Дача

Березы
Вокруг квадрата «Лесничества» к столбам приварена сетка-рабица, а за нею лес. Мы, маленькие канатоходцы, залезаем на осину напротив Шиза, и, держась за ветки, ходим по леске, на которую натянут забор. Юрочка упал и пропорол бок…
Деревья странные. Отломишь ветку — хочется извиниться, но потом сколько веток наломаешь. Кругом строгают, пилят и топят ими печку, строят из них дом, выращивают на них яблоки.
И куда ни глянь, — темные контуры, как горы в Алматы. Миллион лет назад никаких дач не было, весь лес был из грибов, мха и папоротников, но с тех пор, как появились на свет люди, они всегда чувствуют эту границу леса. Может чтобы почувствовать эту границу леса, люди и строят свои бестолковые дачи.
 «Шиз» — это что-то из психбольницы, а он в целом нормальный, а старший брат у него вообще гений — собирает компьютеры в МГУ и прямо при нас сделал игру на калькуляторе.
— Так от чего он Шиз? — спрашиваю я у Юрочки.
— У Шиза было четыре сотрясения мозга, — говорит Юрочка.
А мне только раз, с пятиэтажки, кто-то кинул в голову яйцом, яйцо растеклось по волосам, я заплакал не потому, что больно, а потому, что надо было идти домой мыть голову. Шизу определенно скинули что-то потяжелей чем яйцо.
— Врачи сказали — еще одно и все, — говорит Юрочка.
— Что все? — переспрашиваю я.
Юрочка, проводит пальцем по горлу и смешно закатывает глаза.
Тут наконец выходит Шиз и серьезно дает мне руку, и смешно пучеглазится в своих толстых очках, так что я не выдерживаю и прыскаю, а за мною Юрочка. И Шиз тоже смеется.
— Пойдём покажем тебе мою березу, — говорит мне Юрочка.
— Нашу березу, — поправляет Шиз.
От калитки рядом с Шизом тропинка уходит в небольшой пролесок, а за ним на полянке береза. Давным-давно кто-то выломал ветку и теперь на высоте чуть больше человеческого роста образовался удобный лежачок.
 — Мое кресло, — говорит Юрочка, и лезет на березу.
Если он первый залез, тогда, конечно, справедливо. 
— А это чур мое, — я ложусь на две удобные продольные ветки.
А Шизу места, вроде как, и не осталось, так что он лезет выше, и теперь ему неудобно:
— Юрочка, дай посидеть в твоем кресле.
— Нифига, — отвечает Юрочка.
— Но это же я первый нашел, и тебе показал!
— А я первый сказал, — говорит Юрочка.
— Такой ты хитренький, — обиженно тянет Шиз, спускается и садится на траву.
— Ну что тебе жалко?
Но Юрочка только пожимает плечами. В целом, он с детского сада за Шиза горой, но Шиз у него по остаточному принципу, так что мы с Юрочкой сидим в тени, болтаем и смотрим на золотой день и на Шиза на полянке.
Кресло Юрочки не такое уж удобное — на нем можно только сидеть, а на моих двух ветках можно лежать и немного покачиваться, пока лежишь.
Шиз соскучился и кричит:
— Ой, подо мной тут какие-то смешные шарики. Я на них сел!
— Похоже на козье гавно, — говорит Юрочка.
— Не может быть! — говорю я, и мы спускаемся посмотреть.
— Я их разломал, и они ничем не пахнут, — сообщает нам Шиз.
— Фу, Шиз, это же гавно! Ну что ты с ним будешь делать, три сотрясения мозга! — сквозь смех уточняет Юрочка.
— Четыре, — поправляет Шиз и смеется вместе с нами.
Пока мы играли в карты, подальше от козьих какашек, мне вдруг тоже захотелось себе березу. Я отошел подальше к березовой роще.
Березы здесь потоньше, зато ветки, как лестница, так что я вскарабкался до самой макушки. Метров десять над землей! Видела бы меня мама или бабушка! Всюду ослепительное небо и позолоченная солнцем трава как море, а я — матрос на мачте. Ветерок несильно гнет березу, а я весом гну обратно, и качаюсь в десяти метрах над землей, и в приступе бездумной щедрости кричу: Идите сюда! У меня здесь много берез!
Юрочка лезет на одну, а Шиз на другую, и мы качаемся на макушках как стая веселых макак.

