Артистка Часть 5

            Увидев молодую женщину, прижавшуюся в углу у окна, мужчины дружно поздоровались: «Салям». Таня тихо ответила. Мужчины перекинулись несколькими словами на своём языке, и забросили немногочисленные пожитки в рундук под свободную нижнюю полку. Получив у проводницы постельное бельё, они двинулись в сторону туалета, умыться. И только вернувшись оттуда, заметили на верхней полке спящего ребёнка.
      Новые пассажиры были братьями Магомедовыми родом из солнечного Азербайджана. Они только начинали раскручивать свой бизнес по продаже фруктов и овощей в России. И теперь искали места для сбыта своей вкусной и полезной продукции.  По очереди братья представились Тане. Одного звали Мурад, другого, что выглядел моложе, - Илчин.

          – У вас ребёнок? – спросил тот, что постарше.

          – Да, – смущённо улыбнулась Татьяна, не решаясь высказать им свою просьбу поменяться с ней местами.

Она как раз раздумывала, как ей в платье, сверкая голыми ногами, надо будет залезать наверх.

          – Вам же неудобно на верхней полке. Вот Илчин поможет Вам вниз перебраться, а сам устроится наверху, – предложил мужчина постарше.

Таня, не ожидавшая такого широкого жеста от новых пассажиров, растрогалась и чуть не расплакалась. Братья в момент всё устроили и уселись у столика.

          – Может, кушать хотите? – спросил Мурад.

          – Нет, нет, спасибо. Спать хочу, – ответила радостная Таня.

Она проверила пелёнку Павлика и улеглась с ним рядом.
На второй верхней полке храпел мужичок, распространяя такой запах перегара, словно в него влили накануне по минимуму цистерну алкоголя, а потом несколько суток пытали бессонницей.
Через короткое время все попутчики спокойно спали.

      Проснулась Татьяна, когда в вагоне уже вовсю оживлённо сновали пассажиры, строясь в очередь у туалетов. Подосадовала на себя, что теперь неудобно будет «наводить красоту» на глазах у всех. Павлик сидел возле неё, мусоля маленькую баранку, а соседи, накрыв стол, собирались завтракать.

          – Доброе утро, – поприветствовали они её, – мы Вам очередь в туалет заняли, уже подходит. Илчин, покажи девушке. А за ребёнком я посмотрю, –  сказал  Мурад.
 
Татьяна "расцвела" своей томной улыбкой и, собрав умывальные принадлежности, поспешила в конец вагона.  И как раз вовремя, уже подходила её очередь. Из туалета она вышла свежая, совершенно очаровательная, уверенная в себе.
Её удивил шикарно накрытый стол, который буквально был заставлен всевозможными закусками. Здесь в центре красовалось блюдо с ароматным пловом, по виду которого можно было понять, что он горячий, только что приготовленный. Рядом горкой лежали пирожки двух видов, варёные яйца,  свежие разломанные на части лепёшки из тандыра и солёный творог. Дополняла картину яичница с зеленью, в маленьких тарелочках. Тут же скромно грудились кусочки пахлавы и две большие груши в окружении большой грозди прозрачного зелёного винограда! На столе стояла ещё бутылка из тёмного стекла и стаканы с крепким чаем.

Глаза Татьяны при виде такого богатства радостно вспыхнули. Рот моментально наполнился слюной, и она непроизвольно сглотнула её. Засмущавшись, она села в уголок у окна.

          – Таня ханум, двигайтесь к столу. Сейчас время завтрака, кушать надо.

          – Нет, нет, – потупила взор Татьяна, – я не голодна, Вы не обращайте на меня внимания, кушайте сами.

          – Садитесь, садитесь, не обижайте нас, – приглашал Мурад, – покушаем, нашего гранатового вина выпьем, познакомимся ближе. Садитесь же, плов остывает! Прошу Вас, ханум, – уговаривал Мурад Татьяну, – не то Вы оставите и нас голодными.

Таня, словно нехотя, повиновалась. Отведав плов, она пришла в совершеннейший восторг.

          – Как вкусно! Где Вы добыли это чудо?  –  спросила она.

          – Повар здешнего ресторана земляк оказался. Я попросил – он приготовил. Барашек молодой был, потому так вкусно получилось.

Наблюдая, с каким аппетитом ест Таня, Мурад одновременно угощал её терпким вином, которое было приятно на вкус и объяснял, как называют блюда сами азербайджанцы.

          – Это тандыр-чурек, наш хлеб из тандыра, а это кутаб – говорил он, указывая на пирожки, – с мясом и зеленью. А вот эти пирожки делают из слоёного теста, а внутри орехи с изюмом, по-нашему шакербура. Очень вкусно!

