Учеба

                Учеба.


       Придя в монастырь, человек вскоре  начинает понимать необходимость учиться. Как следует молиться? О чем можно просить Господа Бога, а о чем лучше промолчать? Тысячи «почему» и «как» приходят на ум к новоначальному иноку, и невозможно обо всем спросить батюшку, который хотя и готов отвечать на эти вопросы, но постоянно занят своими делами.
      Если до этого человек изучал мирские науки и овладевал светскими «компетенциями», то теперь ему предстоит освоить «науку из наук» — монашеское делание. Но где и как этому можно научиться? — Монастырь предлагает несколько возможностей: ежедневное и правильное посещение служб, советы и уроки послушаний от старших монахов, постоянное чтение и слушание святоотеческой литературы, исповедь, откровение помыслов и многое чего еще...

        Впрочем, можно, конечно, обучаться этому и в семинарии.

Так, однажды и произошло в нашем скиту… Отец Настоятель собрал всю старшую братию, за исключением трудников, и повелел всем погрузиться в «каблучок»* (см. отдельную главу про «каблучок»).

… Итак, мы с братией, набив собою внутренность «каблучка», как сардины в банке, ехали, держась друг за друга, тряслись на ухабах, не зная до сих пор цели поездки, ехали, пока не приехали в монастырь –  Троице Сергиеву Лавру. Только высадив нас с западной стороны монастыря, где тогда была лесопилка и вход в семинарию, отец скитоначальник, наконец, открыл нам цель нашей поездки.

«Я всех вас записал в кандидаты семинарии. Сейчас появилась такая возможность без экзаменов стать семинаристами первого курса! Но надо оправдать эту возмож=
ность! На раскачивание и подготовку времени нет! Поэтому сейчас идете и сдаете сразу первый экзамен за первый курс семинарии. Экзамен по Ветхому завету. Полагаю, что вы все знаете Ветхий Завет. Поэтому пойдете сразу, без подготовки, сдавать этот предмет. Заодно узнаете, каким будет следующий экзамен и когда? К нему уже будете  готовиться. Возьмете учебники в семинарской библиотеке, там я тоже переговорил, и вас примут, как родных… Кто сегодня не сдаст экзамен, пересдаст его в другой раз, но уже с подготовкой! Всем всё ясно? — Ну, с Богом!»

Так неожиданно для себя я стал студентом заочного отделения семинарии при Московской Духовной Академии. И не только я…

В принципе, такой тип обучения духовных дисциплин, конечно же, нужен некоторым монашествующим. Особенно тем из них, кто становится на путь священства — иеродьяконам и иеромонахам. Ведь им необходимо знать устройство церкви, тайную суть церковных служб, а священникам нужно уметь достойно ответить на любой вопрос мирянина — какой бы он не был сложности. И, в идеале — преподавателями здесь должны быть не «пиджачники» * (так студенты в ХХ веке называли мирских преподавателей), а те, кто имеет личный опыт монашеской жизни и непосредственно знает, что необходимо монахам. Про белое священство*(часть священников (не монахов) избравших семейную жизнь и служение в церкви) я и не говорю — здесь, в семинарии, им лучше всего постигнуть суть церковного служения! Так что назвать действия нашего скитоначальника «самодурством» было бы неверно. Он заботился, прежде всего о том, чтобы монашеская братия скита была, что называется, «подкована» в ученом смысле. Конечно, все случилось слишком неожиданно, без подготовки, как снег на голову — но таков уж был наш начальник скита…

Продолжу рассказ о первом экзамене. Мы прошли внутрь помещения семинарии и вскоре оказались в нужной нам аудитории. Там сидели семинаристы и сдавали экзамен по Ветхому Завету. Часть из скитской братии вошла в помещение, и сразу в аудитории что-то переменилось. Я бы назвал это атмосферой. Нет, не запах, (отнюдь не запахло кислыми щами, о которых, кстати, может мечтать каждый монах), также не стало больше божественного света, и не улучшился молитвенным настрой, — но семинаристы тоже почувствовали изменение в аудитории. Они невольно стали на нас оборачиваться и подолгу не могли оторвать глаз от пришельцев. Отличие было не только в подрясниках: абсолютно черных и празднично-новых у семинаристов и из-рядно поношенных и выцветших  у нас, отличие было и в возрасте: семинарские юноши и — скитские почтеннобородые старцы; но главное отличие было в выражении лиц: на-пряженное и сосредоточенное у семинаристов, и смиренные лица скитских монахов. Что нам сходу, без подготовки, идти сдавать Ветхий Завет — мы были готовы заранее на всё!