На дачу
Едва потеплеет, начну проситься: Мам, а когда я поеду на дачу? А везут в лучшем случае в конце июня.
— Здравствуйте, это Давид, друг Юрочки…
Так в Москве и не встретились. Я живу в Паскудниках, а Юрочка где-то на Кутузовском, и мамам пришлось бы нас везти, да еще, наверное, пришлось бы дружить, а у моей нет времени дружить с Юрочкиной, так что я звоню только чтобы узнать:
— Скажите, а Юрочка приедет на дачу?
И уж если приедет, тут уж я маму доконаю, и она сдастся и наконец скажет: Завтра.
Мама нагрузила продуктами и вещами две огромные сумки. Одну берет сама, а вторую за одну ручку помогаю нести. Зачем так много всего, Люда? — опять скажет бабушка, — Куда я все это дену?
У нас еще нет машины, мы едем на автобусе, на метро до Павелецкого вокзала, потом на электричке.
— Потерпи, — улыбается мама.
Окно с резиновой рамкой холодит лоб, стучат рельсы, пролетают столбы и придорожные ивы. Из ивы можно выломать саблю, а лук выйдет не очень. По проводам бежит блестка солнца, а я думаю, что это ток. Я скачу по полю глазами и представляю, что я на коне, и что у меня тесак, который нарисовал папа. Надо будет нарисовать Юрочке. Приеду и сразу к нему пойду, а если его нету, то он у Шиза. Еду на дачу! Сердце щемит от восторга.
Через полтора часа я уже и сам себе вместо мамы могу сказать — потерпи, осталось немного. Наконец «Барыбино». На станции продают клубнику. Бабуля собирает нам тазик каждый день. Подкатил рыжий деревенский «Пазик». К нам во двор приезжал такой — сзади был специальный люк, и люди в кепках грузили в него гроб.
— Ужас какой, — говорит мама.
 «Пазик» подскакивает на кочках, а мама охает, а мне смешно. А вот и поворот из Вельяминово — отсюда можно пешком, я сюда доезжаю на велосипеде!
— Так далеко? — удивляется мама.
Справа отвернутая плугом высохшая земля, если споткнуться, сухая и колючая. Слева кукуруза — скоро вырастут малюсенькие початки, которые можно есть целиком.
Наша остановка! На другой стороне дороги козырек в тени леса. Вон туда мы забираемся сидеть.
— Так высоко? — удивляется мама.
Дядя-рыбак помогает выгрузить сумки на пыльную обочину. Хочется бежать, но я беру одну ручку от сумки, и мы вразвалочку идем по просеке к дачам. Пахнет затхлой водой из канавы, кисловатым сырым лесом и помойкой на въезде — пахнет дачей!
Огромный вырубленный в лесу квадрат «Лесничество» разделен на три части. Слева «Учителя», справа «Железнодорожники».
— В «Учителях», скорее всего, учителя.
— А в Железнодорожниках — железнодорожники?  — улыбается мама.
А наша часть называется «Дружба». В «Дружбе» живет белорус Шиз, молдаване, латыши с красивыми домами из бруса, армяне — я с бабулей, тетей Катей и тетей Джулеттой, и грузины — Дато-Сарай и Юрочка.
В «Дружбе» дорожки из щебня, а по черным угольным дорожкам у «Учителей» удобно ездить на велосипедах. У «Железнодорожников» тоже черные, но мы к ним не ездим.
— Почему? — спрашивает Мама.
— Могут навалять, — объясняю я.
Здесь живет Денис, а дальше, девочка с Догом, а за ними пожарный пруд, где мы купаемся…  Дача обрушивается на меня всеми воспоминаниями.
— Бабушка! — кричу я, бросаю сумку и бегу. Туго открывается калитка, за домом бабушка, поднимает с грядки голову, кричит: ой, внучек! — и хохочет своим молодым музыкальным смехом.
Я возвращаюсь, и мы боком несем с мамой сумки по узкой дорожке, одну в дом, а вторую, с продуктами, в хозблок.
— Зачем так много всего, Люда? — говорит бабушка, — Куда я все это дену?

Рыцари
—  Какой у тебя гимн? —  спрашивает Юрочка.
Чтобы играть в рыцарей, нужен герб и гимн, а я не могу придумать никаких гимнов, и пою ему арию из «Тореадора», которую мне пела мама: «Тореадор, смелее в бой! Тореадор, тореадор!» —хотя тореадор никакой не рыцарь, а убивает быков, как дед Муаддиба из Дюны.
—  Теперь давай ты…
— Пора-пора-порадуемся, на своем веку, красавице и кубку... — фальшиво поет Юрочка, а я морщусь как от боли, может оттого, что мама заставляет меня ходить в музыкалку.
Я могу нащупать пальцем и открыть потертую разъезжающуюся бардовую книгу «Три мушкетера» на первой дуэли д’Артаньяна, на поездке за подвесками, или где казнят миледи, хотя пока не могу объяснить почему мне это нравится. А Юрочка посмотрел дурацкий фильм, где зачем-то все время все время поют глупые песни...
После выбора гимна, пошёл дождь, и мы у Юрочки в сарае стали делать себе лошадок.
Я взял у бабушки кусок свитой толстым жгутом алюминиевой проволоки. Проволока хорошо гнется, так что у моей лошадки голова и тело, и я даже присандалил лошадке хвост из пакли.
А у Юрочки стальная проволока — тоньше, но совсем не гнется, так что он трудом выгнул плоскогубцами морду-загогулину и дугу вместо ног, а хвост прикрепить и вовсе некуда.
Потом мы испортили бабе Наташе два пластиковых ведра — просверлили в них глаза, прикрепили к лошадкам поводья, сунули под мышки копья-рейки из сарая, бьем копытами и ждем, когда дождь закончится.
Моя лошадка видом похожа на лошадку. Зато Юрочкина — упругая лошадка, когда скачешь, сама чуть отталкивается от земли стальными проволочными ногами, и мне кажется, что все на самом деле.
—  Дай попробовать на твоей, — предлагает Юрочка, потому что моя лошадка, больше похожа на лошадку. А я рад, потому что его отталкивается от земли.
—  Поменяемся на совсем, — предлагает Юрочка, и я соглашаюсь.