Яичницу он назвал кюкю, творог называл шор, сетовал, что из яиц могли бы сделать гайганаг (омлет).  Между тем он не забывал подливать вино в стаканы, правда Таня почти не пила. Крепкий чай с пахлавой и шакербурой послужил отличным завершением завтрака, продлившегося почти до обеда.
      Татьяна пустила в ход весь арсенал своего обольщения. Она была «в ударе», пользуясь своим завораживающим взглядом, часто опускала смущённый взор долу и разыгрывала перед соседями просто - таки запредельную скромность. Своё декольте, открывающее грудь, она ещё утром в туалете закрыла тонким шифоновым шарфиком, повязав его по самое горло. В ход пошло всё: отработанные движения рук и положение ног, наклоны головы, взмахи ресниц и затяжные, обволакивающие взгляды. Илчин не отводил от неё глаз, но говорил очень мало. В основном Мурад расспрашивал Татьяну о родителях, о том, почему она путешествует одна, без мужа, куда и к кому едет.
     Таня отвечала очень сдержанно. Сказала, что с мужем она в разводе, и вот теперь едет к родственникам, так как хочет навсегда вычеркнуть из памяти тот отрезок своей жизни, когда была замужем. При этом она раскаивалась, что будто бы сама виновата в сложившейся ситуации. Якобы она не была достаточно послушной, многого не понимала и многого не умела делать такого, что нравится мужчине в женщине. Теперь она кое-что понимает, но уже «не склеить разбитой чашки», и вряд ли её муж захочет вернуть их обратно, у него появилась другая женщина и даже сына он видеть не хочет. Там, где она представляла это нужным, Татьяна добавляла трагичности в голосе и влаги во взгляде. Попутчики сочувственно кивали головами.

«Нет, нет, она плутовка! Что-то здесь другое, уж слишком старается показаться хорошей. Мутит что-то, манерничает, понравиться хочет.  Вот и Илчин уже «поплыл». Хитрая женщина, видно, что врёт. Артистка! – думал Мурад, – Да и со стола ничего не убрала. Бесхозяйственная или просто ленивая? К ребёнку не очень внимательно относится, уже полчаса мальчик мокрый сидит, а она вино с мужчинами пьёт. Нехорошо.  Наверное, рассорилась с мужем или ещё что…Уж не сбежала ли она от него?»

Илчин вздыхал и «поедал» Татьяну взглядом.
С разговорами время быстро летело. Магомедовы уже скоро должны были выходить, а Татьяне предстояло ехать ещё до середины следующего дня.
Братья завели беседу на своём языке, которая быстро перешла в горячую стадию. Пассажиры опасались, как бы этот разговор не вылился в потасовку, так разгорячились собеседники. Старший схватил младшего за рукав и потянул его в тамбур. И вскоре оттуда донеслись громкие выкрики на полвагона так, что к ним кинулась проводница, пугая спорящих тем, что если они не прекратят ссориться, то ей придётся вызвать милиционера. Никто не понял, что произошло и из-за чего вспыхнула ссора между братьями. А говорили они вот о чём:

          – Брат, я Татьяну хочу с собой забрать. Понравилась мне эта женщина, очень.

          – Ты, что Илчин придумал? Зачем она тебе? Русская, с ребёнком, что скажут наши родители? Она же другой веры! Я даже не могу представить, что сделает с тобой отец! Как за сутки можно потерять ум от женщины, да ещё от русской? Что случилось с твоей головой?

          – Мурад, ну пойми же меня! Это как сель, как горный поток, я ничего не могу с собой сделать. Только чувствую, заболел я, не смогу без неё! Околдовала она меня, заворожила. Этот голос её и во сне слышу. Она со мной жить будет.  Как я понял ей ехать-то некуда. То ли примут её родственники, то ли – нет.
 
          – Брат, послушай! Ты ничего о ней не знаешь, кто она, откуда. А вдруг она сбежала от мужа?  А если он станет искать её и ребёнка, а? Что тогда будешь делать? У нас сейчас столько работы, совсем нет времени этими делами заниматься!  Отец будет недоволен, и мама что скажет? К тому же у тебя уже есть невеста, Валида. Что ты скажешь ей и её родителям?

          – Не люблю я Валиду, властная, как её отец, всё время спорит со мной, разве подобает женщине перед мужчиной возноситься? А эта кроткая, покорная, сама свою вину понимает. Да и муж её уже с другой женщиной живёт, как Таня говорит.

