Англия. XIX век. Трактат о сексе. ч. 1

Лондон в ноябре был похож на гигантскую, промокшую насквозь гравюру. Тусклый свет, едва пробивавшийся сквозь пелену смога и дождя, не освещал, а лишь подчеркивал оттенки серого: серый камень, серое небо, серые лица прохожих, торопливо снующих по брусчатке. В этом монохромном мире дом №17 по Беркли-сквер выделялся разве что безупречной, леденящей правильностью. Белые колонны, черная дверь, строгие линии, обитель почтенной, пусть и не титулованной, семьи, постигнутой горем...

Сэр Эдгар Линдси, признанный хирург и анатом, скончался от воспаления легких два года назад, оставив свою молодую жену, Клару, в трауре  хотя с солидным, но не безграничным состоянием...

Внутри дома, в кабинете покойного сэра Эдгара, царил совсем  иной порядок,  порядок некоей  научной одержимости. Воздух с мелкой пылью, старыми книгами...
Полки, ломящиеся от фолиантов по медицине и естественным наукам, служили мрачным обрамлением для главного места в комнате,  огромного дубового стола, заваленного не книгами, а бумагами, карандашами, ластиками и листами плотной ватманской бумаги...

Клара Линдси, двадцати шести лет от рождения, стояла у этого стола, склонившись над своим  эскизом. Траурное черное платье, лишенное каких-либо украшений, подчеркивало бледность ее кожи и темные круги под глазами,  следы уже многих бессонных ночей. Но в этих глазах, серых и пронзительных, как иногда бывает лондонское небо в редкий ясный день, не было и тени подавленности, как у  вдовы. В них сейчас горел сухой, сосредоточенный огонь. В руке, не дрожащей ни на йоту, она держала серебряный рейсфедер, точным движением нанося штрихи на изображение сложной мышечной структуры человеческого бедра. Рисунок был анатомически безупречен, холоден и безжизнен, как математическая  таблица в учебнике.

Рядом, на отдельном листе, лежала уже другая работа. Набросок, сделанный углём...

Женская фигура, лишенная конкретных черт, но полная такой сокрушительной, чувственной грации, что она, казалось, дышала теплом сквозь даже эту холодную бумагу. Изгиб спины, напряжение в плечах, мягкость живота,  здесь не было ни одного сухого сухожилия, только плоть, ожившая под прикосновением художника, который видел не некий  труп на хирургическом столе, а живое, трепещущее тело...

Клара отложила рейсфедер, взяла угольный карандаш и провела им по краю чувственного наброска, смазав линию, придав ей томную неопределенность. Она вздохнула. Это был почти тупик...

Ее труд, тайный и опасный, носил рабочее название «О сокровенной физиологии: исследование нервно-сосудистого отклика женского организма на различные стимулы».

Проще говоря, это была попытка создать первый в мире научно обоснованный трактат о женской чувственности, об их  оргазме, рассматриваемом, не как греховная страсть или медицинская аберрация вроде «истерии», а как очень сложный физиологический процесс.
Идея эта родилась из ее личной боли и пустоты.
Брак с Эдгаром, человеком на тридцать лет старше ее, был союзом уважения и тихой привязанности, но никакой не страсти...

Он был хирургом, видевшим в любом  теле как бы какой механизм.
Ее же собственное тело оставалось для него загадкой, terra incognita, которую стыдно и неприлично было ему как то исследовать. Смерть мужа освободила ее от супружеских обязанностей, но не от любопытства. Любопытства, переросшего в почти  навязчивую идею...

Она изучила все доступные труды,  от античных авторов до современных ей немецких физиологов. Всё было либо туманно-поэтично, либо откровенно,  как то даже иногда  мракобесно. Женщина в этих текстах была каким то пассивным сосудом, «полем», которое надлежало «возделывать». Ее собственные ощущения, редкие и пугающие вспышки чего-то необъяснимого в глубокой ночи, не находили в науке ни названия, ни какого то ни было объяснения...

Для трактата нужны были, естественно, иллюстрации. Анатомические  она могла сделать и сама, благо доступ к библиотеке и записям мужа был ей  открыт.
Но как изобразить сам  процесс? Как зафиксировать то, что происходит с живой тканью, с кожей, с кровотоком в момент наивысшего сексуального возбуждения? Ей нужен был натурщик. Мужчина. И не просто мужчина, а помощник, который понимал бы всю ее научную цель и не счел бы ее распутницей или какой то сумасшедшей...

В ее мире был лишь один человек, способный на такое. Генри Уэверли...

Они познакомились еще года за четыре до смерти Эдгара. Генри, тогда еще подающий надежды молодой физиолог, пришел к сэру Линдси за консультацией по поводу своей диссертации о влиянии электричества на нервную ткань.

Эдгар, консерватор до мозга костей, высмеял его идеи, как «фантазии Франкенштейна». Клара, слушавшая разговор из-за полуприкрытой двери гостиной, была поражена не столько идеями Генри, сколько тихим, упрямым достоинством, с которым он принял этот разнос. Позже, за чаем, он поймал ее взгляд и, вместо того чтобы пожаловаться, сказал:

— «Ваш муж, леди Линдси, блестящий хирург!
Но хирург видит только то, что можно отрезать и сшить. Он не видит токов, что бегут по нервам, невидимых сил, что управляют машиной тела. Это все равно,  что изучать работу телеграфа, лишь разглядывая медные провода!».