Одиссея
Шиз донашивает скрипучую братовскую «Украину» с кожаным седлом, которая хорошо идет по трассе, но для лесных дорожек и в салок не пригодна, то ли дело моя «Кама». Пешком до пруда или до Шиза — минут десять, а на Каме — сел и там. Как только сможешь прокрутить педали — перед тобой все лесные дорожки и салки, и трюки, и опасная с машинами асфальтовая даль.
Велосипед — определенно главный предмет на даче. 
— Я что вам сказала, не ездить по дороге! — пытается разозлиться бабушка.
— А где она, эта Северка?
— Километров сто, — говорит Шиз.
— Или десять, — подтверждает Юрочка, и мы едем купаться — аж сердце замирает как далеко — до самой «Северки».
У меня красная «Кама», а у Юрочки зеленый «Салют» — наши любимые цвета. А у Шиза, «Украина» его брата. Она хорошо идет по трассе.
Мне семь, Шизу восемь, а Юрочке целых девять, так что он первый на «Салюте», потом Шиз на «Украине», и я на «Каме». Юрочка и Шиз едут без рук, а я боюсь упасть…
По трассе нас обогнали всего несколько машин. Зря бабушка волновалась.
Сырой запах леса сменяет затхлый запах болота и запекшаяся грязь. В горку встаешь на педалях — с горки разгоняешь до сверхзвуковой скорости. Может и не зря бабушка волновалась.
Наконец мы выезжаем из тени на солнце, в оглушительный стрекот кузнечиков и в море золотой травы.
— А деревенские на Северке есть?
— Купаться не разрешают, — говорит Шиз.
— Могут избить, и сбросить велики в реку, — подтверждает Юрочка.
Солнце жарит, встречный ветер. Когда уже наконец! Может вообще повернуть? Но это будет позор, и потом, как доехать назад одному, без Юрочки… Надо представить, что путешествую на край света, вообще не известно вернусь или нет, и успокоиться. Все теперь как-то комкано: доехали, искупались в оглядку и хочется домой. А возвращаемся, аж с другой стороны, через Вельяминово.
— У тебя есть деньги? — спрашивает Юрочка.
В «Одиссее», не «Капитана Блада», а в греческой, Одиссей все никак не может попасть домой.
Юрочка предлагает купить хлеба в деревенском магазине, чтоб задобрить бабушек.
 Заехать в деревню — эпичный подвиг. Оставить Шиза с великами, пока они смотрят с той стороны дороги …
Никто нас не тронул. Скорее всего, потому что мы маленькие.
— Я что вам сказала, не ездит по дороге! — пытается разозлиться бабушка.
— Ерунда! — говорит Юрочка.
Кому ерунда, а кому целая Одиссея.

Конструктор
Начался дождь. Бабушка затопила нам камин, и сказала, чтобы мы взяли с собой играть моего двоюродного брата Сашу.
Мы сидим на половике. Перед нами рассыпаны два или даже три набора красных блоков. Мы строим роботов. В нашем воображении роботы огромные, как Гриндайзер, а мы — пилоты: я — маленькая двойная красная деталька, Юрочка — зеленая, а Саша — синяя. Когда роботы готовы, они сражаются — врезаются друг в друга, теряя детали и один непременно разобьётся, как яйцо на Пасху, — значит проиграл.
Сашин совсем хлипкий. Мой покрепче, а выиграл Юрочка. Саша надулся, а я уже почти не обижаюсь.
Пилотам нужно где-то питаться, так что мы строим для пилотов станцию. Юрочки принес большую зеленую платформу. Пока мы строили, решили, что это не станция, а бар. Моя красная деталька больше не пилот боевого робота, а бармен, а Юрочкина зеленая деталька приходит ко мне в гости в бар…
— Можно и мне быть барменом? — спрашивает Брат.
— Тебя уничтожили, — говорит Юрочка.
Брат заплакал и пошел на второй этаж.
 Назавтра тетя Таня, мама Саши и забирает его в Москву к зубному.
— Не обнимешь брата? — спрашивает тетя Таня.
Саша еще дуется, но обнимает. Теперь и я грущу, что он уезжает. Даже иду провожать, даже зачем-то бегу за автобусом и машу рукой, и он машет в ответ, прислонившись к стеклу носом и лбом. Трогательная сцена, неправда ли.
— Ну, где наш бар? — спрашивает Юрочка, когда снова начался дождь.
А я ищу, а бара нигде нет.