          – Молод ты брат, мало в женщинах понимаешь. Откуда ты знаешь, что она говорит тебе правду? Женщины очень хитры и коварны, подобно змеям. Нельзя им верить. И русские очень строптивые, свою вину редко признают, и вообще, женщина, как дикая кошка, или кобыла.  Её ещё приручить и воспитать нужно. А эта женщина совсем не такая, как кажется. Она очень хитрая.  И, по-моему, она больше врёт, чем правду говорит. Разве не видишь, как она вьётся вокруг нас, как змея? Что-то хочет от тебя. Артистка!

          – Мурад, зачем нападаешь на неё? Что она тебе сделала? Давай возьмём её! Она помогать нам станет. За прилавок поставим.

          – «Нет» моё слово. Продавцов нам даже искать не надо. Сами придут. Да, и может быть, она не пойдёт с тобой?

          – Я знаю, как сделать, чтобы она не только пошла, а побежала за нами.  Только не останавливай меня, брат.

          – Что ты ещё придумал, Илчин?
 
          – Прости, брат, но я не смогу взять наши вещи. Пожалуйста, забери их сам.

Илчин, рванулся назад в купе. Поезд подъезжал к большой станции, на которой они должны были выйти.
Мурад доставал вещи из рундука, Татьяна наблюдала за ним с сожалением, соседи ей понравились. Она думала о том, что сейчас в вагон зайдут новые попутчики и снова надо будет думать, как отвоевать нижнее место. Впереди ночь и ещё полдня. Она так и сидела, не поворачиваясь к ребёнку. А когда обернулась, обнаружила, что Павлика нет на месте.

          – А где мой ребёнок? – истошно закричала она, – Где Павлик?

Она растерянно озиралась вокруг себя. Взгляд её упал на окно. А там за окном стоял Илчин с Павликом на руках и призывно махал ей рукой.
Схватив сумочку с документами, Татьяна активно продвигалась сквозь выходящих на перрон пассажиров.

          – Пустите, пожалуйста, – просила она, – там мой ребёнок! Ребёнка украли!

Удивлённые пассажиры расступались перед женщиной с безумным выражением лица. Через несколько секунд она подбежала к Илчину и протянула руки к Павлику.

          – Таня, останься со мной, прошу тебя. Вместе будем жить, – сказал Илчин.

На её лице отразилась растерянность, борьба мыслей, которые кружились в её голове, как рой злых пчёл. «Как это «будем жить вместе»? В роли кого? Жены, любовницы? Вообще-то они хорошие, но мусульмане и у них в семьях порядки совсем другие, чем у русских, и я их совсем не знаю. Ещё вещи мои в поезде остались, – она непроизвольно дёрнулась в сторону вагона, но тут же остановилась и снова взглянула на Илчина, – а вдруг именно это моя судьба? Но тогда уж точно надо забыть о своей профессии навсегда. Танцевать я больше не буду. А как тогда жить? Нет, нет!»

          – Таня, за вещи не волнуйся, я вам всё новое куплю, – продолжал уговаривать её Илчин.

          – Нет, нет! Отдайте ребёнка! Я милицию сейчас позову! – словно одумавшись, прокричала она и завопила во всё горло, – Милиция! Милиция!

Мурад, стоявший рядом, в то же время убеждал Илчина на своём языке.

          – Отдай её ребёнка, брат. Ты знаешь какой срок дают за попытку похищения детей? Ты что, в тюрьму собрался? Отдай ребёнка, прошу!

Таня выхватила сына из рук Илчина и едва успела подняться в вагон. Поезд тронулся, а она на ослабевших в миг ногах дошла до своего места. К ней подселились две женщины, мать с дочерью студенткой.  Они даже не стали выражать свои претензии по поводу места, увидев на руках Тани малыша.
Тем более за короткое время им рассказали, что у этой женщины, вот только что, чуть не украли ребёнка.
     По лицу Тани непроизвольно катились слёзы. Она думала: «Вот дура, доигралась, доэкспериментировала.   Чуть Павлика не украли. Осторожнее надо быть с незнакомыми людьми. Может они, как я, тоже «играют», может,  хорошими только прикидываются?»
Наконец она вытерла слёзы и стала прибирать на столике, собирая остатки еды, оставленные азербайджанцами. А осталось ещё много чего. Сначала Татьяна хотела всё выбросить, но, подумав, почти всё оставила – не придётся тратиться. А Павлику заказала тёплое молоко в вагоне-ресторане. Уложив сына, Татьяна присела у окна и снова расплакалась.
Как-то нахлынуло всё произошедшее за последнее время с ней. И обида на мужа, и осознание своей полной беззащитности, и нынешнее её положение неустроенности, когда снова придётся искать работу, куда-то пристраивать Павлика. Впереди была полная неизвестность и чувство униженности.