Эта фраза тогда и засела в ее сознании.
После смерти Эдгара Генри, теперь уже доктор Уэверли, чья карьера застопорилась из-за неудачных экспериментов и публикаций, опережавших своё  время, стал изредка навещать ее  из вежливости, как он сам  утверждал.
Они часто говорили о науке. Он был единственным человеком, с которым она могла обсуждать теории Дарвина, последние открытия в химии, не боясь быть непонятой или осужденной. В его глазах, темных и меланхоличных, она видела тот же голод,  голод к познанию, который не может утолить даже общественное признание...

Именно ему, после месяца самых  мучительных раздумий, она и написала письмо. Сухое, скупое, написанное на бланке с траурной каймой. Она изложила свою гипотезу, свою потребность в иллюстративном материале и свою просьбу...

— «Мне требуется помощник, — писала она, — чья физиология станет объектом наблюдения для фиксации мужской реакции, дабы провести сравнительный анализ. Процедура будет носить исключительно научный характер. Вознаграждение обсудим!».

Ответ пришел через три дня. На клочке бумаги, испещренном химическими формулами на обороте, было написано всего три слова:

— «Интересно. Готов помочь! Г.У.».

И вот сегодня должен был состояться их первый сеанс...

Клара нервно поправила волосы, собранные в тугой, прямо какой то  безрадостный узел.
Она подготовила кабинет: затопила камин, чтобы побороть сырой холод, задернула тяжелые бархатные портьеры, оставив лишь один источник света,  мощную лампу с зеленым абажуром, которую Эдгар всегда использовал для работы.
Свет создавал на столе яркий, резко очерченный круг, оставляя углы комнаты в глубокой тени. На краю стола лежал стерильный хлопковый халат, похожий на хирургический, и новый блокнот для записей...

Ровно в три часа в дверь кабинета постучали. Тихо, почти неслышно...

— Войдите, — сказала Клара, и голос ее прозвучал странно громко в тишине комнаты.

Дверь открылась, и в щелевидном проеме возникла фигура Генри Уэверли. Он казался еще более хрупким и бледным, чем обычно. Его темный, поношенный сюртук висел на нём, как на вешалке. Лицо, с тонкими, нервными чертами и глубоко посаженными глазами, было непроницаемо. Он держал в руках старый кожаный саквояж.

— Леди Линдси, — кивнул он, не пересекая порога.

— Доктор Уэверли. Прошу Вас! Я… всё приготовила...

Он вошел, осторожно закрыв за собой дверь. Его взгляд скользнул по затемненным окнам, по яркому кругу света на столе, по стопке чистых листов. Он казался себе ученым, вошедшим в чью-то  лабораторию алхимика...

— Комфортные условия для интимного исследования, — сухо заметил он, поставив саквояж на пол.

— Конфиденциальность,  первое условие, — парировала Клара. — И свет должен падать под правильным углом. Для точности линий...

— Разумеется. Для точности...

Он помолчал, глядя на халат на столе.

— Процедура какая? — спросил он наконец.

— Вам следует… переодеться. Халат обеспечит необходимую… стерильность подхода и скроет личные детали, не относящиеся к наблюдаемым зонам. Область от таза до колен будет доступна для наблюдения. Вам придется… расположиться на кушетке...

Она кивнула в сторону кожаной оттоманки у стены, обычно использовавшейся Эдгаром для послеобеденного отдыха. Теперь на ней лежала простыня.

Генри молча взял халат. Его пальцы, длинные и тонкие, чуть дрогнули.

— Вас это не смущает? — спросил он, не глядя на нее.

— Я же вдова хирурга, доктор Уэверли, — ответила Клара, и в голосе ее зазвучали стальные нотки, унаследованные от ее мужа. — Я ассистировала ему при вскрытиях. Видела мужское тело в самом неприглядном, мертвом виде. Это  научный интерес. Не более того...

Она ему здесь солгала...
Она никогда не ассистировала Эдгару. Видела только его анатомические атласы, это да!
Но живое, дышащее мужское тело… это было для нее книгой за семью печатями. Сердце колотилось у нее в груди так, что, казалось, его стук слышен по всей комнате...

— Я удалюсь на пять минут, — сказала она и вышла в коридор, плотно прикрыв дверь.

Стоя в полумраке коридора, опираясь ладонями о холодную стену, она пыталась взять себя в руки.

— «Это же наука, — твердила она про себя. — Чистая, беспристрастная наука. Ты не женщина сейчас, ты  исследователь. Он твой объект. Объект наблюдения».

Но от этой мысли становилось только хуже. Объект с умными, печальными глазами? Объект, который согласился на это безумие?

Через пять минут она вернулась. Генри лежал на оттоманке, накрытый простыней до пояса. Халат был застегнут. Его лицо было обращено к потолку, и он, казалось, изучал узоры на лепнине с глубоким, почти клиническим интересом.