Собаки
Не помню, умел ли я тогда говорить. Мама взяла меня к бабе Тоне в Алматы, а у бабы Тони было целых две собаки — маленький брехливый пинчер и громадная колли.  Они загоняла меня на диван, потом колли клала голову на диван, и я стонал от ужаса, пока не придёт баба Тоня.  Может с тех пор я и боюсь собак, а может, с тех пор, как меня укусил Буш…
Когда куриные кости накопаться — мы пойдем кормить Буша.  Буш пахнет силнее других собак, может, потому что все время лежит на цепи или чтобы его почуяли волки.
Когда мы подходим, толстенная металлическая цепь гремит и натягивается. Буш рычит, пока не увидит, что это мы.
Схрустел, лег и смотрит как мудрый Акелла из мультика.
— Вообще не положено, — говорит сторож.
Я бы уже и сам отказался, но уже запустили, а сторож стоит рядом, а я весь вспотел, зажмурился и погладил…
Бабушка познакомила меня со сторожем, а я познакомил Юрочку и Олю. И теперь мы все кричим при въезде на дачу:
— Привет, Буш!
Бушу было десять, когда он заболел, прямо как мне, только я молодой, а Буш старый, и я уже знаю его целых четыре года, как Юрочку.
А потом Буш умер, и сторож не сказал нам куда его дел, а сразу завел другого.
Новый Буш тоже был овчаркой, только не черно-серым, а черно-рыжим. А еще веселым — звонко лаял и все время вилял хвостом… Так что все очень удивились, когда он меня укусил.
Мы с Олей пошли его купать на пруд. Буш радовался и прыгал вокруг. А потом я стал убегать, отчего-то испугался, и он меня укусил. А потом Оля испугалась, потому что была старшая. Не сильно — небольшая царапина от зубов на попе. В бабушка пошла выяснять, делал ли Буш прививку от бешенства.
— Сперва у тебя пойдет пена изо рта, и ты будешь бояться воды. — говорит Юрочка.
— Как это, бояться воды? — испугался я, в горле сразу пересохло…
— А потом тебе сделают сорок уколов в живот, — говорит Шиз.
У Шиза четыре сотрясения, и его кусала бешенная собака.
С тех пор, как меня укусил Буш, я и боюсь собак. А кому приятно делать сорок уколов в живот?
Мы с Юрочкой как приедем на дачу, сразу идем навестить Олю, а у Оли целых две собаки: Дина — помесь боксера и австралийского риджбека и Найда — помесь лабрадора с бультерьером.
Я разбираюсь в породах, потому что папа водит меня на Птичий рынок выбирать собак. Папа любит ротвейлеров, а мне больше нравятся доберманы — они нервные, зато красивые. Кавказские овчарки страшные, зато щенки похожи на маленьких теплых медвеженков. А папины любимые бультерьеры, похожих на розовых лабораторных крыс. А недавно мы с папой видели, как лабрадор съел с земли бычок. А говорили, что они умные. А я бы завел смешного шарпея, но сколько не прошу, мы не берем даже карликового апельсинового пуделя. С папой всегда так — выбираешь-выбираешь, но так и ничего не покупаешь.
Громкий лай. К забору подбегают Дина и Найда. Юрочка сует руку и открывает калитку. А я гадаю — вспомнят они меня или нет? Ведь год прошел.  А вокруг все пыхтит, дышит и скачет…
— Ну что, бочонок?! Узнал меня? Узнал!! — довольно говорит Юрочка, и чешет Найду.
— Ну вы и вымахали! — говорит Оля, — Пойдемте пить чай!
Хозяева похожи на своих собак.  Тетя Джульетта — вылетая Жужа, а у Оли грустные темно-карие глаза, как у Дины. Дина, тыкается в меня мокрым носом. Я осторожно глажу ее по голове, а потом аккуратно чешу Найду. Если потрогать собаку, все всегда меняется к лучшему.

