Шторы

Шторы отдёрнуты настежь. Это следствие свойственно-позднего прихода Артема Сергеевича в квартирку, которую он уже третий год снимает у Авдотьи Ильиничны Паровозовой, но у самоей создается впечатление, что он нахлебничает здесь уже лет 130 от роду своего и всё никак, гадина, не подохнет.
Ведь бывают же такие люди - что зараза на заразе растет, а главное - живучие они страсть какие. Авдотья Ильинична два раза в неделю приходит навещать свою однокомнатную голубку под предлогом удостоверения полива Артемом Сергеевичем её бархоток - можно  подумать, исходя из ее многовековых рассказов о давности сиего подарка, а давность та была довоенным временем - что им уже намного больше лет, чем самой Авдотье Ильиничне.
На самом же деле она приходит для того, чтобы в один из хрустально-солнечных  дней января найти Артема Сергеевича окачурившимся за столом с бутылкой чего-то ядовито-масляного в руках. За столом или в малютке-кровати, на которой он спал, хоть и с трудом, подставляя к противоположному от головного изголовья табурет с неровными ножками и кладя на них уже свои неровные, костлявые - как у воробья или у бабы Яги в конце концов - ноги. В кровати или в ванной, такой же малюсенькой, как и главная - и единственная - ложа в его скромном хозяйстве, которое, всё же, тоже было не его. В ванной или же на открытом балконе, который был сплошь уставлен разными предметами быта самых разных эпох - как лыжи временного хозяина и его собственно сооруженный склад туалетный бумаги, так и престарелая газовая плита, непонятно по каким причинам списанная в утиль уже лет сто назад, и на котором Артем Сергеевич часто стоял в коротких летних серых шортах и курил. А когда сигарет не было, он сочинял - это случалось зачастую. У него была толстая тетрадка темно зеленого цвета, которая уже давно наполовину исписана лекциями по философии, а вторая половина - придурошными "Записками Балбеса" во всей красе своей. Ему приходилось уже вклеивать листы в эту летопись трёх годов жизни, - ну или же просто складывать их в два квадратика и впихивать между страницами, которые он больше никогда не откроет.
Так вот приходя каждый раз в свою квартиру, которая была больше похожа на одну комнату, в которую сверху воткнули несколько картонок, как в кукольный дом, - Авдотья Ильинична жаждела увидеть сию самую известную картину Ганса Гольбейна Mладшего. Но Артем Сергеевич, хоть и был туберкулезником, имел самые вредные привычки, какие можно только вообразить и совсем не страдал от них, так еще и вёл такой активный образ жизни, что его дома не бывало не только целыми выходными, но и целыми неделями зимой, целыми месяцами летом и целыми веснами в принципе. Вот на ком зараза на заразе то растет! И живуч, и здоров, да даже крепок, если можно так сказать про его телосложение. Уперт, как бык и по фамилии с младым из всех них равноценен.
А осенью - в самое печальное время года - Артем Сергеевич был дома. Вот тогда-то они с Авдотьей Ильиничной чаще всего и пересекались. Артем был хоть и юным человеком, учащимся всего то на третьем курсе гуманитарного университета, но со старушкой дней его последних он легко находил общий язык. Он наливал ей всевозможные чаи, если, конечно, таковые присутствовали в его временном доме. Авдотья Ильинична в свою очередь приносила ему конфеты, хоть он обычно их и не ел - за то она ела! Они разговаривали. Хоть по большей части и говорила старушка, Артему Сергеевичу было что сказать, да и слушал он ее с неким упованием. Изредка, но точно по осени, Авдотья Ильинична заставала Артема в меланхоличном состоянии, предвещающем смерть. Но она была искусственной - смерть, то есть - а старушка не позволила бы в своем жилище осуществиться греху. Поэтому она, чувствуя, что наступает траурная осень - несла Артему всевозможные средства от хандры - самогон мужа ее, которого она ласково звала "дедом" и который умер год назад неизвестно от чего - знали только, что было много крови и алкоголя; наливка собственного ее производства; а иногда даже и магазинные коньяки да вина - когда было невмоготу лезть в погреб и открывать самую верхнюю и тёмную дверцу шифоньера. Но чаще всего она доставала именно свою наливку - по особым случаям, которые приключались часто, и - по ее выражению - неожиданно.
Вот и сейчас Авдотья Ильинична пришла с наливкой. Артем Сергеевич, которого старушка звала не иначе как Темка, спал, клонив голову на вездесущий табурет.
"По привычке" - думал он. У старушки был внук Артемка, но он умер. Оказалось, что его споили родители - хоть дело было и путанное, но в советские годы особо никого не волновала бытовуха, да и наказывать вскоре было некого и не за что, ведь родители Темки отправились вслед за ним же и почти по той же причине - отправление спиртным. Более о них Артему Сергеевичу было неизвестно ничего.
