форму, но четырёхногая химера оставалась прежней. Скоро она стала ужасно мешать Азу, особенно когда вновь очутилась на условном потолке, а кокон уменьшился в размерах.
 
Аз, потея и кряхтя, схватившись за сиденье, уже выдёргивал и скручивал стул, пытаясь выдрать из стены.
 
Он несколько раз затягивал его под собственный зад, но всё было тщетно: стул так и не сменил положения — вытянулся, но не поддался даже самым яростным усилиям. Химера оставалась там, где была, а человек выдохся.

В голове Аза как-то некстати возникли картинки из жизни зоопарка, где шимпанзе с любопытством изучали пустую коробку.
Закинутая внутрь клетки, она тут же была обнюхана и попробована на вкус. Обезьяны скалились, кричали и носились по замкнутому циклу, отбирая коробку друг у друга.
 
«Никакой логики…» — Аз решительно отверг аналогию, изгнав из головы приматов.
Вслед за обезьянами в ту же заготовленную им яму ухнули паровозиком логические цепочки. Это означало только одно: он отключился.

— Лучше бы кровать появилась! — не выдержал Аз при очередном пробуждении.

Он, конечно, не мог даже представить того, что произошло в его тюрьме после этих слов.
 
А произошло вот что.
Стены его тюрьмы задрожали, а когда по кокону разошёлся шум, Аз вздрогнул.
И это было уже настоящим потрясением.
Ведь никаких звуков его тюрьма прежде не издавала.
И вот он уже слышал настоящий гул, нарастающий вместе с вибрацией.
Шум достиг таких частот, что для человека он стал невыносимой пыткой.
Уже скоро Аз схватился за уши и буквально взмолился:
 
— Хватит!
 
Скорчившись, он выл, а гул всё продолжался. Неизвестно, сколько времени длилась эта пытка, в какой-то момент шум стал прерывистым, а потом и вовсе терпимым.
Но это было только началом.
 
По прошествии некоторого времени уши Аза уловили клацающий звук, за ним что-то неразборчивое, напоминающее иностранную речь, а сразу после по стенам продрожало:

— По-ни-ма-ни-е…

От невероятности происходящего Аз напрягся и сосредоточился каждой клеткой своего организма.
 
Правильно ли он понял: тюрьма пытается заговорить с ним?
 
«Понимание» повторилось ещё пару раз, далее было извечное:
 
— Тр-р-ру-дно…

Затем дрожь от стен сконцентрировалась в стуле, и тот прогудел:

— Мой мир-р-р…

Аз уставился на стул, как на собеседника, тот не заставил себя долго ждать и прогудел:

— Это мой мир.
 
Аз хотел что-нибудь ответить, но не дерзнул.

— Это мой мир, а чей мир ты? — спросил у него стул.

— Я чело… — Аз хотел сказать, что он человек, но быстро поправил себя: — Я — пограничник.

— Пограничник, — пронеслось дрожью по стулу.

— Стул, — назвал Аз известный каждому предмет и постучал ладонью по дрожащей поверхности суррогата.

— Стул… — повторил говоривший с ним и тут же добавил: — Мой мир не стул, в моём мире нет стула.

Аз оценил данную поправку. «Соображает», — подумал он.

А тем временем тот, кто говорил с Азом посредством стула, продолжал:
 
— Пограничник что-то принёс в себе в мой мир.

— Нет, я ничего не приносил, я голый, у меня ничего нет, я вообще не хотел оказаться здесь, — как мог, оправдывался Аз.

— Что-то принёс. Что-то… понимаю, — прогудели стены.

«Что он привязался со своим „принёс“? Что я мог принести сюда?»
 
Но тут Аз вспомнил про вирусы — те самые невидимые глазу и предельно эффективные убийцы, которые были виновниками гибели целых народов, когда первооткрыватели земель приносили их с собой и невольно заражали бедных туземцев.
Те в отсутствие иммунитета умирали целыми племенами.
 
«Так, может быть, этот он или оно имеет в виду вирусы? Тогда я пропал».
По стенам пронеслось:
 
— Внутри…

На всякий случай Аз ещё раз огляделся, ища что-то кроме себя, и так ничего не обнаружил.
То ли говорившая с ним тюрьма имела в виду то, что было внутри пространства, в котором он находился, то ли интересовалась тем, что было внутри самого Аза.
В этом он пока разобраться не мог, но рассудил так: очень скверно, если тюрьма определила, что он для неё опасен.
 
«Как на суде — она задаст мне вопросы и вынесет приговор», — подумал Аз.

— Что-то ты принёс в мой мир, — настаивала тюрьма.

Демонстрируя свою непричастность к любым обвинениям невидимого надзирателя, Аз развёл руками.

— Я не понимаю, о чём ты меня спрашиваешь?

