Глава 43. Наедине с чужим взглядом

Несколько дней не покидало вязкое ощущение чужого присутствия. Всё начиналось с мелочей: вот мужчина, слишком опрятный для этого района, задержал на ней взгляд на секунду дольше нужного. А вот машина, которую впервые заметила утром, снова стоит у мойки.

Она уговаривала себя не обращать внимания.

«Недосып, — твердила мысленно, вдыхая спёртый воздух трущоб. — Просто недосып».

Но на следующий день за ней шёл уже не вчерашний бодрый «случайный прохожий», а усталый «отец семейства» с авоськой. Пыталась видеть в них просто людей, но плечи сами собой сжимались, а шаги учащались. Её вели.

Она перестала всматриваться в улицы и начала слушать. Широкая дорога перед школой гудела своим обычным хаосом: какофонией усталости, детского смеха и повседневной суеты. Но в этот шум вплетались чужие ноты: ровный, бездушный ритм, похожий на метроном, и резкий диссонанс сфокусированного внимания. Холодное, целенаправленное намерение, режущее слух своей чужеродностью.

Как-то утром, когда поток учеников захлестнул ворота школы, поймала в толпе несколько одинаково ровных, безэмоциональных мелодий. Словно музыкальные шкатулки завели одну и ту же пластинку. Люди из этого района никогда не звучали так — их внутренние мелодии всегда были громкими, спутанными, полными случайных пауз и эмоциональных всплесков. А у этих всё подчинялось невидимой, внутренней схеме. От этой синхронности по спине побежал холодок.

Внутри шевельнулась усталая, насмешливая ухмылка. Они думали, что их никто не замечает.

«Кто вы? — спросила она мысленно. — Те, кто ищет Лю Аня? Или полиция?»

Ответа не было, но в голове отчётливо возникло решение: надо сказать Байхэ.

— О чём думаешь? — голос Лоу Фаня прозвучал привычно небрежно, но Ли Синьи почувствовала в нём тихую натянутость.

С самого утра он был необычно молчалив и серьёзен. Внезапно останавливался, будто вспоминал нечто важное, нагибался, чтобы поправить завязанный шнурок, медленно перебирал книги в рюкзаке. Но в эти мгновения взгляд скользил по прохожим, киоскам, дверям магазинов, выискивая в толпе невидимую угрозу.

«Он знает, — эта мысль вспыхнула резко, обжигая изнутри. — Но от кого скрывает — от меня или от них?»

— Да не о чем, — губы сами растянулись в улыбку. — Просто проголодалась. Пойдём, я знаю одно место.

Лицо Лоу Фаня прояснилось, он улыбнулся почти по-детски. Но в уголках глаз застыла та же натянутость, что была в голосе. Они шли рядом, но были похожи на двух часовых, стоящих спиной к спине, каждый считал шаги невидимого преследователя.

В лавке у дедушки Мао стоял плотный, спокойный дух. Пар поднимался от бамбуковых корзинок, смешивался с резким ароматом соевого соуса и оседал на тёплом воздухе. Ли Синьи сидела за столом, поверхность которого блестела от времени и рук людей.

— Очень достойные пельмени, — произнёс Лоу Фань.

От этих слов на душе посветлело. Они беседовали неспешно. Говорили о том, что оба не любят острого; о конфетах, которые Лоу Фань упорно носит в кармане, хотя сам не понимает почему. Слушала его и чувствовала, что в таких простых вещах человек иногда открывается глубже, чем в признаниях. В детских привычках часто оставалась память о страхах и маленьких утешениях, которые когда-то спасали от одиночества.

Она хотела сказать что-то ещё — неважно что, лишь бы продлить эту минуту покоя. Дверь резко распахнулась, и внутрь ввалилась знакомая шумная компания. Впереди, как всегда, шёл Сань, заполняя собой всё пространство. За ним, перебивая друг друга в пустяковом споре, следовали Гао Цзюнь и Лю Ху.

— Гляньте, наша Гном сидит! — выкрикнул Сань и рухнул на скамью рядом с ней так тяжело, что стол едва заметно дрогнул.

Ли Синьи машинально придвинулась к Лоу Фаню.