Тридцать шесть
Юрочка рассказывает нам вечером у костра про мальчика, у которого на голове выбито число шесть, шесть, шесть.
Шестью-шесть тридцать шесть — номер моего дома на даче. Вообще я не мнительный, но теперь мне тревожно…
Наша дача с номером тридцать шесть всю жизнь мне снится.
Я вырос, и мне снится, что я вырос, и что мне зачем-то надо переночевать на нашей даче стылой осенью, хоть я и на даче-то осенью никогда не был.
Темнеет. Света нигде нет, значит на дачах никого.
Поднимаюсь по гулким ступенькам в дом и свечу телефоном в провисшую дверь: окна забиты фанерой, проваленная кровать, скомканный покрывала, даже узнаю кое-какой хлам из детства.
Поправил дверь, провернул замок и запалил камин.
Отчего-то знаю, что ко мне в дом придёт злое. И бабушки больше нету, чтобы это злое прогнать. Что-то она мне сказала, пока была жива, что убережет от зла, да я не позабыл, и теперь вот судорожно пытаюсь вспомнить. Скрип калитки.

— Деду дача была ни к чему. Бабушка хотела дачу. Когда постпредство выделило деду участок, дон пригнал бульдозер, и снес все деревья на участке подчистую. А бабушка плакала, — говорит дядя Лелик, — А дед больше на дачу не приезжал.
В год, когда дед умер, я в первые приехал на дачу, которая тогда состояла из фундамента от дома и хозблока, где мы спали с бабушкой. А хозблок состоял из больших синюшных блоков из вспененного бетона, который крошился, если ковырнуть гвоздиком.
Мы с бабушкой топили чугунную печку, и было тепло, даже когда было холодно. Мне тогда было пять, так что я не понимал, как бабушка грустила по деду.
Вместо забора торчали бетонные столбы. На следующий год к ним приделали поперечины, прибили доски, бабушка дала мне банку, чтобы я как Том Соер красил их пахучей бурой краской.
У бабушки Юрочки дом с железной крышей, а у нас из шифера, но сперва был один прибитый рейками черный рубероид. Винограда на веранде сперва тоже не было, пока бабушка не привязала веревки и он оплел всю веранду, так что даже в жару прохладно. Две комнаты внизу, две вверху, а в середине кирпичный камин.
Бабушка показала, как забивать паклю между бревен. Пакля пахнет чем-то пыльным, деревянные молоток и стамеска пахнут деревом, а бревна пахнут морилкой. Я прошел один ряд по стенке, потом еще один и устал…
Папа мешает цемент в тачке и, отгораживая доской, заливает кусками. Впервые вижу, чтобы папа что-то делает руками. Сделал кусок и уехал, и отмостка вся полопалась от дождя. Папа прокурор, а не строитель…
В моей спальне странные обои — темно зеленые с малиновыми цветами. Обои наклеены на утеплитель, я пару раз пробил его пальцем, в первый раз нечаянно, а второй, чтобы проверить.
Я проснулся на втором, лежу и читаю. Скрипит калитка, Юрочка поднимается по гулким ступенькам веранды, открывает входную:
— Давид-джан, ты уже встал?
От его шагов кажется, будто весь дом пустой…
— Ты встал? — заглядывает ко мне в спальню Юрочка.
— Сейчас будут убивать герцога Артридеса.
— Дальше самое интересное, — говорит Юрочка и идет вниз, и я спускаюсь в одних трусах, мы садимся на веранде и играем в конструктор. Потом придёт Шиз, и мы пойдем в лес или на пруд.
— Сначала позавтракай, — говорит бабушка.
Мы с Юрочкой в самом процессе собирания роботов. Роботы из красного конструктора готовятся к бою. Мы укрепляем им руки синими деталями для крыши.
— Я уже позавтракал, — говорит Юрочка.
— Везет, — говорю я.
Мы разгоняем роботов руками и врезаем друг в друга. У кого робот меньше рассыпался, тот и победил.
— Иди завтракать кому говорю! — кричит бабушка.
— Ну, Ба-аа-а! — кричу я.
Надел сандалии и прыгаю в одних трусах по дорожке из металлических экранов от телевизоров, которую придумала бабушка.
Набираю воду из крана в ручной алюминиевый рукомойник, кряхтя несу обратно и цепляю над тазом. Долго и шумно чищу зубы. Зато все кроме меня ходят к зубному.
Если тепло, бабушка подает завтрак в беседку, но сегодня я быстро завтракаю на кухне.
Пришел Шиз. Играем в «Монополию». У нас только две фигурки осталось. Зеленая и красная. Юрочка выбирает зеленую, как его «Салют». А я выбираю красную, как моя «Кама». 
— А как же я? — спрашивает Шиз.
— А ты по остаточному принципу, — говорит Юрочка, и мы смеемся, даже Шиз.

