Ксения

Я хорошо помню, как несколько лет назад умирала моя молодая жена. Ее мучительный уход был связан со знаменательным событием, имевшим отношение исключительно ко мне, моей бесконечно скупой и даже жалкой, однообразной жизни, а именно – знакомством с парой алчно влюбленных друг в друга девушкой и юношей. Высокая худощавая девушка с рыжеватыми волосами и лицом в форме сердца, усыпанным частыми веснушками, в первый же день нашей встречи улыбнулась мне, как близкому другу. Молодой симпатичный парень, темноволосый, спортивный, подтянутый, на два года старше возлюбленной, проникся ко мне поистине братской симпатией. Когда я увидел их впервые, прогуливающихся поздней осенью в парке, то немедленно принял их за обычных влюбленных. Они шли, тесно соприкасаясь друг с другом рукавами тонких плащей, и несколько развязно держались за руки.
Я лежал на земле и дрожал от сильной боли и холода – какие-то разбойники избили меня до полусмерти, ограбили и бросили умирать. Стоит отметить, что подобные случаи, происходившие в то время, в середине 90-х, не были редки. Человек вполне мог выйти из дома ранним погожим утром, не сулящим никаких преград, и никто бы не дал гарантий за его благополучие, за то, что он вообще вернется вечером здоровым и невредимым. Я же просто существовал в ту эпоху – мы все тогда именно не жили, а существовали. Занятия в университете закончились раньше обычного, и я по собственной глупости отправился домой через этот зловещий городской парк, не имея представления о том, что со мной произойдет. Больная жена несчетное количество раз предостерегала меня от прогулок в этом нехорошем месте, и мне нужно было лишь кивать ей в ответ, в действительности, не принимая ее слова всерьез.
Когда на меня набросилось пятеро обезумевших от жажды денег и насилия парней, уже не было возможности сопротивляться, и я покорно принял свою участь. Никто не придет на похороны жены – некому будет приходить. Поблизости не было других прохожих и случайных зевак, так что некому было спасти или заступиться за меня. Кровь текла по разбитому лицу, наверное, были сломанные ребра и кости. Они ушли, оставив меня умирать, забрали деньги, даже сумку с конспектами, то есть все, что у меня тогда было. Болела каждая клеточка тела – я не мог пошевелить руками и ногами. Вскоре появились эти двое, и вот что странно, - раньше я их не видел, как будто они подоспели только тогда, когда мерзавцы ушли, бросив меня, как недобитого щенка, на сырой осенней дороге.
Удивительно, что я, находящийся в состоянии полусмерти, лежащий на животе с окровавленными губами, как вампир, про себя немедленно отметил, как мне нравятся эти ребята, какие они приятные люди. Девушка вскрикнула, увидев меня, разукрашенного тусклым светом уличного фонаря, и у нее просто не было иного выбора, кроме как подбежать ко мне и присесть на колени. Я увидел, как ее дешевые колготки, возможно, купленные на последнюю зарплату, порвались у щиколоток. Вблизи девушка казалась еще более миловидной, чем, когда я заметил ее издалека. Она прощупала мне пульс, как заправская медсестра, я же, насколько еще позволяли силы, тихо сказал, вернее, даже прошептал, что у меня тяжело больная жена, и, если ей станет ясно, что муж в больнице, ее шансы выжить будут равны нулю. Мы оба умирали в ту холодную осеннюю ночь – я и супруга. Она лежала в своей скромной домашней постели, укрытая одеялом нежного василькового цвета, уже отбросив прочь ненужные комфорт и женскую гордость. Я попросил себя не умирать, заставил сердце биться, по крайней мере ради жены, которой еще необходимы были мои слова поддержки и внимание.
Мою жену звали Ксения, и было ей всего лишь двадцать два года. Пока парень с девушкой аккуратно несли меня к своей машине, которая, как вскоре выяснилось, была припаркована у входа в парк, я с глухой тоской думал о том, что любимая, родная жена обречена умереть в расцвете своей молодости. Я продолжал спрашивать у ребят, куда они меня везут все то время, что мы ехали к ним домой. Девушка успокаивающе держала меня за руку и внимательно наблюдала за выражением моего заплывшего, оскверненного кровью лица. Они ничего не говорили, не отвечали на мои бесконечные вопросы, большая часть которых была всего-навсего банальным, отдающим примитивизмом, бредом. У меня не было с собой часов, но, я думаю, прошло минут сорок, пока мы наконец приехали. Вскоре я потерял сознание и очнулся уже дома, в светлой и просторной квартире, и первое, что я увидел, было женское лицо, - вовсе не лицо супруги, более здоровое, интересное, расслабленное, скорее даже девственное лицо. Мне обрабатывали спиртом все тело и бинтовали конечности, и я сжимал своими изувеченными руками нежные плечи этой славной девушки, которая во время малоприятной процедуры тихо улыбалась и шептала, что вскоре «я снова встану на ноги» и «буду, как новенький».
Ее возлюбленный стоял недалеко от нас, одетый в домашние спортивные штаны и клетчатую рубашку, его руки были сложены на груди, и он, в отличие от девушки, не произносил ни слова, не успокаивал и не жалел, выказывая тем самым вполне типичное, холодное мужское поведение. Я мельком подумал о ревности, но тут же отказался от этой пошлой мысли. Девушка дала мне какую-то таблетку, которую я запил водой, и вскоре вновь провалился в забытье. До меня не сразу дошло, что это обезболивающее, и только когда по всему телу пошло приятное тепло, появилось осознание, что я спасен. Сердце тут же преисполнилось благодарности к парню, привезшему меня к себе домой и к девушке, которая так усердно хлопотала над моей угасающей плотью.
Когда я пришел в себя, первое, что я услышал, была музыка, - негромкая, слегка монотонная, как будто отсылающая тебя на сорок лет назад, когда в наиболее именитых домах можно было увидеть такое приспособление, как патефон. Вначале мне показалось, что музыка звучит только в моей разбитой, покрытой бинтами голове, и я сразу испугался, что виной всему слуховые галлюцинации, которыми я никогда не страдал, но которые, согласно моей наивной теории, вполне могли появиться вследствие увечий, нанесенных мне группой бандитов. Когда я догадался приоткрыть глаза, так что стал смотреть на мир и все происходящее сквозь узкие щелочки, я увидел, что мои благодетели, а именно парень с девушкой, танцуют. Два изящных тела сплелись в мелодии танца, они танцевали вальс прямо в просторной гостиной, где я лежал на кожаном диванчике, и мое присутствие их, казалось, нисколько не стесняло. Парень и девушка буквально сияли от счастья.
Помню, я засмотрелся на их умелые, хорошо поставленные, идеально срепетированные движения, и только спустя каких-то десять минут ко мне пришло осознание, что уже раннее утро, больная жена сидит дома одна и, наверно, не имеет представления о том, где я теперь и когда явлюсь, чтобы проститься с ней. Я тихо позвал своих новых друзей, не зная тогда еще их имен, и они услышали, и немедленно прервали это маленькое представление, где почти не было зрителей. Мне необходимо было позвонить, и красивая рыжеволосая девушка великодушно разрешила воспользоваться их домашним телефоном. Пока я набирал номер плохо слушающимися пальцами, вспоминая, прокручивая в сознании каждую цифру, которая теперь казалась совершенно новой, влюбленные снова принялись танцевать, и единственное, что они сделали для меня, это приглушили музыку, чтобы я мог спокойно поговорить по телефону.
Ксения долго не отвечала, и мое сердце вновь бешено колотилось, пока я слушал редкие гудки и, параллельно, - музыку, в которой я не разбирался. Наконец мне ответил голос, чужой голос, и я мучительно пытался вспомнить обладателя этого голоса, по крайней мере, имя. Когда до меня стало доходить, что со мной беседует пожилая соседка, живущая в квартире напротив, я осознал, насколько все плохо, потому что, в противном случае, жена ответила бы мне сама, и успокоила мои раздерганные нервы. Теперь же соседка тупым, больным и в какой-то степени снисходительным голосом сообщала, что Ксения умерла. Надо же, она до меня снизошла! Трудно было принять такой поворот событий, и я медленно клал трубку, и закрывал глаза, и рассчитывал заставить онемевший язык повиноваться, язык, который хотел позвать на помощь. Кого угодно, хоть даже эту странную танцующую парочку, которая сейчас веселилась, праздную чужую кончину. В тот момент, когда мне стало абсолютно ясно, что жены больше нет, я страшно пожалел о том, что не погиб накануне, что меня все же не забили насмерть. Они спасли меня и тем самым причинили чудовищную боль. Было бы во мне чуть больше сил, я бы закричал или, что еще лучше, немедленно потерял сознание. На меня вдруг накатило оцепенение – я перестал чувствовать жизнь.
Нежная девичья ладонь коснулась моего лица – моих щек, век, губ и скул. Музыка смолкла, и я вновь оказался в центре чужого внимания, почти не думая о том, что я тоже мертв, наравне с Ксенией. Кто-то поцеловал меня, и я вяло ответил на этот ничего не значащий для меня поцелуй. Не было сил и желания сопротивляться – ранее я истратил все доступные мне силы на борьбу, которая принесла мне теперь немыслимые страдания. Девушка робко спросила, чем я так огорчен, она увидела мое раздосадованное лицо и наверно решила, что причиной тому побои, от которых мне еще столь долгое время предстоит оправляться. Она ничего не знала о кончине моей жены. Ее щеки были румяными, на губах – помада, которую я не заметил накануне. Какую-то долю секунды я колебался, размышляя, стоит ли посвящать ее в перипетии моей мучительно одинокой, беспросветной жизни. Что я мог знать о жизни в то время, когда мне было только двадцать три? Я был так молод и только что потерял любимого человека, и я твердо решил, что не стану говорить ей про горе, только что меня постигшее.
Я попробовал встать с дорогого комфортного дивана, на который меня бережно уложили всего лишь несколько часов назад, но у меня ничего не получилось. Эта девушка была очень трогательна, она теперь положила руку мне на плечо и, приставив палец другой руки к изящно накрашенным губам, тихо сказала, чтобы я не двигался и лежал спокойно. Громко хлопнула входная дверь, и мне стало ясно, что наступило утро, и значит, ее возлюбленный отправился на работу или по своим делам или куда-то еще. Все стало безразлично для меня в тот страшный день, который пришел на смену не менее страшной ночи. Кто-то приходит, и кто-то уходит, в то время как Ксения лежит в постели мертвая, и я не могу даже приехать, чтобы помочь организовать похороны, потому что фактически парализован, потому что каждый лишний шаг отзывается в теле немыслимой болью.
С кухни доносились приятные утренние запахи жарящегося омлета и свежего кофе, но как мало значила для меня еда сейчас. Вероника принесла мне завтрак в постель и хотела уже покормить с ложки, как ребеночка, но я тусклым, ровным голосом заверил ее, что справлюсь сам. Еда показалась такой же бесцветной, как и все, что меня сейчас окружало, в том числе и скромное убранство маленькой комнаты, где в глаза ярким пятном бросался ковер на стене. Вероника почувствовала мою боль и все тем же негромким, мелодичным голосом спросила, являются ли причиной моего скверного настроения события вчерашнего дня или же произошло что-то еще.
В тот момент я впервые посмотрел в ее прозрачные, чистые глаза, напомнившие мне васильки. Очень детские глаза. Я немедленно выложил все как на духу, и сказал, что жена болеет уже три года, вернее, болела, раком, и что сегодня утром соседка сказала мне, что ее больше нет в живых. Вероника манерно вскрикнула и, на мой взгляд, несколько театрально, неискренне поднесла руки к лицу, укрыла ими щеки. Наверное, она от всей души мне сочувствовала, но мне, ослепленному болью, показалось, что девушка дурачится, так что я захотел даже отвесить ей пощечину. Однако такова была ее манера выражать свои эмоции, и ничего откровенно дурного в ее привычках, по-видимому, не было.
Она напоила меня крепким сладким чаем, и я внезапно почувствовал себя немного лучше. Я скоро поведал своей новой знакомой о том, что кроме меня у Ксении больше нет близких людей. Ее родители умерли много лет назад.