— А это кто? — Сань скосил глаза на Лоу Фаня. — С лица чужой.

Вопрос прозвучал насмешливо, но без злобы. Просто Сань пытался нащупать, где в этой маленькой жизни начинает меняться порядок вещей.

— Это Лоу Фань, мой друг, — сказала она.

— О-о-о, дружок! — Сань оглядел их, и на лице расползлась ухмылка. — А вы отлично смотритесь вместе! Давно встречаетесь?

Горячая волна залила щёки Синьи. Слова застряли в горле. Она резко опустила голову, отпивая бульон. Пальцы так сильно сжали палочки.

Лоу Фань фыркнул, но в смешке прозвучала лёгкая растерянность, будто его тоже застали врасплох.

— Мы просто друзья, — произнёс он. — Не выдумывай.

— Ну-ну, — не унимался Сань, но уже переключаясь на свою главную тему. — Нам тут всем интересно. Ты у нас навела порядок на районе? Бабуля велела передать спасибо. Зайди как-нибудь, угостит.

Гао Цзюнь коротко взглянул на неё и тут же отвёл глаза. Лю Ху, напротив, грузно подался вперёд, опёрся локтями в стол и уставился на неё, словно пытаясь заслонить от слов Саня.

И тут до неё дошло. Сердце сжалось. Сань говорил о Чжао Мине.

Имя Чжао Миня всё ещё витало в воздухе трущоб, но теперь его произносили не со страхом, а с облегчением. Словно с дверей сняли тяжёлый замок, но никто не знал, кто и зачем это сделал. И все эти шёпоты, поползшие по округе, теперь тянулись к ней. Из неё лепили легенду. Спасительницу. Ту, что навела порядок.

— Какой порядок? — голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Сань с силой хлопнул ладонью по столу, заставив тарелки подпрыгнуть.

— Да брось, все знают! На пустыре!

— Но я… при чём здесь? — она почувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд Лоу Фаня. Он, как и все, замер в ожидании.

— Ой, да ладно! — Сань засмеялся. — Наш герой у нас стесняется!

Ли Синьи сразу опустила взгляд. Перед ней лежали собственные руки, будь она осмотрительней и смелее, освободила бы всех раньше.

— А Лю Аня куда дела? — Гао Цзюнь сделал вид, что вопрос будничный, но тревога просочилась в голос. — На районе волнуются.

— Съела его, — отрезала Синьи, не в силах сдержать раздражения. — Всего. Довольны?

Лоу Фань фыркнул и подавился. Смешок сорвался, прозвучав сдавленно и как-то неестественно. Сань, хохотнув, хлопнул его по спине.

— Ладно, Гном, не злись, — сказал Сань. — Гони по-честноку.

— Я уже сказала, — повторила она. — Не трогала я никого. И куда делся Лю Ань, откуда мне знать?

— Ну ладно, ладно, — спокойно сказал Лоу Фань. — Отстали бы уже.

В этот момент дверь снова распахнулась, и на пороге появилась А Хуэй в яркой, цветастой куртке и длинным шарфом.

— О! А я думала, меня тут не ждут! — весело крикнула она. — Гном! Слышала, ты там на пустыре всех перебила? Правда, что прямо в лоб ему стрельнула?

Ещё один любопытный взгляд, ещё один человек, который уже всё знает.

— А Хуэй, не надо, — тихо сказал Гао Цзюнь, но та уселась рядом, упираясь подбородком в кулак.

— Ну расскажи хоть немного! — не унималась девушка. — А то тут одни слухи, а правды никто не знает.

В этот момент за спиной раздался знакомый голос, от которого по спине побежали мурашки.

— Отвалите все, — неожиданно резко бросил Вэй Чэнь, спускаясь с лестницы. — Достали уже. Видите, человеку неловко.

Сердце оборвалось, замерло и тут же забилось где-то в горле, вышибая сумасшедший ритм. Этот голос... Та самая мелодия, наваждение. Жар, начавшийся со щёк, разлился по всему телу.

— Как дела? — спросил он, остановившись рядом.

— Всё хорошо, — лицо пылало, и она отчаянно обмахивалась ладонью, будто съела что-то острое. — А ты как?