— Что-то в тебе оказалось в моём мире и пытается устанавливать свои правила, — дополнило мысль то, что с ним говорило.

Обвинения прозвучали более чем серьёзно, поэтому Аз ещё больше сконцентрировался на дружелюбии и парировал:

— Нет-нет, я ничего не пытаюсь, просто здесь нахожусь, вот и всё.
 
Не улавливая, какой смысл вкладывает его тюрьма в предъявляемые обвинения, Аз решил придать своей защите правильное направление.
 
— Я ни для кого не представляю угрозы. Выпусти меня, пожалуйста! Зачем я тебе нужен? Выпусти! — взмолился он, но тут же подумал: «Хотя куда?»

 И после такого столкновения с неразрешённым главным вопросом он сник.
 
— Мой мир не знает, что это — «выпустить» и «избавиться», — посетовала его тюрьма.

— Ну, избавиться, избавиться… — повторил Аз, ища подходящее объяснение.

 Он немного подумал, как правильнее ему построить фразы.

— Как же тебе объяснить… свобода! — как ему показалось, он нашёл самое подходящее. — Ты же это понимаешь?

Эластичная поверхность тюрьмы начала тихо вибрировать:

— Да, мой мир уже понимает твой мир и что такое свобода для Пограничника. Но свобода ничего не значит в моём мире. В моём мире её нет.

— Да что же у тебя тут всё навыворот! — завопил Аз. — Погоди, я понял. В твоём мире свобода просто не имеет смысла и значения. Тогда понятно. Дай мне подумать ещё.

— Думай… — гулом прошлось по поверхности.

— Подумать — это побыть в тишине, — объявил Аз в ответ на гул.

Прошло какое-то время, прежде чем он снова заговорил:

— А как я представляюсь твоему миру? Каким ты видишь меня?

— Мой мир Пограничника не видит, мой мир его понимает, — продолжило объяснять то, что говорило с Азом.

— Ну да, да, не видишь, но всё же — что я собой представляю в твоем понимании? — поправился Аз.
 
— Пограничник разделён на части, — прогудела его тюрьма, — в его мире это разделение определили бы словом «много». Всё это «много» толкается и хочет лучшего положения для себя.

— А как в сравнении выглядит твой мир? — продолжил Аз задавать вопросы.

— Мой мир не имеет «много». Мой мир — всё, кроме Пограничника.

Аз задумался и нашёл тот вопрос, который, исходя из полученных им ответов, был бы логичным для развития мысли:

— А где заканчивается твой мир?

— Нигде, — отвечало ему то, что с ним говорило. — В моём мире нет «заканчивается». В моём мире ничто не толкается и ничего не ищет, мой мир понимает только собственный мир и Пограничника. То, как Пограничник оценивает мой мир, — это его иллюзия.
 
— Иллюзия… — задумался Аз.

На ум пришли слова «самообман» и «заблуждение».
Он вспомнил того бедолагу Пророка, что служил с ним в легионе и погиб по глупости, приняв куклу за живое дитя.

Как ему казалось, он добрался до сути. И, конечно, ему не захотелось остаться здесь навечно, это было бы глупостью.

Уже порядком устав от происходящего и боясь, что разговор может закончиться так же внезапно, как начался, Аз торопился.
Поэтому следующие слова были собраны поспешно, аврально:

— Прими мою свободу выбора, как я её для себя представляю. И сделай так, как я прошу.

— Как? — спросила его тюрьма.
 
— Я устал от иллюзий и хочу умереть, — заявил Аз.

— Что такое это «умереть»? — отозвалась его тюрьма.

— Ну, умереть — значит, умер. Это когда наступила смерть, — как смог, объяснил Аз. И от собственной смелости воспрянул духом.

— А как она выглядит? Расскажи мне её свойства, — проявила интерес к теме тюрьма.

— Смерть — это окончание жизни и окончание всего. С её наступлением приходит небытие. Смерть — это пустота. Понимаешь? В некотором роде это состояние — безусловная свобода, — с этими словами Аз выпрямился, приняв горделивый вид. Чуть постоял, подумал и продолжил: — Смерть — полный распад.

— Так не может быть, — ошарашил его ответ тюрьмы. — Так не бывает.

— Это у тебя не бывает, а в моём мире только так и бывает. Всё живое в моём мире умирает и распадается на части.

— Опять распадается на части, — выразила недовольство тюрьма. — В моём мире нет смерти.

— Догадываюсь, почему у тебя нет смерти. Я так полагаю, тебе хочется всех поработить. А зачем тебе мёртвые рабы? Ведь так? — пошёл Аз ва-банк. — Вот и меня ты держишь в пленниках и изучаешь именно для этой цели.

— Нет, — не согласилось с Азом то, что ему отвечало. — Моему миру не нужны рабы. И Пограничник не нужен. У моего мира нет нужды.
 