— Готов, — сказал он ей глухо.

Клара подошла к столу, взяла блокнот и карандаш. Рука сейчас не дрожала.
Она включила в себе того самого хирурга, холодного и точного.

— Первый сеанс, — произнесла она ровным, записывающим голосом. — Цель: зафиксировать базовое, нефункционирующее состояние репродуктивной системы и сопутствующей мускулатуры. Доктор Уэверли, Вам потребуется… обнажить эту  область исследования!

Он молча откинул простыню и расстегнул халат.
Клара подошла ближе, удерживая взгляд строго на том, что ей нужно было видеть. Она видела бледную кожу, его тонкие бедра, и… собственно, этот  объект наблюдения. Он выглядел жалко, безжизненно, как какой то червяк на анатомическом столе. В этом была своя, какая то  странная правда. Это было именно то, что она хотела запечатлеть,  физиология мужчины в состоянии покоя...

Она начала рисовать. Быстро, точно, почти грубо. Линии летели на бумагу, фиксируя все  пропорции, расположение.
Она работала молча, изредка отдавая короткие команды:

— «Повернитесь на тридцать градусов влево. Согните левую ногу. Расслабьте мускулатуру, пожалуйста!».

Генри подчинялся с механической точностью. Его дыхание было ровным, лицо, какой то  каменной маской. Только когда она приблизилась совсем близко, чтобы лучше рассмотреть детали, он не выдержал и закрыл глаза. Веки его задрожали.

— Вы испытываете неловкость? — спросила Клара, не отрывая карандаша от бумаги.

— Испытываю холод, — буркнул он. — И некоторую абсурдность этой  ситуации.

— Наука часто абсурдна для непосвященных, — отрезала она. — Ваше состояние регистрируется. Пульс учащенный, мелкие мышцы живота напряжены. Это реакция на дискомфорт. Интересно!

Она закончила набросок и отступила:

— Первая фаза завершена. Можете прикрыться...

Он натянул на себя простыню. В камине треснуло полено. Клара подошла к столу и стала набрасывать в блокноте первую диаграмму, связывая зоны на рисунке с возможными нервными узлами. Она чувствовала жар в щеках, но ее руки были  ледяными...

— И что дальше? — спросил Генри с оттоманки. Он еще не встал. — Вы получили свой «базовый образец»? Как будете фиксировать… этот процесс?

Клара обернулась. Она смотрела сейчас  на него поверх блокнота:

— Мне нужно это сейчас наблюдать в эрегированном состоянии. И… последующую фазу эякуляции. Для фиксации изменений в кровенаполнении, мышечных сокращениях, кожных реакциях...

В комнате повисла гробовая тишина.
Генри медленно сел, не выпуская простыни из рук:

— И каким интересно методом Вы планируете индуцировать это состояние, леди Линдси? Электричеством? Механическим воздействием? — В его голосе прозвучала едкая, саморазрушительная ирония.

— Я полагала… — Клара сделала паузу, впервые за весь день почувствовав приступ настоящей паники. Она как то не продумала этот момент. Она думала только о рисунках. — Я полагала, что, как физиолог, Вы способны вызвать его… ментальным своим усилием. Концентрацией. Или… воспоминаниями о чем то подходящем?

Генри засмеялся. Коротко, и как то  горько:

— Мои воспоминания, леди Линдси, вряд ли способны возбудить кого-либо, включая меня самого! Меланхолия  не самый эффективный афродизиак!
А концентрация на Вашем лице, склоненном над рисунком моих гениталий с видом энтомолога, рассматривающего редкого жука… простите, но это скорее приведет к противоположному эффекту!

Клара даже немного покраснела. От стыда и еще и от  гнева...

— Тогда, может, Вам стоит покинуть этот дом и забыть о нашем соглашении? — выпалила она. — Я ищу соратника по науке, а не…

— А не пациента с вялой потенцией? — закончил он за нее. Он встал, запахнул халат. Его лицо было искажено какой-то внутренней борьбой. — Вы просите невозможного, Клара!
Вы хотите, чтобы я был машиной. Но я же  не машина. Даже во имя науки. В этом теле… — он бессильно махнул рукой в сторону своей промежности, — в этом теле живут не только сосуды и нервы. Здесь живут стыд, тщеславие, даже отчаяние. Вещи, которые Вы, со своим хирургическим взглядом, предпочитаете сейчас не замечать!

Он повернулся, чтобы уйти. И в этот момент Клара поняла, что он прав. Она пыталась вырезать из живого человека удобный для препарирования образец, отбросив всё лишнее. Но именно это «лишнее» и было этим  ключом. Ключом не только к его реакции, но и, возможно, к той самой тайне, которую она пыталась сейчас  разгадать...

— Подождите, — сказала она тихо.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Вы правы, — призналась она. Голос ее дрогнул. — Я подошла к этому как то  неверно. Я… прошу прощения. Но я не могу отказаться от этой работы!
И Вам, я думаю, тоже есть что доказать. Миру. И себе. Вы говорили о невидимых токах. О силах. Так давайте… исследуем их вместе! Не как хирург и я, женщина...
А как два физиолога, изучающие самый сложный феномен,  живой отклик живой плоти. На Ваших условиях. С уважением к… к тому, что Вы называете и  стыдом и тщеславием!