На втором этаже, кроме окон в спальнях, по два маленьких декоративных окошка с каждой стороны дома. Их бабушка придумала. Таких нет ни на одной даче. И у дома теперь есть глаза.
Я вырос, и мне снится, что я вырос, и мне надо переночевать в старом доме стылой осенью. Темнеет. Окошки-глаза зорко смотрят в сумерки по сторонам. Кто-то бродит вокруг, но пока не может войти.

Сакральное
Силнее всего пахнет, если наступить и размазать о траву или асфальт, пока пытаешься стереть. На свалке с пакетами у леса в жару маслянистый густой запах прозрачными клубами поднимается к небу. А за каждым домом компостная куча, на которой растут тыквы.
Но главная разница между городом и дачей — туалеты.
Туалеты на даче бывают двух видов.
Когда пришли немцы, Юрочкина бабушка баба Наташ три дня пряталась от них в деревенском туалете.
— Прямо в яме? — удивляюсь я.
— По шею, — говорит Юрочка, и смеется.
У Юрочкиной бабы Наташи до сих пор туалет-яма, точно такой, в котором она в войну пряталась от немцев. А в зеленой туалетной кабинке у бабушки — ведро с опилками. А главный принцип у туалетов общий — не смотреть вниз.
— А что вы делаете, когда яма переполнится? — спрашиваю я.
— Вычерпываем лопатами и ведрами на картошку, — отвечает Юрочка.
И моя бабушка вынимает ведро, смешивает в бочке жидкий компост и поливает кусты из шланга.
Для меня маленького пока нет ничего сакральнее, чем какать.  Я иду в туалет с книгой или журналом и оставляю щель, чтобы дышать, и держу дверь рукой, чтобы брат или бабушка не вошли.
А дядя Лелик берет с собой рулон туалетной бумаги и идет в лес. Я бы тоже ходил, но в лесу страшно, да и не всегда успеешь.
Бабушка ставит нам с братом ведро и на второй этаж. Но я уже взрослый для ведра, так что приходится спускаться ночью во двор, а во дворе каждый куст — чудовище и ото всюду видно лес.

Дружба
В Москве у меня нет друзей.
В детском саду был краснощекий и радостный, как пес Пуховский. Но каждый раз после детсада я болел, и мама перестала меня в сад водить. А в школе мы с Пуховским уже не так дружим, не ходим друг к другу в гости, и не стоим друг за друга против хулиганов.
Во дворе было хорошо считанные разы:
Поставили на ворота в хоккей: «Молодец, толстый, все отбил!»
Договорились на стройке дружить с мальчиком, который жил через дом. На следующий день мама куда-то вела его за руку, а я крикнул, а он махнул рукой.
Был еще Великан, с которым можно разговаривать о книгах. Но он закончил школу и у него теперь взрослые дела. И теперь во дворе только Пеняскин и Леха все время норовят сделать какую-нибудь гадость. Так что большую часть времени я просто жду, когда поеду на дачу.

Мне было почти шесть. Папа привез меня на дачу к бабушке. Когда он уже собрался уезжать, я спросил:
— А что здесь делать?
Папа достал ножик-белку, обломал несколько прутиков и ветку потолще от придорожного куста ивы, обтесал ножиком, сделал мне лук и стрелы и уехал.
— Куда стреляешь? — спрашивает мальчик,
— Да так, никуда.
— Я — Дато.
 — А я Давид.
А Дато говорит, что Дато по-грузински и есть Давид! Потом пробует пострелять из моего лука и говорит:
 — Фиговый у тебя лук.
И мы идем в лес делать мне новый лук — из покрытого зеленой кожицей орешника, растущего как пальцы из земли.
На участке у Дато большой деревянный дом, но Дато отчего-то спит в крашенном зеленой краской железном фургончике на колесах.
—  Это мой сарай, — почему-то с гордостью говорит Дато.
— А у меня хозблок, — почему-то без гордости говорю я.
Оказывается, обтесывать ствол орешника ножиком не нужно, а то он высохнет и сломается. У себя в сарае, Дато откусывает кусачками шляпки от гвоздиков, и вбивает обратной стороной в стрелы, зажав их в верстаке.
Мне трудно натянуть новый лук.
— Можно ослабить, — говорит Дато, натягивает тетиву, и лук с громким звуком лупил стрелой в стену дома. Из дома выходит молодая женщина в платке — мама Дато и смотрит из-под руки в нашу сторону.
Слышу, как бабушка зовет меня через участки ужинать.
— Разбуди меня завтра с утра, — говорит Дато.
Наши полпредские дачи называются — «Дружба». С нашей стороны дороги — дачи армянского постпредства, а Дато живет ближе к лесу, на грузинской стороне.
Я зашел после завтрака. Солнце уже жарит что есть силы. Мама Дато поливает цветы.
— Здравствуйте, я друг Дато Давид, — говорю я.
— Дато, к тебе пришел друг Давид, — улыбается мама Дато и стучит снаружи в окно фургона.
А недовольный голос отвечает, что не знает никакого друга Давида, и еще простит передать куда идти другу Давиду, но мама Дато такое передавать не стала.
Плетусь назад, волоча за собой лук.
Может это какая-то ошибка? Было же весело вместе. И ведь сам сказал: Разбуди меня.
Пячусь задом и смотрю на медленно удаляющийся зеленый фургончик.
Друзья друг друга не посылают. Прощальная стрела для друга — целюсь в самое небо и стреляю. Стрела приземляется у самого сарая. Приходится возвращаться.
До друга я не осознавал, как одинок на даче. От друга трудно так сразу отказаться. Даже если он тебя посылает… Снова пячусь задом и смотрю на медленно удаляющийся зеленый фургончик. Обедать еще не скоро, делать целый день все равно нечего, трагедия потери друга требует осознания.
Когда я наконец смиряюсь с потерей друга, солнце уже в зените. Натягиваю тетиву и стреляю в солнце изо всех сил — финальный салют потере друга.
— Чего ты там встал? — заспанный Дато вышел на дорогу и машет мне.
— Ты меня послал…
— А-а! Не обращай внимания, я с просони всех посылаю! Нанавижу вставать по утрам.
Дато-Сарай старше на целых четыре года — скоро приедут Оля, и Денис, и Ника, и нашей дружбе настанет конец. Но это ничего, скоро у меня появился Юрочка.