Шторы были открыты, а за ними виднелась зима. Сейчас точно не осень и Артем Сергеевич оказался дома из-за окончания лыжного агитпохода, длившегося две первых недели января. После него он планировал отоспаться день-другой и собраться в следующий агитпоход - уже не со своим институтовским турклубом, а со школьным, куда его зовут каждый год.
В поле Артем Сергеевич расцветает во все времена года. Иногда людям, окружавшим его кажется, что агитпоходы, турклубы, практики, экспедиции - в том числе и арктические, и археологические - придумали исключительно для этого человека. Он был целиком и полностью сшит из полей. Глаза его были цвета озер Приволжских, волосы его были колосьями ржи или пшеницы, душа его была окрашена в цвет зим русских, а сердце цветом неба утра раннего.
Но находясь в помещении затхлом и обыденном - таком, как квартира Авдотьи Ильиничны, перешедшая ей по наследству от прадеда ее, который был - как она утверждает - известным Ильей Репиным - Артем Сергеевич погибал. Он жил один и никого у него вроде и не было, а вроде и весь мир был у него.
Авдотья Ильинична бесшумно зашла в комнату упокоенного сном и безумеренной работой мышц. Как только Артём Сергеевич сюда заезжал - то бишь года три уж назад - кровать ему была велика лишь на сантиметров пять, а сейчас уж вся голова полностью не умещается, а если ноги на табурет спихнуть, так это сплошь до икры дойдет. Старушка проковыляла до столешницы, которая стояла напротив усыпальницы и на которой так часто представляла упокоенного уже не сном-батюшкой, а смертью-матушкой, Артёма Сергеевича. Она поставила на стол пакет, в котором притаранила бутыль с облепиховой наливкой - той самой, которой Темку споили -, да два маленьких фужерчика, которые были коротее пальцев Артема Сергеевича. Шторы отдернуты настежь. Окно было огромным - почти во всю стену - именно оно и заставило Артема Сергеевича остановить свой выбор на жилище старушки Паровозовой.
Она отвернулась от Артемки - шоб не сглазить с дуру - и смотрела прямиком за город. Из окна квартиры сией, поверх многоэтажки, виднелся густой лес, в котором Артем Сергеевич зачастую собирает грибы да ягоды и делит частями - для себя и для Авдотьи Ильиничны. Ходит он туда априори не один, а компанией таких же как и он сам балбесов - иначе бы он просто заблудился и умер от безысходности. Чтобы умереть от безысходности Артему Сергеевичу даже заблуждаться не нужно - стоит лишь сесть на пенёк да прикимарить на пару минуток, а там глядишь и смысл обитания в лесу появится - он это и сам прекрасно знает, поэтому, по иррациональному размышлению, отправляется туда исключительно не в одиночку.
Табурета у Артема Сергеевича в квартире два - один в данный момент под его головушкой буйной, второй - подпирает лыжню на балконе - в последний раз, покурив, Артем Сергеевич не занес его на свое узаконенное место и так и оставил его бедного морозиться на зиме русской больше, чем на две недели. Даже вчера, поставив лыжи, которые за те две недели истерли поля половины области, Артем Сергеевич не бросил взгляд на табурет.  Он сплошь покрыт льдом и снежинками, а ведь он деревянный.
Так и стояла Авдотья Ильинична возле столешницы и смотрела также вдаль, пока не окликнул ее голос из прошлого:
-Что же вы стоите, баб Авдонь?
Артем уже сидел в кровати в своей белоснежной борцовке и коротких летних серых шортах, в которых обычно курил на балконе.
Артем Сергеевич так и не вспомнил, где же притаился второй табурет и ему лишь оставалось пожертвовать своим полноценным сном.
-А я вот тебе, с дуру, наливки то и принесла. Не осень ведь, а принесла.
-Может чуете что, баб Авдонь.
И правда, чует. Чует, смердит от него проклятым. Смертью дикой смердит.
Так она и взяла да налила ему целый фужерчик - сам то он красив, с узорами - их сразу то и не разглядишь; а как напряжешь зенки, так страшно станет. Подошла к нему баба Авдоня, да и дала в руки яд смертельный, которым потравила всех, кого знала, ибо грешники они были сквозь сердца сплошь и полностью.
-Какие фужеры у вас распрекрасные. Вы такие раньше не приносили, баб Авдонь.
Он выпил яд залпом, поставил фужер на ковер и лег, свернувшись калачиком, ибо пожертвовал табурет Авдотье Ильиничне Паровозовой. Он лег и мигом заснул. А на лице его лишь оставалась улыбка - тень спокойствия и доброты, которой душа его переполнена была от начала до бесконечности.
Авдотья Ильинична задёрнула темно-зеленые шторы.