— Ничего. Появились новые тексты... Заходи как-нибудь.

— Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. «Может, лучше не надо? Наедине…»

Не глядя на него, она резко поднялась, так что стул скрипнул по полу.

— Ладно, ребят, нам пора. Фань, пошли.

Лоу Фань бросил взгляд на Вэй Чэня. Тот замер, будто его окатили ледяной водой. Взгляд, прилипший к спине уходящей Синьи, был настолько густым от сдержанной тоски и сожаления, что воздух вокруг словно сгустился.

Лоу Фань всё понял. Слишком уж многое стало на свои места.

Он догнал её через минуту. Синьи стояла за углом и пыталась привести свой цвет в порядок.

— Ты куда?

— В кабинет доктора Ян. Пойдёшь со мной?

— Могу проводить, если хочешь. Но у меня сегодня игра… сама понимаешь.

— Тогда не нужно, — и попыталась улыбнуться. И вдруг ей показалось, что от Лоу Фаня исходит что-то лёгкое, весеннее.

Его улыбка была таким искренним чудом в их мире. Но сейчас, сквозь собственную тяжесть, уловила в ней едва слышный отзвук. Лёгкость Лоу Фаня была отполированной, как камень, обточенный годами одиночества. Он нёс свою ношу, но научился делать это с улыбкой, и от этого становилось только грустнее.

— Тогда ты меня проводи, — улыбнулся он после короткой паузы. — Мой дом по пути, всего два квартала.

Синьи кивнула. Его слова прозвучали в ней так чисто. Наверное, потому что в голосе не было ни капли лжи.



Дверь тихо стукнула и закрылась за Лоу Фанем. В лавке застыла вязкая тишина, никто не решался первым заговорить. Сань не выдержал.

— Чего это наша Гном так хвост поджала? — он отпил чай так шумно, что чашка хрипло откликнулась. — Будто дымом прогнали.

Гао Цзюнь не поднял головы. Крутил пустую пиалу между пальцами, словно хотел найти в ней ответ.

— А чего ты ждал? — проговорил он. — Чтобы залезла на стол и объявила: «Граждане, я Чжао Миня одолела, аплодисменты великой мне»? Ты хоть иногда пытаешься думать?

Сань нахмурился и прислушался к своей голове.

— Ну… я этого не говорил… — почесал затылок. — Но всё равно она дело сделала. На пустыре всех разнесла. Теперь хоть тише станет, без его вони.

Лю Ху шумно перевёл дыхание, и все взгляды разом обернулись к нему — а заговорил, однако, не он.

— Я вот что скажу, — сказал Чэнь, откинувшись на спинку стула, и смотрел туда, где секунду назад стояла Ли Синьи. — Хуже будет. И несравнимо.

Сань удивлённо вытаращил глаза:

— С чего бы хуже? Одной гнидой меньше.

— Он никогда один не ходил, — Вэй Чэнь перевёл взгляд на Саня, и в этом взгляде было меньше злости, чем усталости. — У него Босс… и он придёт разбираться. И первой, к кому сунутся, будет наша «молодец».

Сань прищурился, и в этот момент в лице появилось что-то хищно-насмешливое:

— Слушай, Чэнь… а ты точно о деле говоришь? Не о ней? А как же Мо Лан?

Он сказал это легко, но слово попало точно в то место, где у Вэй Чэня давно всё ныло. Лицо Чэня потемнело, не нашёл, что ответить. Словно что-то горячее и стыдливое поднялось в груди и не дало вдохнуть.

Уже давно понял, что запутался. Приходил домой быстрее, чем раньше, лишь бы увидеть Ли Синьи за стойкой или поймать момент, когда появится в дверях. Его тянуло к ней так сильно, что сам себе не верил. И если бы тогда не вошла Мо Лан…

Оборвал мысль. Ему стало неловко, будто заглянули в самый личный уголок души.

Он виноват перед Мо Лан. Она всегда рядом: простая, светлая, заботливая. Подхватывает его слова, когда он срывается, шутит, когда он хмурится. И виноват перед Ли Синьи. Перед собой — особенно.

Но сегодня, когда рядом с Синьи появился парень, в сердце что-то заскрежетало. Грубое, неприятное чувство, словно кто-то провёл гвоздём по стеклу.

«С чаши, на котёл[1]».

Мысль вспыхнула так ясно, что усмехнулся меткости.

Пора решать, пока не поздно. Поговорить с Мо Лан и не мучить её. А потом… потом признаться Синьи. От одного этого решения сердце вздрогнуло, будто дёрнули за ту самую струну, которую давно боялся тронуть.

Перед глазами всплыл её образ: глаза… и губы, влажные, чуть напряжённые, когда старается что-то объяснить. Её хотелось обнять. Крепко прижать. Согреть. Она казалась такой хрупкой, но не слабой — как фарфор, который хранят не из-за непрактичности, а из-за ценности.

Он поймал себя на том, что улыбается.

— Лыбится, глянь, — протянул Сань. — Это ты о Синьи сейчас?

Вэй Чэнь нахмурился ещё сильнее. Достал из кармана блокнот — привычное спасение. Обычно строки у него сами текли на бумагу, но сейчас уставился в чистый лист, и лист смотрел в него так же пусто, как собственная голова.

Скоро годовщина. Уже шесть лет.

Жизнь идёт. А её не вернуть.

Он сжал медальон под толстовкой. Думал, что никогда больше не сможет так тянуться к кому-то. Поэтому согласился встречаться с Мо Лан: с ней спокойно. Но Ли Синьи перевернула его одним только прикосновением к струнам. Едва её пальцы коснулись инструмента, он услышал то самое чувство — то, от которого когда-то земля уходила из-под ног.

— …и драться умеет, и музыка у неё… изнутри идёт, — тихо сказал Сань.

— Чэнь, — отозвался Гао Цзюнь, — ты не спрашивал, где она научилась так играть? В какой-нибудь консерватории, наверное.

Вэй Чэнь медленно поднял голову.

Он видел перед собой две девочки: одну — ту, из прошлого, с озорным блеском в глазах, с беззаботным смехом; другую — сегодняшнюю Синьи, с тихой, тяжёлой грустью, которую не показывает, но она всё равно звучит в каждом её звуке.

Задержал дыхание, затем выдохнул резко, словно оттолкнул от себя лишнее.

— Я не спрашивал… и спрашивать не хочу. Она не из тех, к кому стоит привязываться.

Он замолчал, но тишина не дала остановиться. Ребята ждали продолжения, и слова сами прорвали сопротивление.

— Пока она рядом, её можно любить, — произнёс он тихо. — Но боюсь, это ненадолго. Такие люди не остаются. Они уходят, как только привыкаешь к их теплу.

Ребята переглянулись. Чэнь сжал блокнот. Внутри что-то треснуло — тихо, но болезненно. И всё же он не поднял глаз, чтобы никто не увидел этого выражения в лице.



Попрощавшись с Лоу Фанем, Ли Синьи пошла дальше. Она шагала без спешки, то поднимая глаза на серое осеннее небо, то снова возвращаясь мыслью к преследователям. Дорога тянулась около пятнадцати минут, и с каждым шагом в ней крепло то лёгкое, знакомое напряжение, которое всегда появлялось перед встречей с дорогими сердцу людьми.

Когда перед ней показалось небольшое крыльцо с аккуратной вывеской «Врач общей практики Ян Шаньу», она остановилась на мгновение и вгляделась. Вывеска ничем не привлекала, буквы казались простыми, школьными[2], но под ними висело расписание: с 7 до 22 ежедневно.

Крыльцо выглядело свежим, недавно перекрашивали. Две ступени вели к широкой двери с резным, мутным стеклом. В прошлый раз прошла здесь почти вслепую, не видя ничего вокруг; теперь же задержалась и подумала с некоторой растерянностью: неужели Байхэ действительно работает в таком районе и не боится местных хулиганов? Эта мысль показалась ей настолько нелепой, что уголки губ дрогнули.

Она вошла.

Приёмная оказалась неожиданно просторной и шумной. На длинных скамейках сидела пёстрая толпа, человек двадцать, не меньше. Кто-то держал на коленях ребёнка, устало покачивал; мальчик кашлял и тёр нос рукавом. Рядом мужчина с гипсом на руке пытался устроиться поудобнее, но только шипел от боли. Другая женщина тихо стонала, пока муж растирал ей поясницу. Воздух наполняли кашель, запах мази и слабый аромат трущоб.