Генри медленно обернулся. В его глазах, обычно тусклых, мелькнула искра,  не страсти, а уже  азарта. Азарта ученого, увидевшего новую, невероятно сложную для себя  задачу.

— На моих условиях? — переспросил он.

— На наших, — поправила Клара. — Мы выработаем протокол. Вместе выработаем!

Он кивнул, медленно, всё ещё что то  обдумывая.

— Хорошо. Но сегодня  достаточно. Мне нужно… всё это  осмыслить...

— Конечно...

Он переоделся в соседней комнате и вышел, снова став доктором Уэверли в поношенном сюртуке. На пороге он обернулся.

— Я приду послезавтра. С идеями. И… аппаратурой...

— Аппаратурой?

— Если мы изучаем физиологию, нам нужны измерительные приборы, — сказал он с тенью своей старой увлеченности. — Прибор для регистрации изменений в объеме. Возможно, модифицированный прибор для пульса… Подумаю ещё...

— Хорошо, — Клара не могла скрыть легкой улыбки. Он, видимо,  втянулся уже в эту работу. — Послезавтра жду...

Когда дверь за ним закрылась, Клара опустилась в кресло у потухающего камина. Она чувствовала себя так, будто провела несколько часов в какой то  битве. И проиграла, и выиграла одновременно. Ее холодный, стерильный план дал трещину, но из этой трещины выглянуло нечто гораздо более сложное и пугающее. И бесконечно более интересное...

Она взглянула на свой первый, «базовый» рисунок. Он был точен и совершенно бесполезен. Это было изображение как бы трупа. Ей же нужно было оживить его. Но как?

Второй их  сеанс начался с физики. Генри явился с саквояжем, набитым странными приборами: стеклянные трубки, резиновые манжеты, провода, маленькая динамо-машина. Он выглядел оживленным, почти каким то  лихорадочным в движениях...

— Я адаптировал прибор определения объема, — объяснил он, собирая на столе хитроумную конструкцию из стекла и резины. — Прибор будет фиксировать малейшие изменения кровенаполнения в… исследуемом органе. Другой прибор я пока оставил,  слишком груб для мелких сосудов. Но я принес хронофотографический аппарат. Правда, для него нужна яркая вспышка магния, что не очень уж  комфортно будет...

Клара слушала, завороженная. Его энтузиазм был заразителен. Они вместе сейчас разработали новый протокол. Генри согласился попытаться достичь нужного состояния сам, с помощью своих «ментальных стимулов», но Клара должна была создать обстановку, «способствующую нервному расслаблению и, как следствие, более четким физиологическим реакциям».
Это была их первая совместная научная ложь  друг другу и самим себе!

Он снова лег на оттоманку, теперь с резиновой манжетой прибора, аккуратно надетой на основание своего пениса. Провода тянулись к стеклянной трубке с подкрашенной водой, где поплавок должен был отмечать любые изменения...

— Готов, — сказал Генри, глядя в потолок. Его голос был сейчас  напряжен.

Клара села на стул у изголовья, вне его прямого поля зрения. Она взяла блокнот.

— Начинаем. Фаза первая: визуальный стимул, — объявила она, как хирург, начинающий операцию. Она взяла со стола гравюру,  репродукцию с античной статуи Аполлона. Бесполую, холодную красоту мрамора. — Сосредоточьтесь на изображении. Оцените все  пропорции, линии...

Она наблюдала за поплавком в трубке. Он не двигался. Генри тоже  молчал.

— Нет никакой реакции, — констатировала она. — Переходим к фазе второй: тактильный стимул низкой интенсивности...

Она, стараясь дышать ровно, взяла с инструментального столика (еще одно нововведение) длинный, тонкий зонд с шариком на конце, похожий на неврологический молоточек.

— Я прикоснусь к внутренней поверхности бедра, — предупредила она. — Это та  область, самая богатая нервными окончаниями...

Она коснулась там...
Кожа Генри под этим зондом вздрогнула. Поплавок в трубке дернулся, поднялся на миллиметр и опять замер.

— Регистрируется незначительное увеличение кровенаполнения, — зафиксировала Клара, делая пометку. — Сопровождается непроизвольным мышечным подергиванием. Продолжаем...

Она провела зондом еще раз, чуть выше. И еще. Ее движения были безличны, как у массажиста. Но с каждым прикосновением она видела, как тело на оттоманке теряет свою скованность. Мышцы живота напряглись, дыхание стало глубже. Поплавок медленно, но неуклонно пополз вверх...

— Эффект накопительный, — прошептала она, больше для себя. — Стимуляция периферийных нервных узлов ведет к централизованному отклику...

Она отложила зонд. Теперь нужно было наблюдать за развитием реакции. Она взяла карандаш и начала новый рисунок. Но на этот раз она рисовала не схему. Она рисовала его самого. Напряженные мышцы бёдер, тень паха, изгиб его тела на простыне. Линии были уже смелее, живее. Она ловила не анатомию, а его состояние. Напряжение этого ожидания...