Спустя несколько дней жену похоронили без меня, ведь я все еще с трудом мог передвигаться самостоятельно. Только оправившись от «укусов» насекомых, которые в действительности были людьми, я поехал на кладбище, чтобы подобающими образом проститься с ней. Ни слезинки не проронил. Ко всему прочему я на какое-то время вылетел из жизни Вероники и Георгия, и судьба свела нас вместе только через несколько месяцев после всех этих печальных событий.
Перед глазами и сейчас, когда, казалось бы, прошло уже немалое количество лет, появляется то улыбающееся веснушчатое лицо Вероники, такое яркое и живое, то серьезное, с намеком на бесконечную грусть, Георгия, и, уже давно мертвое, лицо Ксении. Это были именно те люди, которые временами окружали меня в те дни.
В течение трех месяцев я, будто одержимый какой-то нелепой надеждой, каждое воскресенье ездил на могилу к жене. И точно так же пребывал в ожидании, что в один замечательный будний день рыжеволосая девушка, с которой мы обменялись телефонами, решительно ворвется в мою квартиру, в мою прихожую, мою кухню и комнату. Ворвется в мою жизнь. Долгое время ничего подобного не происходило. Я не понимал, чего мне ждать от этого вторжения, ведь я никому и никогда за всю свою жизнь не подарил ни толики любви. За исключением, разве что, Ксении.
Вероника появилась у меня в воскресенье – в день, когда я, как обычно, возвращался с кладбища. Она позвонила мне на домашний телефон и, узнав адрес, с легким удивлением в голосе отметила, что это всего в получасе езды на метро от нее. Мне хотелось закричать, где же ты была раньше, когда я так страдал, так мучился и грустил о жене? Когда мне ужасно нужна была твоя поддержка? Прежде чем слова обвинения слетели с моего неблагодарного, косноязычного языка, я вдруг осознал, что она мне мало что должна, и я ей, вообщем-то, тоже. Мы были едва знакомы, и мы были друг другу чужими.
Все, что я сказал ей тогда, ограничилось одним-единственным коротким словом, прозвучавшим, как пароль от запертой двери, - «приезжай». Не прошло и двух часов, как раздался звонок в дверь, - домофона в нашем доме на тот момент еще не было. Я не успел даже привести себя в порядок, не приоделся, не вымыл голову и не причесался, но она была уже тут как тут и, в отличие от Ксении, - живая, здоровая и невредимая. Слегка помедлив, я позволил ей пройти внутрь, в прихожую, про себя отметив, что за те три месяца, что мы были в разлуке, она изрядно похорошела.
Мне всегда нравились рыжие девушки. Не потому, что в них есть загадка, главное – они очень яркие. Они никогда не заставляют тебя скучать, готовы прийти на помощь и уберечь от серости буден. Мое лицо, всегда такое напряженное, скованное страхом и покрытое патиной обыденности, вмиг стало бодрым, веселым, если не выразиться лучше, - счастливым. Все произошло, когда я встречал ее, открывая дверь, и она, по-прежнему стоя на пороге, коснулась своими губами моих.
Так целовала меня в раннем детстве мать перед сном, каждый поздний вечер, когда мы заканчивали ужинать, и собирались ложиться в постель. Так могла поцеловать меня в том же безоблачном детстве бабушка. Но посторонняя девушка, которая вытащила меня с того света, должна была целовать меня иначе. Я чувствовал это и хотел уже выразить свое недовольство, когда осознал, что это было бы невежливо. В конце концов, она пришла, чтобы спасти меня во второй раз, пусть уже и прошли месяцы со дня нашей последней встречи.
Вероника сказала, что я очень напряжен, и каждая жилка моего тела дрожит, она взяла мои руки в свои, и я, помнится, поразился, какие у нее хрупкие руки. Я давно успел забыть, какая она худенькая. Вероника сказала, что мне необходимо расслабиться, и что она пришла сюда за тем, чтобы любить. Я решительно отстранился от нее. С этим я не мог ей помочь – глупо ожидать любви от человека, который три месяца назад похоронил жену. Так я ей и сказал, добавив в конце, что теперь я едва ли смогу полюбить кого-либо. Вероника понимающе кивнула, это была необыкновенно ласковая, нежная девушка. Такие рано или поздно вымирают, как динозавры.