Позволю пошутить: даже, если бы отец настоятель дал тогда нам такое послушание - немедленно поступить в консерваторию, мы бы, наверное, так же покорно и невозмутимо пошли бы сдавать экзамены в консерваторию. Послушание – великая сила, а коллективное послушание — сила вдвойне превеликая.

Первыми зашли старшие монахи – отец Прокопий, отец Варнава, и следом за ними, благодаря своей наглости и возраста –  увязался и я. Принимали экзамен  два молоденьких батюшки, почти таких же лет, что и семинаристы, но на вид весьма строгие, и с ученым налетом на лицах. Экзаменационных билетов почему-то не было — мы получили устное задание и сели по партам готовиться. Помню, как долго крутил в руках пустой тетрадный лист для ответа отец Варнава, видимо обескураженный вопросом. По старой студенческой привычке, я не стал лезть на рожон, а сидел и внимательно изучал обстановку. Этому навыку меня научил мой репетитор, благодаря которому я сумел не только поступить в университет, но и набрать при поступлении лишний балл. Лев Иосифович, а именно так звали достопочтенного моего репетитора, учил меня: «Надо сидеть и внимательно слушать – какие вопросы задают преподаватели в качестве дополнительных вопросов? — Обычно, когда они устают, они задают одни и те же вопросы. Надо запомнить правильные ответы — и… успех обеспечен! Даже можно какой-нибудь фразой навести экзаменаторов на нужный для тебя вопрос.» Этот совет моего репетитора оказался для меня настоящим кладом — я пользовался им неоднократно и это работало!

Между тем, отец Прокопий посидев-посидев за партой, очевидно решил, что многое так не высидишь — и пошел отвечать. Экзаменаторы, видя его шрамы* (см. главу о. Прокопий), отсутствие пальцев на руке и древность, прониклись к нему сочувствием и решили упростить задачу — задать отцу Прокопию самый легкий вопрос.

— Скажите нам, о Заповедях Господних…
— ???
— Сколько их всего?

Экзаменаторы думали, что задают вопрос самый несложный, самый легкий — и тем самым помогают почтенному старцу поскорее сдать экзамен. Но не тут-то было. Не на того напали…

— А что, разве появились новые? — в тон спрашивающим с участием спросил отец Прокопий.
— Какие «новые»? Вы про что? — удивились экзаменаторы.
— Я про заповеди. Неужели придумали новые?

Такой ответ привел бедных батюшек-экзаменаторов в замешательство. Они посовещались между собою и отпустили отца Прокопия — просто так, с миром.  И с четверкой.
— Иди, дедушка, Бог с тобою. Помолись за нас… — попросили они его вслед. Так отец Прокопий выполнил послушание и «сходу» сдал Ветхий Завет первым.

Подошла очередь отвечать отцу Варнаве. А надобно сказать, что возрастом он был почти ровесник отцу Прокопию. Выглядел он более чем благообразно — почтенный старец, с огромной седой бородой, со священническим наперсным крестом, добродушным взглядом и тихим голосом. Именно тихий его голос сослужил ему на этом экзамене добрую службу — сколько экзаменаторы не вслушивались в почти неслышную речь отца Варнавы, сколько не просили его говорить громче, сколько не крутили головой — но не могли понять, что же им отвечает старец по вопросу о Ветхом Завете. Наконец они решили отпустить и этого почтенного старца с четверкой. Подошла моя очередь.

И вот сейчас только я вынужден покаяться — я усовершенствовал метод Льва Иосифовича для сдачи экзаменов —  добавил в этот метод еще и наглость. От кого-то я слышал, что наглость — это замена таланту. Если у человека не хватает таланта, он может использовать как замену — наглость… Каюсь, тогда я поступил именно так.
 