Юрочка
— Вот твоя армянская сторона дороги, а это моя грузинская — Юрочка чертит ногой линию по гравию.
— Ты и не грузина-то не похож, — говорю я, потому что Юрочка голубоглазый блондин.
Даже не помню, из-за чего мы поссотрились. Хотя наша часть поселка называется «Дружба». И неделю не разговаривали. Это была самая долгая неделя за все годы на даче…

Я играл в куче песка рядом с дорогой, а баба Наташа, из участка напротив, привела пухлого, русого, голубоглазого, в военной афганской панамке со звездой, и с ямочками на щеках, и с хитрым смеющимся взглядом Юрочку.
— Это Давыд, а это Юрочка, — представила нас баба Наташа.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — сказал Юрочка.
— Ну, играйте, — довольно сказала баба Наташа, и ушла к себе на участок, а мы стали играть в песочнице вдвоем.

— Огион Молчаливый спас его от Тени!
— Огион Молчальник, — поправляет Юрочка.
Мы оба не сговариваясь прочли «Волшебника Земноморья».
— Герцог Артридес погиб, но убил тучу ХаркОнненов!
— ХАрконненов, — поправляет Юрочка.
Мы оба не сговариваясь прочли «Дюну».
У Юрочки в Москве видеопроигрыватель, и он рассказывает мне фильмы. Так и живем: Юрочка рассказывает, как в фильме «Оно» клоун-убийца манит ребенка через канализационную решетку снизу вверх. А я ему «Тени грядущего зла», где злой клоун из карнавала ищет детей, а дети спрятались в канализации и смотрят за карнавалом через решетку снизу вверх.
Я больше читал, он больше видел, я больше чувствую, а он лучше знает. Мы играем в карты, в монополию, в видеоигры, в правду и обязанность, в войнушку, в «Полицейские и воры». Мы делаем трюки на велосипедах и ездим в даль по шоссе, купаемся в пруду и загораем на плитах, собираем грибы и лазим по березам, делаем корабли из дерева и говорим обо всем. Мы расстаемся только чтобы поспать и пообедать. Дача — самое важное, после мамы, потому что здесь Юрочка.

Поле
— Ты что больше любишь лес или поле?
— Горы, — отвечает Юрочка, потому что у него папа — грузин.
А я тогда, наверное, должен любить горы, раз у меня дед армянин. Впрочем, второй-то дед у меня казах, и бабушки — донские казачки. И что я тогда должен любить?
— Степи, — отвечает Юрочка.
Степей на даче нету, но есть колхозное поле.
Один год поле засеяно пшеницей. Сперва колоски зеленые, с бледно-желтой опушкой, потом золотые, и вдруг в один миг все уберут и сложат в стога солому.
— Мы в них спали, — говорит бабушка Юрочки Наташа, пока мы идем по разбитой трактором грунтовке в Барыбино на деревенский пруд купаться.
Я разбежался и плюхнулся в сено. Даже возвращается больно:
— Матрасов что ли не было?
— Матрасы тоже были с сеном, — говорит бабушка Наташа.
Другой год поле засеяно кукурузой. Только глазом моргнешь, а она уже меня переросла, мы срываем маленькие белесые кукурузки и едим.
— Кормовая, — довольно говорит Юрочка, и жует. А вчера у костра рассказывает нам с Шизом «Дети кукурузы». Теперь у нас с Шизом новый аттракцион — заглубиться в кукурузу, пока страх не победит, и спотыкаясь бежать назад и орать: Юрочка подожди!
Молочные кукурузки превращаются в жирные початки. Бабушки собирают их и варят.
— Колхозная собственность, могут посадить, — довольно говорит Юрочка, уписывая за обе щеки.
А я представляю, как бабу Лялю с бабой Наташей увозит милиция.
В третий год поле отдыхает, потому что даже полю нужен отдых —голая жариться на солнце и из нее, как редкие волосы, торчит неубранная солома. По серому, как стылое какао, полю разбрасывают черный навоз, и над ним еще неделю вьются жирные деревенские мухи.
В лесу главное уши, а в поле — глаза. Простор слепит и бередит душу не меньше лесной тишины. Ну а я определился. Я люблю полянки с березами.

