Обычная история

Иногда мне кажется, что мы с Мариной знакомы много лет. Хотя это всего лишь два года, может чуть больше. Время рядом с ней течёт странно: без дат и отсчётов, будто мы знаем друг друга целую жизнь.
Марина водит, водит уверенно. Рядом с ней я не чувствую тревоги. Когда мы едем куда-то, говорим обо всём: о жизни, о проблемах, о работе, о том, как по-разному складываются судьбы и поездка проходит незаметно, как бывает только тогда, когда рядом свой человек.
Впервые я заметила это в пробке. Изматывающий поток машин тянулся, словно проверяя на выдержку каждого, кто в нём застрял. Я что-то рассказывала, и вдруг заметила как она на секунду коснулась виска.
— Марина, тебе плохо?
— Голова… Иногда у меня так бывает...
Лицо у неё изменилось. Мне стало так жалко, что, попробовала нелепо, по-детски «поколдовать» над ней руками, словно могла этим облегчить состояние. Конечно, не помогло. Но выражение её лица я запомнила. Тогда я ещё не знала, что это был не случайный эпизод.
А вчера мне нужно было съездить по делам в город — много разных мелких дел накопилось. Попросила Марину помочь. Мы выехали после обеда: дорога не была пустой, но и не перегруженной — чувствовалось приближение праздника, люди постепенно выезжали из города.
Мы говорили о каких-то мелочах, даже не вспомню сейчас о чём именно. Марина резко взялась за голову.
Я посмотрела на неё — и не сразу поняла, что меня так пугает.
Потом дошло: она была совсем бледной.
Мне показалось, что ей сейчас станет плохо прямо за рулём. Не успела ничего сказать, как её голова медленно наклонилась вперёд — и лбом ударилась о руль. Машина продолжала ехать.
В голове сразу вспыхнули все мысли одновременно, потом сложилась одна-единственная: что-то нужно делать, иначе мы сейчас погибнем.
Я не помню, куда делась сумка, которая секунду назад лежала у меня на коленях. Помню только руль — его край, торчащий из-под головы Марины. Я схватилась за него обеими руками, неловко. В тот момент я возненавидела ремень безопасности.
Локтем пыталась оттолкнуть Марину от руля, чтобы хоть немного видеть дорогу и хоть как-то влиять на движение машины. Машина шла вперёд ровно, будто ничего не произошло. Это было страшнее всего.
— Марина… Боже мой, Марина!
Навстречу шли другие автомобили. Уже темнело, и обычные люди в них смотрели вперёд, даже не подозревая, что происходит в нашей машине. Мне казалось, что мы существуем в каком-то отдельном мире, в параллельном, где действуют  другие правила.
Я не умею водить, не знаю куда жать, как тормозить, как выключить двигатель. Держала этот проклятый кусок руля и смотрела на дорогу, пытаясь решить, куда свернуть, если вдруг появится возможность — в бордюр, в обочину, во что угодно, лишь бы остановиться.
Держалась за руль, как могла, но руки дрожали, и машина начала вести себя странно — чуть вихлять, будто сомневалась, куда ей ехать. Это заметили и те, кто ехал позади нас, и те, кто был впереди: кто-то начал моргать фарами, кто-то притормаживать, кто-то осторожно уходить в сторону, словно стараясь держаться от нас подальше.
Потом справа нас обогнала полицейская машина.
Она сбросила скорость, сравнялась с нами и пошла чуть впереди. Я видела профиль молодого сотрудника на пассажирском сиденье. Он сначала просто посмотрел — коротко, будто машинально. А потом его лицо резко изменилось.
Он повернулся к водителю, что-то сказал почти криком и тут же схватился за рацию.
— Aten;ie! Elibera;i drumul! ;ine;i-v; pe margini!
Поток начал расступаться. Не сразу, неохотно, но всё же — дорога, ещё минуту назад плотная и равнодушная, вдруг стала поддаваться, освобождая перед нами узкое, хрупкое пространство.
Полицейская машина вышла вперёд и начала постепенно тормозить перед нами, не давая нам разогнаться и одновременно удерживая нас в этом коридоре.
Я всё ещё держалась за руль и смотрела в лобовое стекло, не веря, что кто-то наконец понял: внутри этой машины происходит беда.
Потом появилась ещё машина. Она умчалась далеко вперёд, и почти сразу поток перед нами начал редеть. Машины заранее уходили в стороны, освобождая дорогу. Я из последних сил держалась за руль, уже почти не понимая, что происходит.
Вокруг нас работали сразу несколько патрулей — впереди, сбоку, где-то далеко впереди. Я уже не смотрела по сторонам. Весь мир сузился до узкой полосы асфальта прямо перед капотом и до затылка Марины, прижатого к рулю. Я всё время боялась, что она сползёт ещё ниже — и я вообще перестану видеть дорогу. Мы продолжали ехать.
В какой-то момент меня накрыла странная, совершенно неуместная мысль: а как я скажу её мужу, что произошло? Как подберу слова, чтобы объяснить, что случилось с Мариной, пока она везла меня по делам? И что будет с её девочками, если всё закончится плохо?
Машина впереди начала тормозить. А то, что сбоку подошла ближе, почти вплотную, направляя нас. Впереди дорога раздвинулась — под мостом, где поток окончательно распался.
Машина дёргалась, замедлялась, и каждый толчок отзывался страхом. Но мы почти остановились.
Тут Марина очнулась приподняла голову.
— Татьяна… что происходит?
Она взяла руль и начала тормозить уже сама. Машина встала.
Я отпустила руль и поняла, что не могу двигаться.
Когда нас уже вели к скорой, вокруг было совсем темно. Под ногами что-то громко хрустнуло, а потом раздался резкий хлопок — сухой, короткий, будто что-то разорвалось под машиной, словно лопнуло колесо.
Вздрогнув открыла глаза. Во дворе одна за другой взрывались новогодние петарды — тем же самым звуком.
Ощущение, что кошмар закончился, пришло с огромным облегчением. Я не сразу поверила, что всё это было сном — сном под Новый год