Я воспользовался тем, что у экзаменаторов отчего-то  не было экзаменационных билетов, и они задавали вопрос на подготовку устно. Я присвоил себе чужой вопрос и стал отвечать на него, так как слышал ответ семинариста  минут двадцать назад. Конечно, я поступил нечестно и нагло по отношению к экзаменаторам, но за годы предыдущего студенчества я научился и привык так хитрить.

— Постойте, постойте, но ведь на этот вопрос не так давно, кажется, уже отвечали? — засомневался батюшка -экзаменатор. Но я нагло глядя ему в глаза, заявил, что отвечаю на вопрос, который был адресован именно мне. Проверить это было никак невозможно, поэтому я продолжал отвечать. А потом я блестяще ответил на дополнительные вопросы, потому что уже слышал ответы на них от предыдущих отвечающих семинаристов. Так я успешно прошел первый экзамен, с помощью обмана, наглости и мирских навыков… Только позднее ко мне пришло понимание, что я поступил неправильно. Это в миру, где всё построено на получении результата, где «победитель получает всё» — такие уловки и махинации можно оправдать, но в церковной жизни – им не место.

Получив пятерку, я не испытал ни капли удовлетворения, уже не говоря о радости. У меня появилось такое ощущение, будто я съел что-то протухшее. Ничего еще не забо-лело, но ощущение было противное… Всё потому, что я использовал для достижения своих целей инструменты из мирской жизни. А для монаха они не годны. Я это понял не сразу, а лишь спустя несколько лет после первого экзамена.

Но впереди меня поджидали куда более серьезные испытания!
Следующий экзамен стал для меня на некоторое время непреодолимым барьером. Это был церковнославянский язык. Попробовав привычным способом сходу перепрыгнуть через этот предмет, я наткнулся на преподавателя, который не захотел мне поставить даже тройку. Мало того, узнав, что я сам преподаватель, он начал укорять меня за полное незнание предмета. Любопытно будет присовокупить, что узнав – что я преподаю в иконописной школе, преподаватель церковно-славянского языка даже разозлился: «Вы иконописцы, такую свою безграмотность народу показываете, что с вас надо втрое строже спрашивать!!!» Я вначале не понял его претензий, но оказалось, что рассердившийся учитель имеет в виду недавно расписанный храм Казанской иконы Божией Матери, восстановленный на Красной площади в Москве. Там в текстах росписи на стенах, действительно, замечены ошибки в написании церковно-славянских текстов. Я пытался объяснить разгневанному экзаменатору, что лично я никакого отношения к этим росписям, а  уж тем более к ошибкам – не имею никакого отношения! Но его уже невозможно было ничем остановить! Единственно, что я смог упросить его — не ставить мне в ведомости двойку, пообещав, что я приду в следующий раз…
 
Обидевшись на неудачу, я тогда забросил «учебу» и почти год не ходил на сдачу экзаменов. Так как форма моего обучения называлась заочная, то я вспоминал об экзаменах — только когда начиналась сессия. Но готовиться, читать учебники, делать упражнения — я даже не собирался. Жизнь текла своим чередом, повседневные монашеские заботы поглощали все свободное время, а послушание «учиться» откладывалось, откладывалось и забывалось. Пока однажды, настоятель скита сам не вызвал меня на разговор.

— Ну как там обстоят дела с учебой?
Я вынужден был признаться, что забросил учебу. Отец Феофилакт вместо того, чтобы меня ругать и корить — начал меня препарировать, как лягушку, чтобы выяснить при-чины моего нежелания учиться. К 50 годам я устал от бесконечных экзаменов, семинаров, зачетов. Оглядываясь на свою жизнь, я только и делал, что учился... С разными перерывами я настолько втянулся в этот образ жизни, что чувствовал себя «вечным студентом», по чеховскому определению. Посудите сами – десять лет школы, затем четыре года в художественном училище, шесть лет в университете и двадцать с лишком лет в семинарии… А если учесть, что между этими учебными процессами и заведениями надо было готовиться ко вступительным экзаменам, посещать подготовительные курсы, нанимать репетиторов, зубрить учебники в домашних условиях, — то моя жизнь превращалась в бесконечную учебу — времяпровождение в зубрежке и сдаче экзаменов. Я не говорю еще о получении категорий в реставрации – вся эта учеба оставила во мне тяжелейшие воспоминания…

Я поведал отцу Феофилакту, что не могу учиться от того, что у меня от этой учебы с души воротит, стоит только взять в руки учебник, как я — или засыпаю, или дурею, так что ничего не могу запомнить… Ведь есть же предел учебе! – как есть предел насыщения едой, питьем, сном и любым человеческим занятием!

Отец Феофилакт снизошел до моей немощи, и мягко начал уговаривать меня продолжать учебу в семинарии. Я ожидал грозных упреков, осуждения, но никак не мягких слов. Постепенно я поддался его уговорам и нехотя вернулся к учебе.
 
Он договорился с учебной частью, чтобы мне разрешили особенный способ сдачи экзаменов — я получил на руки ведомость со всеми экзаменами, которые надо было сдать за весь курс семинарии. Когда я смогу сдать тот или иной предмет, в какой последовательности, сколько времени я буду готовиться к тому или иному экзамену — все это было предоставлено на мое усмотрение.  «Вы даже не заметите, — «мягко стелил» уговорами отец настоятель, — как сдадите все предметы один за другим, будете щелкать их, будто орехи, как  Вы, человек с возрастом, преподаватель иконописной школы, с университетским образованием, — к Вам в корпорации преподавателей будет совсем иное отношение, чем к обычным студентам…  Вы будете сдавать экзамен в преподавательской столовой, попивая чаек…  Это, называется «Экстернат»!

Правда, экстернат, предполагал сдачу экзаменов с максимальной скоростью, а не двадцать с лишком лет, на которые растянулась моя учеба в семинарии. Такое непомерное количество лет скопилось оттого, что я несколько раз бросал экстернат, и подолгу не вспоминал о своей ведомости, которая никак не желала заполняться отметками. Забегая вперед, поясню, что к тому времени, меня уже перевели из скита в Лавру, и отец Феофилакт перестал мною руководить, а мой новый начальник вначале мало интересовался  моими предыдущими послушаниями, считая главной моей обязанностью – преподавательскую деятельность. Остальное его до поры до времени не интересовало. Так что, упрекнуть меня, что я перестал готовиться и сдавать экзамены – было некому. Но, в конце концов, и мой новый начальник заставил меня продолжить и, с грехом пополам, закончить учебу. Кстати, когда я получал диплом об окончании семинарии, и обсуждал в учебной части количество лет, затраченных мною на семинарию, сотрудники учебной части сообщили мне, чтобы я не слишком гордился своими достижениями в длительном времяпровождения в стенах семинарии — оказывается, в истории Московской Духовной Академии были настоящие рекордсмены по количеству лет, проведенных за партой, и мне далеко до их рекордов!

Кстати сказать, что слова отца Феофилакта, о том, что я буду сдавать экзамены, попивая чаек с преподавателями, отчасти сбылись — хотя и один единственный раз: я сдал «русский язык» отцу Артемию (Владимирову), действительно, попивая с ним чаек, именно в преподавательской столовой.
                                                
Позже я догадался, что на первом экзамене экзаменаторы раскусили меня, но не стали выводить нахала на чистую воду, действуя в соответствии с церковным принципом «икономии*». Что это за принцип? —  просветил меня один почтенный архимандрит анекдотом из своей практики, который всю свою жизнь принимал у студентов экзамены.

Однажды комиссия из трех экзаменаторов принимала экзамен у семинаристов-заочников. Обычно к этому типу учащихся требуется особое снисхождение – они несут свою службу где-нибудь в  далекой глуши, в провинции, в тяжелейших условиях отсутствия денег, без спонсоров, почти без помощи. Ясно, что времени на подготовку к экзаменам у них почти что нет, но есть решение Патриарха, о том, что все священнослужители должны обязательно закончить семинарию, поэтому хочешь-не хочешь, а надо идти и сдавать экзамены. И вот комиссия заслушала такого студента, а потом решила посовещаться отдельно от студента. Сели, посмотрели друг другу в глаза, и стало ясно, что этот батюшка-заочник ничего не знает. Полный ноль знаний. Спрашивай, пытай, наводи дополнительными вопросами — но результат будет тот же. «НОЛЬ».

