Чёрная дыра

Мне сорок шесть. И я живу с чёрной дырой внутри. Это физическое ощущение. Как если бы из груди вынули кость, на которой держится сердце, и оставили только воронку, засасывающую внутрь свет, смысл, тихое удовольствие от утра.

Я никогда не знала, что такое любовь. Не теоретически — я знаю, как она выглядит со стороны. Но я не узнаю её на вкус. Когда муж приносит мне кофе, я жду подвоха. Не благодарность просыпается, а тревога. «Что сейчас будет? За что эта цена?» Мне втемяшили, что за всё хорошее нужно платить. И платить дорого.

Я — взрослый обрубок. Так меня и называют. Потому что нет детей. Потому что вместо племени — кошки да собаки, подобранные на улице. Я не могу пройти мимо. Не могу оставить живое существо умирать в подворотне. Для них это диагноз. «Ненормальная. Собачья мать. Недочеловек». А для меня это — единственная доступная форма любви. Безусловной. Той, что не требует быть удобной, успешной, «солнышком». Эту любовь у меня не отнимут и не назовут неправильной.

Много лет я ездила к ним, к моей так называемой семье. Соскучившись по призраку — по той семье, которой не было, но которая могла бы быть. Жаждала не праздничного стола, а простого: «Как ты? Устала? Расскажи». А получала каменное: «Денег нет. Помочь нечем». Как будто я всегда только за помощью. Как будто моя тоска, моё одиночество — это заявка на кредит, а не крик в пустоту. Они не слышали крика. Они слышали только звон монет.

Я всю жизнь пыталась угодить. Быть тише воды. Не огорчать. Не разочаровывать. Но всё, что я делала — было неправильно. Не так чувствую. Не так думаю. Не так живу. Я — ежедневное, живое напоминание об их провале. А есть Другая. Золотая. Та, что родила внуков. У неё — статус «солнышка». У меня — клеймо «обрубка».

И вот она, бездна.

Она образовалась не от единичного удара. Она — следствие тысяч мелких, ежедневных обесцениваний.

Когда тебе шесть с половиной лет, а твоей сестре — полгода. На тебя, ребёнка, вешают ответственность взрослой. Малышка поранилась о оставленный на подоконнике пузырёк. Но виновата — ты. И «любовь» показывают лаковым ремнём по всему телу, со словами, которые вбиваются в сознание навсегда: «Если с ней что-нибудь случится, то тебе не жить...» Твоя жизнь впервые оценивается как потенциальная плата. Твоя ценность — условна. Её можно отменить.

Когда тебе тринадцать. Тебе страшно до тошноты от ночных кошмаров. Ты ищешь защиты у матери, а в ответ получаешь книгу, всунутую в темноте. Твой ужас для неё — не повод для объятия, а помеха. Лекарство от страха — не тепло её рук, а интеллектуальная дистанция. Чужая, выдуманная любовь на страницах вместо твоей реальной боли.

Когда тебе двадцать два. Ты уже взрослая. А тебя заставляют мёрзнуть. Отбирают твои тёплые вещи. Взамен вручают рваное, чужое. «Тебе и этого хватит». Твой комфорт — последняя, несуществующая статья в бюджете. Твои слёзы встречают равнодушным: «Больше нет. И не рассчитывай». Ты учишься не просить. Ты учишься выжимать себя досуха.

Когда тебя «вырастила улица». Кричала мать. Называла жестокой, неудобной, позором. Сетовала, что ты в их семье. Шептала страшное: «Шлюшка... Без детей... Лучше бы тогда умерла.» Твоё существование превратили в оскорбление. Ты стала живым укором, которого стыдятся.

И наконец, когда тебе за сорок. Твоё единственное, честное, животное милосердие — то, что осталось от твоей не раздавленной души, — высмеивают как уродство. Любовь к подобранным на улице собакам и кошкам называют «неправильной», заменой чему-то настоящему. А на самом деле это — единственная доступная тебе форма безусловной любви. Та, что не требует быть удобной. Та, что не отнимают.

Бездна питается не голодом. Она питается стыдом, который в тебя вбили. Стыдом за то, что ты дышишь. За то, что твоя боль — неудобна, твоя нежность — нелепа.

Но они ошиблись в одном. Они думали, что смогут стыдом убить в тебе всё живое.
А ты — выжила. И даже нашла в себе ту самую любовь, которой тебя лишили, — чтобы отдать её тем, кого тоже бросили. Это не уродство. Это — твой тихий, непреклонный бунт.

Я научилась с ней жить. Не дружить — жить. Иногда, в полной тишине, я признаю её. «Да, ты здесь. Ты — моя вечная спутница, мой личный холод». И в эти секунды она затихает. Не исчезает. Просто перестаёт выть. Она становится просто фактом. Как шрам.

Я не стала целой. Не стала «солнышком».
Я стала женщиной, которая разбила крошечный сад на краю пропасти.
В этом саду — чашка чая, которую я могу выпить просто так, не расплачиваясь за неё. Тёплый бок спасённого существа. Тишина, которую некому нарушить упрёком.

Это мало. Это — не счастливый финал. Это — перемирие.
Я больше не воюю с бездной. Я просто знаю её координаты. И иногда, очень редко, я могу повернуться к ней спиной и на минуту забыть, что она есть.
Просто почувствовать вкус чая на губах.
Просто почувствовать.
И этого — уже всё.