— Генри? — тихо позвала она, забыв о титулах. — Что Вы чувствуете? Описывайте это мне. Для протокола...

Он шевельнулся...
Голос его был сейчас почти хриплым.

— Тепло. Распространяющееся тепло. И… тяжесть. Ощущение наполненности...

— Сосредоточенное в области таза?

— Да. И отдаёт  в живот.

— Мышечные ощущения?
Дрожь, подергивания? Есть это?

— Мелкая дрожь… в ногах. Глубокое напряжение в… в самом основании...  этого...

Клара быстро записывала, ее перо скрипело по бумаге. Это было невероятно. Сухие термины оживали, наполняясь субъективным, почти поэтическим смыслом. Она увидела, как поплавок резко подскочил. Орган под манжетой был теперь в состоянии полной эрекции...

— Фаза пикового кровенаполнения достигнута, — констатировала она, но в голосе ее прозвучало не научное торжество, а нечто иное. Трепет какой то. — Вам… так комфортно?

Генри коротко, беззвучно рассмеялся.

— Нет. Это нестерпимо. В обоих смыслах...

Клара его  поняла. Протокол требовал продолжения. Но как? Механическая стимуляция? Это казалось… как то оскорбительно. И ненаучно. Это вносило бы переменную какого то грубого вмешательства...

— Для завершения наблюдения… — начала она, но он перебил ее.

— Оставь, Клара, — прошептал он. Просто «оставь». — Я справлюсь сам. Дай мне… минуту!

Он закрыл глаза, его рука под простыней медленно двинулась. Клара замерла. Она должна была всё это наблюдать. Это была часть исследования. Но она не могла. Она опустила глаза на свой рисунок, чувствуя, как жар разливается по ее лицу, шее, груди. Она слышала его сдерживаемое дыхание, короткий, резкий вдох, и потом — долгий, срывающийся выдох.

Поплавок в трубке резко дернулся и начал медленно опускаться...

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в камине и тяжелым дыханием Генри. Запахло чем-то новым, животным, даже солоноватым. Запахом завершенного физиологического акта...

Клара подняла глаза. Он лежал, прикрыв лицо предплечьем. Простыня на его животе была немного влажной...

— Сеанс… завершен, — тихо сказала она. Голос ее звучал, как  чужой. — Я… принесу Вам воды и полотенце.

Она вышла, давая ему время прийти в себя. В умывальной комнате, опершись о мраморную раковину, она смотрела на свое отражение в зеркале. Лицо было алым, глаза ее  блестели. Ее тело, обычно холодное и забытое, отзывалось на произошедшее тупой, глубокой пульсацией где-то внизу живота. Это была не страсть. Это было… как уже соучастие. Она была не просто наблюдателем. Она была сейчас катализатором  всего этого!

Когда она вернулась с тазом и полотенцем, Генри уже сидел, закутавшись в чистую простыню. Он не смотрел на нее.

— Данные… будут бесценны, — пробормотал он.

— Да, — согласилась Клара. Она поставила таз рядом. — Я… сделала наброски. Не только анатомические...

Он кивнул.

— Завтра я принесу реактивы для анализа эякулята. Состав может быть показателен… — он запнулся, поняв абсурдность этой фразы в данный момент.

— Конечно, — быстро сказала Клара. — Это очень важно!

Он ушел, не попрощавшись как следует. Клара осталась одна с рисунками, приборами и густым, висящим в воздухе следом их опыта. Она разобрала прибор, тщательно вымыла стеклянные части. Действия эти ее  успокаивали. Потом она села за стол и разложила рисунки. Анатомическая схема.
И  новый, живой набросок. На нём было не просто тело. На нём была записана история  от холодного начала до жаркого завершения. Она увидела то, что не успела зафиксировать прибор: как сжались мышцы лица в момент кульминации, как выгнулась шея. Она взяла уголь и добавила эти детали...

Рисунок задышал с новой силой. Это было уже не исследование. Это было начало настоящей  науки!

Сеансы стали почти регулярными. Они выработали странный, даже какой то  ритуальный порядок. Генри приходил, они обсуждали план, он ложился на оттоманку, она включала лампу, надевала белый халат поверх платья,  свой «лабораторный» доспех. Они говорили на языке науки: «стимул», «реакция»,  «нейронный отклик». Но с каждым разом этот язык становился все более тесным, всё больше напоминал шифр, за которым скрывалось уже нечто иное.

Генри принес фотокамеру. Вспышки магния освещали комнату ослепительным белым светом, запечатлевая моменты напряжения, расслабления, пика. Снимки получались резкими, безжалостными, но и какими то  гипнотическими. Клара раскладывала их в хронологическом порядке, изучая, как тень ложится на вздутую вену, как меняется выражение его лица,  от сосредоточенности к полной  потере контроля...

Она научилась вызывать это  нужное конечное состояние быстрее. Не зондом, а… уже другими методами. После того дня она больше не прикасалась к нему инструментами. Вместо этого она использовала свой голос.

— Представьте, — говорила она, стоя за его спиной, чтобы не смущать его взглядом, — не тепло от лампы. Представьте тепло человеческой ладони. Не просто прикосновение ее к Вам. Представьте давление, вес, ее  влажность.