— Что же делать, — стал размышлять вслух один экзаменатор, — человек не знает материал даже на тройку! Я не могу поставить ему тройку… Как хотите – не могу.
— Но с другой стороны, он приехал из Сибирской глубинки, тащился сюда на поезде несколько дней, ехал с надеждами, может быть, даже надеялся получить хотя бы чет-верку — но если на тройку он не знает, то на четверку он тем более не знает!
— Никто не знает, что делать… — подвел итог председатель комиссии, протоиерей Ц. , —  что же поставим?

Совещались, спорили, качали головами, опять спорили, в конце-концов поставили… — пятерку!
Экзаменаторы использовали принцип церковной «икономии»*, когда снисхождение к человеку к его немощам и слабостям побеждает все другие принципы.

Итак, в церкви есть два противоположных принципа подхода к провинившимся людям: «акривии и икономии*».
Акривия (от греч.  — строгая точность) — способ решения вопросов с позиции строгой определённости, не терпящей отступления от основных начал христианского учения.
Акривия применяется в тех случаях, когда речь идёт об основополагающих догматических началах церковной жизни, о самой сущности и целях существования Церкви и христианства.
Акривии противостоит икономия — обоснованное снисхождение к человеческим немощам и слабостям в церковно-практических и пастырских вопросах, не носящих догмати-ческого характера.
Хорошо было бы и мне в учебе найти некий «царский путь», т.е. нечто среднее между этими двумя крайними спо-собами.

                *   *   *   

Моя экзаменационная ведомость с годами приобретала всё более изношенный, потрепанный, ветхий вид — я извлекал ее на свет Божий, когда отлавливал очередного преподавателя, чтобы договориться о дне и времени сдачи   очередного  предмета.
      
Случались и казусы. Как-то я собрался сдавать «Патристику» — предмет о святоотеческих творениях, произведениях святых Отцов и Учителей Церкви. Поймав в коридоре семинарии во время переменки преподавателя, я начал излагать основы патристики, когда преподаватель, который понял, что я готовился, не стал меня слушать до конца и сказал, чтобы я дал ему свою ведомость. Между прочим, я учился в семинарии столь долго, что застал времена, когда сдача экзаменов экстернатом была отменена для заочников-студентов и заменена на ежегодную сессию. Но тогда еще моя ведомость оставалась легальным документом. Я вынул ее из специальной, твердой папки, где она хранилась во избежание изнашивания и потертостей в рюкзаке, и передал в руки преподавателя. Он достал ручку и уже готовился мне выставить пятерку, как вдруг вернул экзаменационный лист обратно — «У Вас нет в ведомости моего предмета»!

Что за искушение!? Я впился глазами в мятую бумажку. Действительно — там патристики нет и не было. Были предметы: «Пастырское богословие», «Православная педагогика» и  «Патрология» —  я перепутал Патристику с Патрологией…

Мне запомнились слова преподавателя, когда он прятал свою ручку в карман, и смотрел на меня с улыбкой.
«Там, наверху, — он показал пальцем вверх, подразумевая небеса, — ваш экзамен принят, но здесь, на земле — вы не сдали. Моего предмета в вашей ведомости нет.»

Кстати некоторые предметы я «сдавал» без экзаменов. Так, все тот же Церковнославянский язык — мне удалось получить пятерку только оттого, что спустя несколько лет после неудачных попыток, — другой преподаватель оказался моим знакомым, и сразу попросил ведомость, не мучая меня вопросами и заданием.