«Вот докатилась, объедками приходится питаться, – с горечью думала она, – а как всё безоблачно начиналось…  Почему у меня всё так случилось? Зачем я из Москвы уехала? Кто знает, возможно и стала бы известной, как Ляля Чёрная или Соня Тимофеева, знаменитая Шелоро из фильма «Цыган». Нет, ни к чему обманывать себя. Никогда не стала бы я знаменитой. Они ведь поющими были, этим и прославились, а я петь совсем не умею. Ни слуха, ни голоса. Ну, перевели бы когда-нибудь в первый танцевальный состав или бы всю жизнь в глубине сцены фуэте крутила. Вот замуж за Гошеньку зря вышла, это точно, совсем другим он мне казался. «Глазки, как маслины, блестящие… », – вспомнила она свои девичьи восторги, – а не вышла бы и не было бы у меня сейчас моего зайчика маленького! Теперь и не представляю себе, как жить без него, – с лаской взглянула она на спящего малыша, – Гоша пусть теперь живёт, как хочет, со своими родителями. А мне хватило. А если бы Георгий сейчас за нами поехал, вернулась бы я к нему? Наверное, нет. Как представлю себя снова в этой семье, аж переворачивает всю. Нет и нет! Так что хватит слёзы лить, и вообще, разве на мою долю мужчин не найдётся?  Я молода, эффектная, говорят, всегда на виду. Ещё привести себя в порядок, то пожалуй и не такого можно покорить. Вон, за день мужику «башню» сорвала. Эх, жаль, что мусульманин! Эти в тряпки замотают и прощай белый свет. А я танцевать хочу, хочу приводить людей в восторг, чтобы мне «Бис» и «Браво» кричали. Без сцены жизнь и не жизнь вовсе, так - преснятина! А остренького, такого, чтобы кровь разгоняла всё время хочется. Так что унывать некогда. Надо двигаться вперёд!» – подумала она, и совершенно успокоившись, уснула рядом со своим сыночком.

     Ночью мужичок, проспавший на верхней полке всю дорогу после конкретного бодуна, тихо вышел на какой-то станции, а на его месте обосновался совсем молоденький парнишка. Заметили нового попутчика все только утром, когда приехали в Уфу, где их вагоны прицепили к другому составу, который повёз их дальше уже по городам Башкирии. Вскоре после обеда они, наконец, прибыли в точку окончания своего путешествия.
     На троллейбусе Таня доехала прямо до дома своей двоюродной тётки и свалилась к ним «как снег на голову».
Долгим был её рассказ, сопровождавшийся бурными слёзными излияниями, о том, как так получилось, что она с ребёнком оказалась за тридевять земель от мужа и его семьи.
Тётка успокаивала беглянку и даже предложила пожить у них в маленькой спаленке. Все старшие её дети к тому времени со своими семьями жили отдельно, и в распоряжении оставшихся троих членов семьи было целых три комнаты.  Таня конечно же согласилась. Так как решались сразу почти все её проблемы. За Павликом приглядывали по очереди, всегда кто-то был дома.
    Татьяна активно стала искать работу. Теперь она уже не капризничала, более внимательно рассматривала все варианты и очень скоро устроилась во дворец культуры в качестве руководителя хореографической студии народного танца. Снова Татьяне пришлось вести взрослую и детскую группы, где она обучала не только народным танцам, но и танцам народов мира. Жизнь продолжалась.
     Своей бабушке и папе Татьяна написала письмо в Самарканд. Да и тётя Маша, по-видимому, тоже написала им, потому что уже через три месяца они нашли обмен квартиры в город, где жила теперь Таня с сыночком. 
Состоялся переезд, снова ремонт в двухкомнатной квартире, по завершению которого Татьяна с Павликом перебрались к своим. Теперь проблем с кем оставить Павлика не стало совсем, за ним приглядывала его прабабушка. Бабушка сильно переживала за внучку.

          – Да, как же так, Танечка? Как посмел он руку поднять на тебя? И правильно ты сделала, что уехала от него, – говорила она, думая при этом:

«Плохо мы с Володькой воспитали девочку. Ведь и правда ничего она не умеет. Убираться не любит, готовить не может, и училась слабо. Это я виновата, жалела её. Как же! Дитя без матери растёт. Вот теперь моя внучка разведёнка и будет ли когда-то ещё счастлива? Ох, моя вина…»

 А Таня «задышала полной грудью». Жизнь её стала гораздо насыщенней, как это принято у людей, связанных со сценой: репетиции, изготовление костюмов из подручных материалов, посиделки после работы, концерты с последующими банкетами, гастрольные поездки на несколько дней и масса дел, в основном в вечернее и более позднее время. И главное - ребёнок пристроен, даже думать об этом не надо.

Продолжение: