Чёрные маски кадетского корпуса

                Горюя о тщете своих упований и крахе
                своей надежды.
                /О. Уайльд/

               
        Ирма впервые попала сюда, когда цвели яблони и церцис, а ландыши едва начинали округлять и выбеливать шапочки. На унылой незнакомой окраине  города царили тишина и ранящий дух запустенья. Теперь она будет жить здесь: в полутора часах езды от школы, за несколько километров от бурлящего проспекта с его многочисленными туристами и сувенирными магазинчиками; вдалеке от просторной сололакской квартиры бабушки, проданной родителями за долги. Там, в другой жизни, остались раритетные книги с плетенными ляссе в тона корешков, которые она листала с оглядкой на дверь, когда оставалась одна; рукопись Блока с дарственной надписью, картина Тулуза Лотрека, театральные монокли в золотых оправах, аграф с драгоценными камнями… Там было место, где каждая стена помнит, каждый подоконник знает, каждый угол рассказывает.
      Неделю она отстаивала - слезами, доводами, просьбами - право остаться учиться в родной школе. Убеждала родителей, что ей ничего не стоит просыпаться на полтора часа раньше. Маму умиляли вдохновенные истерики, посвящённые любимым учителям и, как выяснилось, не такой уж ненавистной алгебре. К тому же, школа считалась одной из лучших в городе и находилась рядом с главным проспектом, за помпезно-восточным теремом Театра оперы и балета. Об истинных причинах упорства дочери они не догадывались.
         Лаша был старше Ирмы на два года, учился в десятом “б”, был признанным весельчаком и душой компании. Впервые сердце девочки дрогнуло, когда он - высокий, спортивный, с ямочкой на подбородке и небрежно заткнутым под мышку портфелем - прошел неслышной пружинящей походкой по пустому коридору второго этажа. Она опоздала на физику и ждала звонка с урока, чтобы присоединиться к классу. Взгляд его был медовым, мимолётным, обволакивающим, но не выделяющим её из интерьера. Ирма проводила его взглядом. И отчаянно влюбилась.
А спустя две недели, заглянув в актовый зал, увидела его на сцене. Он чувственно и нежно, глубоким голосом пел песню “Корабль под названием “Медуза”. Она услышала как в груди её плавают и кувыркаются воздушные золотые рыбки, а сердце стучит на весь зал. Ирма не мечтала о признаниях и свиданиях, ей надо было просто видеть его. Она прогуливалась по улице в районе Верийского квартала, заглядывая в арку его двора, сидела на скамье у Дворца шахмат, куда он ходил два раза в неделю, знала расписание уроков десятого “б”. На больших переменах искала его глазами в школьном буфете. А на малых - когда всё живое приходило в неимоверное движение, словно лосось на нересте - она пробивалась к Учительской комнате и  оттуда смотрела в глубь коридора левого крыла, где на двери висела табличка “10”б”. Свои воспоминания о нём она носила как теплый палантин на плечах. Они грели. А имя перекатывала во рту, словно жемчужину: -  Лаша, Лашарелла… Ничуть не удивилась сообщению подруги Теи, что имя переводится как “свет”. А что? Могло быть иначе?..
     С Теей они дружили с пятого класса. Подруга жила рядом со школой, в коммунальной квартире бывшего кадетского корпуса. У неё была даже своя комнатушка, точнее, клетушка, отделенная от большой комнаты стенкой из фанеры. Если Ирма оставалась на ночь - девочки спали валетом на тахте. Ирма любила уютный закуток подруги, разноцветные тома “Детской энциклопедии”, которые Тея  без устали штудировала. О чём только не говорили подруги долгими вечерами под тёплым торшером: о розовых фламинго, обитающих на солёных мелководьях озёр Мавритании или Марокко, о дереве-чинаре Буюкдере, которому более двух тысяч лет, об империи инков Мачу-Пикчу, до которой испанские конкистадоры так и не добрались…
Однажды они сидели на широком подоконнике и смотрели в колодец внутреннего двора. Под раскидистой кроной тутового дерева стояла скамья. Три подростка оживлённо жестикулировали, смеялись и курили. Один из них был щуплым, маленьким и походил на ребёнка, прибившегося к старшеклассникам. Некоторое время Тея смотрела на них внимательно и задумчиво, затем заговорила:
      - На самом деле, эти парни - ровесники. Я даже заметила, что мелкий имеет среди них вес. Этот двор - мой аквариум. Их шумную компанию я назвала  “Тусовка аксолотлей”. -   Она улыбнулась: - Аксолотль в природе -  маленький дракончик, имеющий уникальную неотеническую особенность - растянутое детство. Достигает зрелости, не превратившись во взрослого. Днём зарывается в ил, прячется под камень, или… тусуется во дворе кадетского корпуса. - Подруги расхохотались.
       - А ночью? - Ирма весело смотрела на всезнающую подругу.
       - Аксолотль - хищник. Ночью он выходит на охоту. Добычу втягивает как пылесос. Их ещё называют мексиканскими саламандрами. Кстати, - взглянула она на Ирму, - здесь бывает и твой Лаша, я его несколько раз видела.

      Район ЗАГЭС, откуда Ирма теперь ездила в центр, был похож на посёлок. Называли его “даба” и строили для работников, обслуживающих станцию. Сам гидроузел создавался по плану ГОЭЛРО в начале прошлого века.
Мама, - спрашивала дочь, - ЗА-ГЭС - это ведь Закавказская? Тогда почему вторая буква пишется как заглавная? Она должна быть маленькой.
Ошибаешься, дружок, - улыбалась мама, - аббревиатура означает Земо-Авчальская гидроэлектростанция, по названию района. Поэтому все буквы заглавные.
Ирме новым и непривычным казалось всё: запахи полей, гул поезда на дальнем перегоне, прохладная близость реки, скудное освещение вокруг… Здесь она впервые заметила - рассвет стирает звёзды словно ластиком, затем осторожно пробирается в окно. Тишина раннего утра становится тонкой и гулкой, такой, что даже стук носика чайника о чашку кажется долгим и звонким.
       Микроавтобус отходил в половине восьмого утра. Ирма научилась выходить из дома с небольшим запасом времени, иначе места разбирались и приходилось всю дорогу стоять на ногах. На линии “ЗАГЭС - Дидубе” бегали две маршрутки, разрыв между ними был около часа. Шофёры знали пассажиров и всю дорогу вели непринуждённую беседу. Гига работал на белой машине, Паата - на голубой.
      - Как поживаешь, Патико? - спрашивала сухощавая женщина, закидывая ногу на высокую подножку, - когда твоя Нини осчастливит нас наследником.
      - Скоро. Со дня на день ждём, - отвечал Паата, не оборачиваясь.
Все знали - этого драгоценного малыша родители ждали десять лет.
      - Ты мне ещё вот что скажи, - продолжала та, - вы почему после девяти вечера перестали ездить? Что делать тем, кто работает допоздна?
Паата повернулся к ней, затем обвёл глазами салон:
      - В районе Санзоны позавчера две машины ограбили. Грабителей не нашли. Говорят, банда промышляет. Деньги и золото отбирают. Ты вот, Берта, серьги золотые надела… Не боишься? Они их не снимают - срывают. С мясом…
Воцарилась тишина, так затихает море на отливе. Паата завёл мотор. Маршрутка зашуршала по гравию, с’езжая с обочины, и понеслась, подпрыгивая на круглых выбоинах. Ирма листала глазами неказистые дома, кирпичные ограды с осыпающейся штукатуркой, колонны кинотеатра, который славился индийским репертуаром и думала о том, что сегодня надо вернуться пораньше. Иначе придётся искать попутчиков и скидываться на такси.
     После школы Ирма зашла к Тее. Мгновенно прильнув к заветному окну,  она жадно разглядывала уже знакомую компанию подростков. Лаша сидел на краю скамьи, взгляд его был сосредоточенный, он некоторое время слушал своих товарищей, затем  что-то сказал и ушёл. На щеках у Ирмы запылал румянец. По какой-то очень веской причине ей захотелось праздника, прогулки, движения, впечатлений…Девочки отправились в любимую кофейню на улице Шардени.  Город гудел сигналами автомобилей, завораживал искрящимся от солнца течением Куры, соблазнял аппетитными дымами лавашных и шашлычных, обволакивал ароматом свежемолотого кофе.
Тея смеялась:
      - Подружка, у тебя появилась особенность - ты не только живёшь в снах, ты повсюду разбрасываешь эти сны. Ты наделяешь малышей-аксолотлей достоинствами, которых у них нет, ты влюблена в щедрость мира, которой у него нет. Я не вижу красоты в твоём избраннике.
Ирма подхватила подругу под локоть:
      - Для того, чтобы увидеть его красоту, ты должна быть мной.
Мне так хорошо, разве это плохо? Я чувствую, как всё вокруг, каждая мелочь наполняется смыслами, я слышу как расту сама - не по сантиметрам, по минутам…

Вернуться пораньше у Ирмы не получилось, к остановке своей маршрутки она подошла в половине десятого. И вскрикнула от радости - голубой микроавтобус Пааты ждал пассажиров. Она впрыгнула в салон. Слева на одиночном сиденье терпеливо ожидала отправления единственная попутчица - пожилая женщина в темном плаще. Паата вздохнул и повернул ключ зажигания:
      - Поедем. Все знают - рейса не будет. Я случайно здесь оказался, к брату заезжал за деньгами. Детскую кроватку надо купить, коляску… да и для роддома понадобятся…
Почти пустая машина летела, легко подскакивая на неровностях латаной дороги.
      Неожиданно из темноты вынырнула детская фигурка, бросаясь наперез. Паата ударил по тормозам. Ребенок распахнул дверцу салона. Тут же из-за дерева мелькнули два тёмных силуэта, один вскочил на переднее сиденье рядом с водителем, второй - сел в кресло за испуганной пожилой женщиной. Напротив, чуть наискосок от Ирмы, сел ребёнок. Лица вторгшихся до глаз прикрывали чёрные маски. Ирма заметила, в бок Пааты упёрся тупой предмет. “Пистолет”, - подумала она ничуть не испугавшись. Впереди сидящий еле слышно приказал свернуть с дороги на темную узкую улицу и Ирма увидела - его рука резко ткнула Паату черным предметом. Через некоторое время машина уткнулась в непроглядную темень и главарь, не оборачиваясь, приказал маленькому проверить внутренний карман шофёра. Тот мгновенно проделал это, присвистнув и передавая вперёд свёрнутую пачку денег. Третий, сидящий сзади, привстал и Ирма почувствовала его руку, скользнувшую по шее. Она дернулась и тут же поняла - он проверяет шею на предмет украшений.
      - У меня ничего нет, только мелочь на дорогу, - сказала она глухо. И тут главный, довольный, по всей видимости, добычей, громко сказал:
      - Уходим. Пять минут никто в машине не двигается, если не хотите получить шальную пулю. - Они выскочили в темноту.
Ирма почти не дышала, капли пота выступили на лице.  Нет, она не испугалась ни вначале, ни сейчас. То, что с ней происходило было страшнее - она узнала голос. Приказы отдавал он - её Лаша. Его реплики щёлкали в её голове.
    Паата уронил голову на руль, тишина была плотной и тягучей. Она не помнила ни сколько они простояли, ни как они ехали, ни даже когда их попутчица выскользнула из машины. Стояли в темноте на конечной остановке возле её дома. Наконец она пошевелила ватными затекшими ногами и, опираясь на спинку кресла, прошелестела к выходу.
"Каждый уходит в свою темноту". - подумала безразлично. - Вот и у ветра тоже чёрные крылья.
Кустарники, которые обычно в сумерках пугали её вздыбленными волосами, беспомощно дрожали на ветру. Дойдя до под’езда дома, Ирма оглянулась. Маршрутка  бледно поблескивала в свете луны и, не двигаясь, уменьшалась в сторону дороги. И вдруг её оглушило обидой: - Никто! Никто не смеет разбивать её сердце! Вот так беспощадно, вдребезги.
Она, задыхаясь, бросилась назад. Паата сидел также - обхватив  руль и уронив лоб на кисти рук. Ирма распахнула дверцу и решительно поднялась в салон:
      - Паата, я знаю имена тех, кто тебя ограбил. Я знаю дома, в которых они живут, школы и классы, в которых они учатся… Я тебе помогу. Я подтвержу.
Он тяжело поднял голову.

Прошло три месяца со дня крушения, изменившего жизнь Ирмы. Всё, что она намечтала себе когда-то рухнуло в одночасье. Чёрные маски аксолотлей сдернули на следующий же день, под ними оказались перепуганные домашние мальчики, размазывающие слёзы по щекам. Слёзы не помогли.
   Стрелки на часах Ирмы неторопливо переползали на следующие риски, залечивая и нашептывая:
 - Отдай прошлые следы, слёзы и трепет сердца дождю и ветру.
Отдай снам и звёздам этого места.
Отдашь другим - сохранят не лучше…
И иди дальше.