Отдельно несколько слов про сочинения. За каждый год семинарской учебы я должен был сдать в учебную часть сочинение на предложенную тему. Это называлось курсовой работой.  Размер сочинения соответствовал формату школьной тетрадки, а тему можно было выбрать самому — казалось бы: не слишком сложное задание. Но «подводные камни» были скрыты для непосвященных в самом сочинении. По этому тексту преподаватель весьма легко распознавал — насколько глубоко студент, написавший сочинение, знает материал, как он использует рекомендуемую литературу для цитирования  св.отцов, как строит план сочинения, одним словом это задание выявляло всю подноготную учащегося. Кроме того, во время постоянного обучения семинаристы пишут не одно сочинение, а еще и проповеди, и знают правило написания всякой проверочной работы. А студенты-заочники чаще всего вначале не знают шаблонов написания сочинений и от этого получают не слишком высокие оценки.

Однако во всех семинариях (вероятно?), существует опыт взаимопомощи между заочниками и очниками. Плати деньги — и за тебя тотчас напишут нужное сочинение. Такса за написание сочинения менялась в зависимости от требований за какой курс должна быть работа, в какой срок, и, конечно, с учетом инфляции. Победить этот изъян семинарского обучения чрезвычайно сложно — сколько раз я видел приказы о наказании студентов за эту провинность, порой их даже отчисляли из семинарии…

 Много ли, мало ли лет прошло, прежде чем я осознал, что от семинарской учебы можно получить разные результаты. Если для тебя главный результат – оценка, то заработать ее можно разными путями, можно через знания, можно через хитрость, можно и другими способами. Но если цель учебы другая – например, накопление знаний, то надо научиться — не только получать их, но и сохранять, приумножать и плодотворно их использовать. Оказалось, что учиться может не только наш разум, но и душа…
 
Изучая жития святых, вдумываясь в слова Священного Писания, душа  постепенно накапливала духовный опыт, «богатела в Бога»!

Я перестал видеть главной своей добычей в деле учебы «оценку», мне стал нравиться сам процесс обучения, нравилось узнавать все новые и новые особенности окружающего мира, нравилось конспектировать учебники, а потом запоминать свои конспекты, нравилось совершенствовать свою память, чувствовать радость, оттого, что благодаря учебе, во мне прорастает и умножается христианская вера. Увы, чтобы придти к этому — на это мне понадобился не один десяток лет…

                *     *     *

Вполне закономерен и результат моей учебы в семинарии — я не стал священником. Признаю, что Промысел Божий, видя мои ухищрения в учебе и нечестные способы по-лучения оценок — не дал мне возможности услышать «Аксиос»* (греч. «Достоин» — произносится во время посвящения во священство), за что я искренне благодарен, так как помню слова великого Златоуста:
 «Священник должен иметь душу чище самих лучей солнечных, чтобы никогда не оставлял его без Себя Дух Святой»; «Не думаю, чтобы в среде священников было мно-го спасающихся, напротив – гораздо больше погибающих, и именно потому, что это дело требует великой души». Так же и о. Феофилакт однажды при мне произнес следующие слова: «По сравнению со священством, к простым монахам, наверняка будет большее снисхождение, чем к тем, кто берет на себя смелость управлять чужими душами… Вы будете стоять на Страшном суде твердо, хотя и не поднимая глаз. А мы, священники, будем трепетать, как трава на ветру…».

Проректор Михаил Степанович ответил мне, когда я закончил учебу в семинарии и спросил его — что же дальше мне делать? —  Он мне сказал: «дальше жить по Евангелию, и оставаться честным человеком…»


                *   *   *


      Однако,  стать  монахом только с помощью обучения в аудиториях и посещения семинарии –  невозможно. Главным учителем и экзаменатором в монастыре оказывается неодушевленное лицо под названием «келья», и именно ей надо сдавать особые зачеты и экзамены. Келья строго следит за твоими молитвами, за твоими душевными порывами, наблюдает за тобою всегда и везде. Даже, когда ты находишься на службе в храме, или оказался за тысячу километров от своего монастыря — твой учитель и наблюдатель невидимо находится рядом, подле тебя, следит за тобою, оценивает каждый твой шаг, каждый вздох, поклон и прошение. Вот и  в старчестве сказано: «Сиди в келье своей, и келья всему тебя научит». прп. Амвросий Оптинский (Гренков).