«И все к Байхэ? Неужели он один в районе принимает людей?»

— Вы по записи? — спросила молодая администратор за стойкой. Лицо было усталым, но голос вежливым.

— Нет. Я к доктору Ян… по личному вопросу, — ответила Синьи.

Администратор нахмурилась и посмотрела внимательнее, пыталась понять, не ошиблась ли в том, что услышала.

— Передайте, пожалуйста, что пришла Ли Синьи.

Едва прозвучало её имя, как в толпе пронеслось движение. Люди перестали кашлять, кто-то даже поднял голову, и по залу прошёл слабый, но ощутимый шёпот:

— Это она…

— Та самая…

— Госпожа Призрачный гном…

— Минуту, — сказала администратор, уже совсем иначе — более уважительно, даже торопливо. И почти бегом скрылась в коридоре.

Со скамейки поднялась пожилая женщина. Поправила шарф, подошла к Синьи ближе и сказала негромко:

— Дочка… сейчас моя очередь, но я тебя пропущу. Спасибо тебе.

Синьи смутилась. Она поклонилась, опустив глаза:

— Простите, бабушка. Я недолго. Я не хочу никому мешать.

— Да что ты. Главное, чтобы ты сама была здорова, — женщина взяла её за руку тёплыми пальцами. — Я буду молить Гуаньинь, чтобы берегла тебя.

После этих слов в толпе поднялось одобрительное гудение. Но оно было не всеобщим. Из угла, где сидел мужчина в замызганной куртке, донёсся сдавленный кашель и чьё-то ворчливое: «Теперь у нас святая, что ли, появилась?» Кто-то сзади шикнул, но несколько пар глаз так и остались насторожёнными, изучающими. Они смотрели на неё не с благодарностью, а с холодным любопытством, словно пытались разглядеть, что скрывается за этой новой легендой.

Тем не менее, кто-то сказал:

— Правильно бабка Су говорит, пусть идёт.

Другой мужчина кивнул:

— Да, пусть пройдёт.

Даже мальчик, тот самый, что тёр нос, встал, подошёл к ней и протянул маленький, потёртый талисман: кусочек красной нитки с крошечным металлическим колечком[3]. В глазах читался подобострастный страх, будто задабривал опасное божество.

— На… помогает, — пробормотал он и отшатнулся назад, словно боясь, что она к нему прикоснётся.

Ли Синьи взяла талисман осторожно, будто мог распасться в пальцах. В горле встал комок от этой неожиданной теплоты и всеобщего внимания.

«Почему они… так? Из-за Чжао Миня?»

Но вместо доктора Ян из дверей вышла Ао Лэтянь. Синьи остановилась и с удивлением посмотрела на учительницу.

— Пойдём, — сказала Лэтянь и слегка улыбнулась. — Шаньцзы[4]… то есть доктор Ян попросил меня проводить тебя в кабинет.

Синьи молча кивнула и двинулась за ней в коридор. Здесь пахло чем-то резким, аптечным, и этот запах напоминал о той бойни на пустыре. Память болезненно дёрнулась где-то внутри, пытаясь вырваться наружу.

«Интересно, учительница Ао знает?» Мысль показалась опасной, и она сразу оттолкнула её.

— Вы здесь подрабатываете? — вдруг спросила Синьи.

— Нет, — отмахнулась Лэтянь. — Просто подстраховываю этого деревянного… то есть Шаньу. Ему тяжело одному, а я хоть какая-то помощь.

«Деревянный, Шаньу…» Синьи поймала себя на том, что улыбается. В голосе Лэтянь не было ни раздражения, ни насмешки, только странная тёплая уверенность. От этого открытия на душе стало чуть светлее.

Здесь она была совершенно иной. Слова лились из неё безостановочно, перемежаясь лёгким, словно бы девичьим хихиканьем. Но все её разговоры, как ручьи, стекались в одну реку — к Ян Шаньу.