Или:

— Вспомните запах. Не химический реагент. Запах кожи. Волос. Просроченных духов и пота. Запах близости с женщиной...

Ее слова работали лучше любого зонда. Поплавок аппарата  взлетал вверх, как сумасшедший.
Она наблюдала, как его тело отзывается на образы, рожденные ее голосом. Это была целая магия. Магия, которую она, к своему ужасу и восторгу, научилась творить сама!

Однажды, когда он лежал в состоянии болезненного, томительного напряжения, он сквозь зубы спросил:

— А ты? Ты когда-нибудь… испытывала все  это? Не как наблюдатель. Как такой же объект?

Вопрос повис в воздухе, острый и неприличный. Клара замерла с карандашом в руке.

— Это не относится к исследованию, — ответила она, но голос ее  дрогнул.

— Относится, — настаивал он, не открывая глаз. — Если ты изучаешь феномен, ты должна понимать его изнутри. Иначе это всё равно что изучать цвет, будучи слепой. Твои записи,  это перевод с языка, которого ты не знаешь!

Она молчала. Потом, очень тихо, сказала:

— Нет. Не испытывала. Не полностью. Были… конечно, какие то  ощущения. Смутные... Как далекий гром. Но никогда… не было самого грома...

— Жаль, — просто сказал Генри.

И в этом «жаль» не было ни жалости, ни снисхождения. Была лишь констатация какой то научной несправедливости.

После того сеанса Клара не могла заснуть. Его слова жгли ее изнутри.
«Слепая, изучающая цвет»!

Она ворочалась в своей огромной холодной кровати, и ее руки, будто помимо воли, начали повторять те движения, которые она столько раз наблюдала со стороны. Она пыталась себе это  представить. Представить тепло, вес, голос. Но в ее воображении возникали лишь анатомические схемы и фотографии с белым, безликим светом вспышки. Это было пусто. Уныло как то...

Отчаяние охватило ее. Как она может писать трактат о том, чего сама  не знает? Ее труд превращался в красивую, детализированную подделку. Описание путешествия, составленное по рассказам других?

На следующей встрече она была молчалива и холодна. Генри это  заметил.

— Что-то не так? — спросил он, уже лежа на своем месте, но еще не начав процедуру.

— Я не могу продолжать, — выпалила она, глядя не на него, а на свои безупречные, мертвые анатомические зарисовки на стене.

— Почему?

— Потому что ты был прав! — она обернулась к нему, и в глазах ее стояли слезы бессильной ярости. — Я же слепая! Я описываю то, что вижу снаружи, но не понимаю, что там, внутри! Эта боль, это томление, этот… этот взрыв! Я вижу его на твоем лице, фиксирую его на пленке, измеряю его кровоток! Но я не знаю, КАКОВ ОН! Мой трактат будет пустым! Красивой подделкой для викторианских мужчин, которые и сами ничего об этом  не знают!

Она тяжело дышала, сжимая в кулаках складки своего халата. Генри смотрел на нее. В его взгляде не было сейчас  ни насмешки, ни торжества. Было только  понимание. И какое то решение.

— Тогда узнай, — тихо сказал он.

— Что? — не поняла она.

— Узнай. На собственном опыте.

— Он сел, не обращая внимания на свою наготу. — Это же  единственный способ такой. И я могу… помочь тебе. Как научный ассистент!

Клара отшатнулась, как от удара.

— Ты предлагаешь… нам… — она не могла выговорить это слово.

— Я предлагаю расширить рамки исследования, — сказал он с ледяной, ученой логикой. — Включить в него женский субъект. Твой отклик. Твои ощущения. Для полноты картины. И для твоего…  просвещения!

Это была уже ловушка. Блестящая, безупречная с научной точки зрения ловушка. Она видел ее слабость и предлагал единственно возможное решение, обернутое в его безупречную логику. Но под этой логикой пульсировало нечто иное. Нечто, что висело в воздухе между ними с самого первого дня...

— Это… безумие, — прошептала она.

— Всякая настоящая наука начинается с безумия, — ответил Генри. Его голос был тих, но тверд. — Галилей был тоже безумцем. Дарвин  безумцем. Мы с тобой, сидя здесь, уже безумцы в глазах всего мира. На чём нам останавливаться?

Он протянул к ней руку. Не руку еще ее  любовника...
Руку коллеги, предлагающего ему рискованный, но необходимый эксперимент...

Клара смотрела на эту руку. Длинные пальцы, испачканные химическими реактивами и тушью. Руку, которая держала скальпель, паяльник, перо. Руку, которая сейчас дрожала от напряжения...

Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Она сняла свой белый халат и отбросила его в сторону. Под ним было ее обычное черное платье. Символ ее вдовства, ее какой то невидимости для других...

— Как… как мы это сделаем? — спросила она, и голос ее звучал тихо от страха и какого то предвкушения...