— Зачем тогда я тебе сдался? — вернулся Аз к прежней теме.

Между тем его тюрьма продолжала:

— Моему миру не нужен Пограничник, когда его много и когда его мало. Моему миру не нужно, когда чего-то много или мало. Моему миру не нужен Пограничник, когда он вместе или по частям. Моему миру не нужно то, что Пограничник называет жизнью, и то, что Пограничник называет смертью. Моему миру не нужно то, что Пограничник называет «ресурсы» и «энергии». Ничего от Пограничника моему миру не нужно.

— Предположим! Тогда зачем я тут?
 
— У моего мира нет понимания. Пограничник сам так захотел, — ответило Азу то, что с ним говорило.

— Ничего я не хотел. Вернее, я отправился на новую Землю — Лог, а оказался здесь.
 
— Что такое Лог?

— Так называлось место, где я родился. Это новая планета во вселенной, в космосе, пригодная для жизни таких, как я. Лог — это копия Земли.

— Планеты, вселенная, космос… в моём мире ничего такого нет. Копия — повторение, — выдало то, что с ним говорило. — Мой мир понял, что в мире Пограничника не очень любят множества повторений — копии. В мире Пограничника копия — это замена и подмена.
 
— Мне не с чем сравнить, я всё равно туда не попал, — ответил Аз. — Я хотел быть там, а оказался здесь, в твоей неволе.

На этом разговор с тюрьмой неожиданно прервался.
 
***

Наверное, прошло много времени с той поры, когда Аз слышал то, что с ним разговаривало.
Пытаясь сосчитать в уме, когда это было, он запутался на цифре в двадцать два или двадцать три пробуждения.
А условно определять время здесь было возможно только в тот момент, когда Аз обнаруживал себя вновь.
Но какими были периоды от момента отключения до пробуждения и были ли они разными, оставалось загадкой.

И вот стены снова прогудели:

— Мой мир понял части, составляющие Пограничника.
 
Аз, конечно, рад был слышать свою говорящую тюрьму, но вида не подал.
 
— Ну и что там увидел твой мир? — спросил он.

— Мой мир их не видит, он не имеет зрения, как у Пограничника. Но мой мир понимает. Много ли частей или очень много — в моём мире не имеет никакого значения. Много или мало — в моём мире нет, — прошлась тюрьма по уже пройденному материалу. — Но мой мир понял тебя, Пограничник.

— И что же он понял? — спросил Аз.

— Когда Пограничник появился, мой мир это понял. Пограничник не мог видеть мой мир, пока мой мир не захотел этого. Мой мир показал Пограничнику себя так, чтобы глаза пограничника поняли мой мир. В этом есть иллюзия Пограничника.

— Я понял: ты для меня подобрал нужную картину своего мира, чтобы её мог воспринять мой мозг. Твой мир подстраивался и манипулировал мной, я был объектом твоего понимания.

— Ты не присутствуешь в моём мире, хотя и находишься в нём. Это мой мир присутствует в твоём. Теперь мой мир понимает тебя и находится в тебе, Пограничник. Но что-то, объединяющее части Пограничника, проникает в мой мир, пытаясь делить его на части. Мой мир не допускает этого. Мой мир не понимает, как избавиться от Пограничника.

Здесь Аз вспомнил обманщика Бергли и их разговор про опухоль, пожирающую организм.
Вспомнил про собственное несогласие с чудовищной аналогией Бергли и удивился самому себе.
Здесь слова полусумасшедшего старика не казалась чудовищными.
Он также вспомнил маленькое дополнение Бергли, которое касалось различий между субъектами, выбранными для сравнения, — наличия ума и воли у одного и отсутствия таковых у другого.
 
— Если я правильно понял тебя, то моё появление в твоем мире — это плохо. То, что я принёс в твой мир, в моём называется «болезнь».

— В моём мире нет «плохо».

Мой мир понимает Пограничника и понимает его мир, который разделён на части. Моему миру надо понять мир Пограничника, чтобы, как он, не делиться на части, — объяснила ему тюрьма.

Аз поднял голову и посмотрел на стул, снова повисший над ним, и его осенила мысль:

— Тогда откуда взялся этот стул? Как твой мир понял, что он мне нужен?

— Мой мир понимал и изучал Пограничника. Мой мир понимал тело Пограничника и то, как он искал удовлетворения для него. Мой мир понял часть, которую Пограничник называет «мозг», и то, что он хочет. Пограничник хотел эту форму, чтобы удовлетворить тело. Пограничник определял эту форму как стул. Мой мир понял это и воссоздал форму. Пограничник принял форму.

— Мало ли чего я хотел? — ухмыльнулся Аз. — Стул — это глупость, конечно, но раз твой мир так решил, то пусть так и будет.