—… и чеснок теперь не ест! Совсем обнаглел без Яошэня, — безостановочно тараторила Лэтянь. — И швы накладывает не по науке, упрямится! Я ему говорю...

Синьи слушала, вспоминая, как Байхэ всегда аккуратно откладывая прозрачные дольки чеснока на край тарелки.

Появление в дверях самого Байхэ заставило учительницу встрепенуться, словно школьницу, пойманную за списыванием. Бросил на Синьи быстрый, оценивающий взгляд, а потом коротко бросил:

— Лэтянь, выйди.

Лэтянь вскинула брови.

— Ты когда-нибудь научишься разговаривать, как нормальные люди? Всё у тебя: «выйди», «сядь», «встань». Я тебе не строй солдат.

Байхэ не ответил. Он смотрел на Синьи и каждое слово Лэтянь проходило мимо.

— Вот договоришься когда-нибудь… и проснёшься с выбритым на затылке огромным иероглифом «Чурбан»[5].

Она сказала это с полной серьёзностью, будто угрожала по-настоящему. Синьи слышала игривую мелодию Ао Лэтянь и улыбнулась.

Когда дверь за Лэтянь закрылась, тишина в кабинете стала тяжелее. Окно за спиной Байхэ показалось на удивление холодным и неподвижным, совсем не дребезжащим, как в её комнате.

— За мной следят. Человек пять… Я не знаю, кто они.

Байхэ ответил сразу, как будто давно держал эту мысль в голове:

— Люди Вееров. Давно заметила?

— Во вторник утром, когда шла в школу. Но я всё ещё сомневалась.

— Следят, — согласился он. — Ты — тоже смотри.

Пальцы Синьи непроизвольно сжались. Старая, знакомая тревога поднималась из глубины, и она знала — Байхэ видит это, как бы ни пыталась скрыть.

— Шань-гэ… — сказала тише. — Я хочу сходить к Лю Аню.

— Иди. Я скажу Ци Лэну.

— Я хочу рассказать ему правду… и о матери, и о себе. Как думаешь?

Он поднял взгляд прямо на неё.

— Расскажи.

— Но разве так можно?

— Опасно, — сказал он. — Поэтому я не могу уверенно сказать.

Она слушала собственное дыхание, чувствуя, как оно слегка сбивается. Его честность была больнее, но ценнее пустых утешений.

— А какие у меня шансы? — спросила наконец.

— Всё зависит от тебя. Если бы я решал, я бы не сомневался.

Он подошёл ближе и обнял. Ладонь легла ей на макушку, и это простое движение развязало давно затянутый узел напряжения где-то под рёбрами. Тело расслабилось.

— Бойся, если надо. Но делай. Ты это умеешь.

Её руки сами сомкнулись у него за спиной, а щека прижалась к плечу, находя в этой близости давно забытое чувство дома.

— Иди к нему. Он ждёт. И… купи ему сигарет.

[1] Китайская поговорка, эквивалентная русской «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь». Дословно означает «[Есть] из чаши, [но глазеть] на котёл». Описывает состояние человека, который не ценит то, что имеет, и уже хочет чего-то другого, или не может выбрать между двумя вариантами.

[2] Внешний вид клиники Ян Шаньу контрастирует с его настоящим уровнем мастерства. В Китае вывески частных клиник, особенно в бедных районах, часто делаются просто и дёшево.

[3] Красная нить в китайской культуре — традиционный оберег, отгоняющий злых духов и приносящий удачу. Металлическое колечко, особенно стальное или железное, также считается обладающим защитными свойствами.

[4] «Шаньцзы» — уменьшительно-ласкательное прозвище, которое Ао Лэтянь использует для Ян Шаньу. «Шань» — часть его имени, означающая «гора». «-цзы» — суффикс, часто используемый для имён детей или в очень близких, неформальных отношениях. Это подчёркивает их глубокую личную близость, скрытую за внешними перепалками.

[5] Иероглиф "Дай" означает «глупый», «тупой», «простофиля». Угроза Ао Лэтянь выбрить его на затылке Ян Шаньу — это остроумная и незлая шутка в их стиле общения. Она высмеивает его упрямство и негибкость, называя его «чурбаном», но без настоящей злобы.