— Как ученые, — сказал Генри. Он встал с оттоманки. Теперь они стояли друг напротив друга в круге света. Он  обнаженный, уязвимый. Она,  закутанная в черное, но сейчас более обнаженная внутри, чем он когда-либо был снаружи. — Сначала наблюдение. Потом уже  гипотеза. Потом  практика. И постоянная фиксация всех  результатов!

Он взял ее руку и поднес к своему лицу. Не к губам. К виску.

— Чувствуешь? Пульс. Частота  около ста ударов в минуту. Признак нервного возбуждения. Теперь твой черёд!

Он положил ее ладонь ей же на шею, под самую челюсть. Ее собственный пульс бился, как крышка кипящего котла.

— Сто двадцать, — констатировал он. — Интересно! Женский отклик на предвкушение, судя по всему, выражается в более резкой тахикардии!

Его холодный, аналитический тон парадоксальным образом успокоил ее. Это был язык, который она понимала. Язык их общности.

— Нужно снять показания до начала, — сказала она, вырывая руку. — Температуру кожи. Частоту дыхания...

Она потянулась к столу, к блокноту, но он остановил ее, мягко взяв за запястье.

— Позже. Сначала… первичный тактильный контакт. Для калибровки ощущений...

Он притянул ее к себе. Не для поцелуя. Он прижал ее ладонь к своей груди, к тому месту, где под кожей билось сердце.

— Давление, — сказал он. — Вес. Теплопередача. Опиши это!

— Тепло, — выдохнула Клара. Ее пальцы впились в его кожу. — Сильное. И… какая то вибрация. От сердца. И мурашки. У тебя… пошли мурашки!

— Реакция  мышц на адреналин, — пробормотал он, и его голос наконец дал трещину. Его руки скользнули к застежкам ее платья. — Теперь… доступ к зоне исследования!

Он расстегивал пуговицы на ее спине медленно, с тем же сосредоточенным видом, с каким собирал свой прибор для измерения объема.
Ткань, шелестя, расступилась. Черное траурное платье сползло на пол, словно сбрасывая с нее не только одежду, но и целую эпоху жизни. Под ним оказался корсет, сорочка, нижние юбки,  целый фортификационный комплекс викторианской стыдливости...

Генри, казалось, столкнулся с новой инженерной задачей. Он разбирал завязки, крючки, тесемки с удивительной для мужчины ловкостью. Клара стояла, не двигаясь, позволяя ему это, наблюдая за его лицом. Оно было серьезно, брови сдвинуты. Он напоминал часовщика, разбирающего очень  сложный механизм...

Наконец, последняя преграда пала. Она стояла перед ним в одних чулках, подтянутых до бедер ажурными подвязками. Воздух кабинета, обычно прохладный,  сразу обжег ее кожу. Она перехватила его взгляд, скользнувший по ее телу, и в нем не было ни похоти, ни восторга. Было… просто изучение. Восхищенное, жадное изучение. Как будто он видел не женщину, а невероятно прекрасную, сложную машину!

— Ты… идеальна, — прошептал он. И это прозвучало,  как высшая научная похвала. — Пропорции… Мышечный тонус… Кожа…

Он протянул руку, но не прикоснулся. Провел ладонью в сантиметре от ее живота.

— Я чувствую тепло, — сказал он. — Инфракрасное излучение. Сильнее, чем у меня!

Потом его пальцы всё же коснулись ее. Сначала ребер, чуть ниже груди. Легко, как какое то  перышко.

— Чувствительность? — спросил он.

— Щекотно, — выдохнула Клара.

— Хорошо. Значит, нервные окончания в этой зоне реагируют на легкий стимул!

Его рука поползла выше. К Клариной  груди. Он остановился у самого основания, не касаясь ее соска.

— А здесь?

— Напряжение, — призналась она. Ее грудь, будто следуя за его рукой, сама подалась вперед.
Сосок затвердел, выступая под его почтительным, но ненасытным взглядом. — Ожидание!

— Физиологически всё объяснимо, — кивнул он, и его большой палец наконец, медленно-медленно, коснулся вершины ее груди.
Клара вздрогнула всем телом. Не от щекотки. От удара какого то тока. Глухого, горячего, уходящего куда-то в самую глубину ее таза.

— Реакция! — как то ахнул Генри, и в его голосе впервые прозвучало не ученое любопытство, а чистая, детская радость первооткрывателя. — Сильная, мгновенная! Видишь?

Он повторил движение.
На этот раз Клара не просто вздрогнула. Она издала короткий, сдавленный звук, и ноги ее чуть ли подкосились. Он подхватил ее, не давая упасть, и мягко опустил на ту самую оттоманку, которая была свидетелем стольких его одиноких трансформаций...

— Продолжим наблюдение в горизонтальном положении, — сказал он, но теперь голос его был густым, срывающимся. Он стоял на коленях рядом с ней, его руки, эти тонкие, ловкие руки ученого, скользили по ее коже, составляя карту ее откликов. Каждое прикосновение, каждый эксперимент («А если так?», «А если давление здесь?», «А если круговое движение?») вызывал в ней целую бурю.
Она тонула в ощущениях, но часть ее сознания, та самая, что вела протоколы, оставалась начеку, дико все это фиксируя:

— «Стимуляция соска, и  резкий  импульс ответный  в области гениталий, ощущение какого то  „раскрытия“, влажность».