Аз похлопал по иллюзии знакомого предмета и предложил:

— Так, может быть, ты создашь ещё что-нибудь из моего мира?
 
— Зачем? — спросила тюрьма.

— Но если ты справилась с созданием стула, то, возможно, и с целым миром моим ты тоже справишься?

— Мой мир понял, что Пограничник говорит с ним, сомневаясь.

— Не трать своё понимание на моё сомнение. Лучше пойми то, о чём я тебе сказал.

— Мой мир понимает, — согласилась его тюрьма, — но главное в твоём мире не форма, а наполнение. А в нём есть то, что пытается проникнуть в мой мир и разделить его.

Исходя из всего прежде высказанного тюрьмой, нынешний её вывод ставил Аза в тупик.

— Мой мир хочет показать тебе, что такое твой мир и его пространство здесь, — предложила тюрьма.

— Валяй, — выдохнул Аз.

— Для этого Пограничнику нужно не дышать.

— Я не могу не дышать, я умру, — возразил Аз. — И перед тем, как умереть, я буду жутко страдать, — Аз ткнул пальцем в собственное веко. — Вот эти глаза полезут на лоб.

— Из-за твоего мира мой мир начал делиться, примерно вот так, — прогудела тюрьма и взялась за преобразования.
Её эластичные стенки в одном месте быстро приобрели тот вид, который бывает у закипающей воды.
Взгляду Аза стали различимы несколько пузырей, появившихся у неё внутри.
Там же образовалось подобие воронки, затем ещё одно и ещё.
Пузырьки расположились по их краям и задрожали. На этом всё быстро прекратилось, вернувшись в прежнее состояние цельности.
 
— Мой мир «задержал дыхание», — сообщила ему тюрьма.

— Я понял. Ты снова хочешь мне сообщить, что с твоим миром происходит что-то невозможное, чего не могло быть, пока здесь не появился я. Готов тебе помочь, но не знаю как.

Ответом был только гул по стенкам тюрьмы.

***

— Я давно не слышал тебя! Может, ты умерла? — озвучил Аз посетившую его неожиданную мысль о судьбе своего невидимого собеседника.
Теперь Аз никак не мог избавиться от восприятия им его тюрьмы как живого существа.

— Ах да, у тебя же нет смерти.
Правильно, раз ты не видишь смерти других, то её и нет.
Если ты мне, конечно, не врёшь… хотя зачем тебе обман, если ты не разделена на части? — рассудил Аз.

До него снова дошёл гул, постепенно преобразившийся в подобие человеческой речи.

— Ты же здесь? — обратился Аз к своей тюрьме и тут же себя поправил: — Ах да, ты всегда здесь.

— Мой мир тебя понимает, — подтвердила тюрьма.

— Думаю, что моё дальнейшее пребывание в твоём мире станет для наших миров худшим исходом. «Освободиться» в числе прочего подразумевает движение. Мне нужно сдвинуться, самостоятельно переместиться отсюда и куда-то туда, — Аз наугад указал рукой.

— Переместиться… — по уже знакомой интонации Аз решил, что его невидимый собеседник собрался перечислить похожие значения данного слова. Но нудного перечня не последовало. То, что говорило с Азом, лишь продолжило:
— Мой мир уже понимает.

— Это хорошо, — обрадовался Аз.

А дальше на его глазах в стене тюрьмы образовалась некая пузырчатая дыра.
Аз заглянул внутрь.
В этот раз она казалась очень глубокой, а пузыри внутри неё вели себя странно. Чем дальше они находились от человеческих глаз, тем больше увеличивались в размерах.
Аз убедился, что размер дыры позволяет ему двигаться в ней на четвереньках или ползком. 
Не теряя ценные мгновения, Аз сгруппировался и подобно крысе нырнул внутрь.
Он сразу почувствовал, что его тело забыло, что такое настоящее движение, ноги и руки не очень-то слушались, но старался как мог.

Не имело значения, сколько времени и в каком ритме он двигался.
Силы иссякли без всякой надежды на достижение цели.
Как только Аз остановился, нора тут же затянулась, и Аз остался в замкнутом пространстве своей тюрьмы.
 
— Я больше не могу! — завопил он. — У меня нет сил! Я хочу умереть! Убей! Прикончи меня…

Тот, к кому обращался Аз, конечно же, не мог понимать причину человеческих слёз, но именно этим и был занят человек — он плакал.

Стенки его тюрьмы сжались ещё сильнее, и стало невыносимо.
 
Он почувствовал, как давящая масса добралась до его ног и сдавила их.
Аз уже не мог пошевелиться.
К нему пришло понимание, что это конец и все претензии к этому миру вот-вот закончатся.

— Чего ты хочешь? — вдруг раздалось где-то внутри него.
Аз ничего не ответил, а лишь сжался и приготовился к смерти.