Было бы непростительной глупостью сопротивляться ее чарам, и не прошло и десяти минут, как мы уже лежали в моей постели, обнаженные, и ласкали друг друга. Эти действия, отдающие легкой пошлостью, были для нас решительно необходимы, как расставание с реальностью, как средство для подавления собственного эго и как наиболее прозаическое признание в любви. Пожалуй, на той стадии мы еще не готовы были заняться любовью «по-настоящему», но мы целовались, и трогали, и переживали сказочные эмоции, и вновь почувствовали себя людьми.
Я думал, что предаю память о жене, вступая в отношения с малознакомой прелестной особой, но тогда мне это было безразлично. И только когда до меня стало доходить, что мы находимся вовсе не в гостиной, а, напротив, в спальне и постели Ксении, где не так давно ее сердце перестало сражаться с продолжительной болезнью, мои чувства раздвоились. Пришло вдруг сожаление, смешанное с неприятием и даже отвращением.
Вероника почувствовала перемену в моем настроении, и ее губы в мгновение ока отдалились от моих, а сама она укрыла свою бледную обнаженную плоть простыней. Прежде чем девушка успела поинтересоваться, задать более чем безобидный вопрос «что-то не так?» или, на худой конец, «что случилось?», я отвесил ей звучную пощечину, понимая, что веду себя в этот момент, как последняя скотина. Она быстро сообразила, что к чему, и она поняла, как только ее взгляд задержался на иконах набожной Ксении, на тусклом унылом ковре, бедно висевшем на стене и потрепанных обоях, давно просящих ремонта. Но еще до того, как она успела одеться и навсегда исчезнуть из моей жизни, точно так же, как внезапно появилась в ней, я потянул ее за рукав рубашки, которую вскоре снял с девушки вместе с лифчиком. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, как бы пытаясь загладить свою вину за унизительную пощечину, я овладел ею, впервые в жизни полюбил именно ту девушку, которая мне действительно нравилась. Я двигался в ее лоне сначала нежно, ритмично и заботливо, но вскоре более грубо и остервенело.
Когда все закончилось, я дал себе слово никогда больше не переступать порога комнаты Ксении. Мы сидели в гостиной, смотрели телевизор и баловались сигаретами, когда она вдруг объявила, что ей надо бежать. На тот момент я чувствовал себя абсолютно выжатым, без остатка, как любой молодой мужчина, впервые познавший настоящую, подлинную любовь. У нее улучшилось настроение, и на щечках как будто стало больше веснушек.
Вероника ушла, не прощаясь, и я понятия не имел, когда мы увидимся вновь, и кто кому позвонит первым. Я размышлял о том, как смерть и любовь завязаны друг на друга. Жена умирала в агонии, а мы предавались в этой же комнате животной любви. Я бросил недокуренную сигарету на кофейный столик и, нисколько не заботясь о ее дальнейшей судьбе, пошел принимать душ. Я чувствовал себя влюбленным и в то же время пустым и бесконечно одиноким. У меня никогда не было друзей, а мимолетные поверхностные любовные связи не приносили должного удовлетворения. В ванной, стоя под слабыми, абсолютно не удовлетворяющими мое стремление к чистоте и порядку, струями, я, как гомосексуалист, попробовал мастурбировать на собственное тело, которое не так давно было разбито на части, если не выразиться точнее, изуродовано, и вновь собрано воедино лишь благодаря миловидной девушке, два часа назад подарившей мне свою любовь.

Вероника и я встретились еще несколько раз, и в одно из свиданий она сообщила мне, что выходит замуж. Наши отношения, наверно, заранее были обречены на нелепый провал. Вместе с мужем она собиралась навсегда уехать из страны, и я, стоя ясным апрельским полднем на кладбище, у могильной плиты Ксении, долго размышлял, был ли смысл в нашем знакомстве и нашей любви. Можно ли выдать страсть за любовь? Я всецело был предан Ксении, и я любил ее больше жизни, и вот теперь я вновь, как и несколько лет назад, оставался совершенно один, страшно одинокий и никому не нужный, без работы и без гроша в кармане.
А я вот, живу…