Она пыталась говорить, описывать все это, но из горла вырывались лишь обрывки слов, стоны, которые она тут же пыталась подавить...

— Не молчи, — приказал он, и в его тоне не было просьбы. Это был приказ исследователя. — Опиши! Что чувствуешь?

— Жар, — прошептала она. — Распирание. Как будто… всё внутри наливается теплой тяжестью. И пульсация. Глухая, здесь, — она ткнула пальцем себе в низ живота.

— Отлично, — прошептал он, и его губы, наконец, коснулись ее кожи. Не в поцелуе. В прикосновении другого инструмента наблюдения. Он целовал ее шею, ключицу, грудь, и каждый раз сопровождал это комментарием:

— «Кожа здесь тоньше, пульс прощупывается лучше»,
«При стимуляции губами  нервных окончаний  наблюдается непроизвольная арка (изгиб) спины!».

Он опускался ниже. Его поцелуи, его прикосновения, его аналитические комментарии  создавали невыносимое, восхитительное напряжение. Она лежала, раскинувшись, отданная на милость этого безумного ученого, который изучал ее так, как никто и никогда не осмелился бы.
И в этой ее отданности была не только уязвимость, но и странная, какая то извращенная власть. Она была Вселенной, которую он так жаждал познать!

Когда его пальцы, наконец, коснулись самой сокровенной, самой неизведанной части ее, Клара даже вскрикнула. Тихо, и  отчаянно. Это было слишком! Слишком интенсивно, слишком интимно, слишком… как то научно!
Он не просто ласкал ее. Он ее  исследовал. Находил чувствительные точки, надавливал, следил за ее реакцией, менял тактику.

— Здесь? — спрашивал он, и его палец погружался глубже.

— Да! О боже, да! — рыдала она, хватая ртом воздух.

— А здесь? Сильнее или слабее?

— Не знаю! Я не могу… Генри, пожалуйста!

«Пожалуйста» чего?

Она и сама этого  не знала. Остановиться? Продолжить? Он, казалось, ее понял...

Он перестал задавать вопросы. Его движения стали целеустремленными, ритмичными, перестав быть экспериментом и став… чем-то иным. Чем-то, что вело ее к краю, к тому самому «грому», о котором она только слышала...

И он пришел. Не как гром. Как тихая, всесокрушающая буря изнутри. Волна за волной, сжимая всё внутри нее, вымывая все мысли, стыд, страх, оставляя только слепое, какое то  животное потрясение. Она кричала, но не слышала своего крика. Она видела, как комната плывет, как зеленый абажур лампы расплывается в яркое пятно.

Когда спазмы стихли, она лежала, беспомощная, дрожащая, залитая потом и чем-то липким между ног.
Ее разум медленно возвращался.
Первой мыслью было:

— «Так вот оно какое!».

Второй:

— «Надо всё записать. Сразу, пока не забыла!».

Она попыталась сесть.
Генри сидел на полу, прислонившись к оттоманке, и смотрел на нее. Его лицо было бледным, и каким то очень серьезным. В руке он держал блокнот и карандаш. Он что-то быстро записывал.

— Что… что ты делаешь? — с трудом выговорила она.

— Протокол, — ответил он, не поднимая глаз. — Субъективные ощущения наблюдателя. Невероятно! Дрожь непроизвольная, по всему телу. Изменение цвета кожи,  интенсивная окраска в зоне декольте и на лице. Слезотечение.
И, судя по мышечным спазмам и тактильным ощущениям, мощные ритмические сокращения в области малого таза. Феноменально!

Он говорил так, будто только что наблюдал извержение вулкана. И в каком-то смысле так оно и было...

Клара медленно сползла с оттоманки и опустилась рядом с ним на пол. Она взяла у него из рук блокнот. На странице, рядом с холодными диаграммами, был набросок. Ее лицо в момент кульминации. Искаженное, прекрасное в своем неистовстве, вне всяких условностей и приличий. Это был самый откровенный, самый страшный и самый правдивый портрет, который когда-либо был с нее написан!

Она посмотрела на Генри. Он смотрел на нее. Маска ученого спала с его лица.
В его глазах была усталость, растерянность, и какой то трепет. И что-то еще. Что-то очень простое и очень человеческое...

— Спасибо, — тихо сказала Клара.

— За что? — спросил он.

— За то, что позволил мне увидеть всё это и почувствовать!

Он взял ее руку и прижал к своему сердцу. Оно билось так же часто и бешено, как ее собственное минуту назад.

— Научное открытие, — прошептал он, — редко бывает односторонним!

Они сидели так на полу кабинета, среди разбросанных инструментов, бумаг и запаха их совместного эксперимента, который вышел далеко за рамки любой науки. Первая часть их пути закончилась. Стерта последняя граница. Теперь начиналось что-то иное. И они оба с ужасом и восторгом понимали, что назад дороги им уже  нет.
Их трактат, если он когда-либо будет закончен, уже не будет просто научным трудом. Он будет свидетельством всего! Свидетельством их личного, запретного и абсолютно необходимого для этого,  падения...

Продолжение следует...