У костра
Мы развели костер и покидали в него картошки.
— У родителей умер сын. — начинает Юрочка, — А они усыновил мальчика, у которого на голове было выбито шесть-шесть-шесть. А это знак Антихриста.
Не знаю, кто это такой, Антихрист, но звучит внушительно. И шестью шесть тридцать шесть, как бабушкин участок.
— Колдун дает отцу мальчика семь кинжалов, чтобы убить Антихриста...
Кого-то мне это Антихрист напоминает… Похоже на «Крошку-убийцу» Бредбери.  Там тоже младенец убивает маму и папу. Я как прочитал не мог заснуть до утра.
— В фильме намного страшнее, — говорит Юрочка, и он прав, после фильмов ужасов спать вообще запрещено законом. Например, после того о ведьме, на который меня водил папа.
У ведьмы было червивое лицо, а папа закрыл мне глаза, и кто-то сказал: «Главное не произносить ее имя», — и я честно попытался не произносить всю дорогу назад в автобусе, и, наверное, еще год не произносил.
— Саша, зачем ты повел ребенка на такой фильм? — спрашивает мама у папы.
А в Алматы, мой дядя афганец, мамин сводный брат сводил меня на «Пятницу 13».
Юрочка его тоже смотрел, так что мы теперь сидим у костра и прикидываем, за сколько Джейсон в хоккейной маске дойдет к нам от пожарного пруда у «Учителей»…
— Саша, зачем ты повел ребенка на такой фильм? — спрашивает мама, у моего дяди, маминого сводного брата, которого тоже зовут Саша.
Может книги не такие страшные, потому что там тебя никто специально не пугает. Хотя, когда мне было шесть, папа почитал мне «Тиля Уленшпигеля» до того места, где отца Уленшпигеля сожгли и «Пепел Клааса стучит в моё сердце». А я дочитал до конца, а потом прочел еще разок, чтобы навсегда запомнить дюны у моря и вафельницу маньяка рыбника, и как жгли паклю на голове у бедной Каталины.
Воет ветер, меж дюн у моря идет крестьянка с рынка… Пострашнее любого кино, если подумать…
Собака Баскервилей бежит и тяжело дышит в темноте, у нее на голове череп из фосфора, а противный усатый дяденька кричит: А-ааа! А-аааа! А потом папа кладет меня спать, и закрыл дверь.
— Папа, мне страшно!
— Спи я сказал!
А собака Баскервилей стоит за шторой годами, пока не переедем на другую квартиру.
Костер почти погас. Картошки почти приготовились.
— Сперва они прейдут за тобой, — говорю я Юрочке.
— Сначала за Шизом, — говорит Юрочка.
И нам всем ясно, кто они.
Представляю, как должно быть страшно Шизу писать ночью, раз он живет у леса. Я бы пропустил по сетке-рабице электрический ток для надежности…
Выкатываем из углей палками, ойкая и перекидывая из ладони в ладонь, сыпем солью и бабушкиной солонки и едим, обжигаясь и хлюпая, прямо так, как я люблю, с углями.
Ночью из окна моей спальни на фоне темного неба видны верхушки деревьев. Пока засыпаю, кто-то выходит и идет ко мне из леса… В моих снах ржавая водокачка у пожарного пруда — сторожевая башня, по сетке-рабице пропущен электрический ток, а снаружи один бескрайний темный лес. И все говорят шёпотом, чтобы они не услышали и не пришли из леса… И нам всем ясно, кто они, но главное их не называть.

Пруды
Дикий пруд у «Железнодорожников» в два раза больше пожарного пруда у «Учителей», а деревенский в «Барыбино» еще в больше — в нем купаются коровы и плавают лодки. А у нас в «Дружбе» — пожарная цистерна с дождевой водой, так что мы купаемся и ловим рыбу в пожарном пруду у «Учителей». Юрочкина бабушка говорит: «Грязная лужа», а моя: «Смотри не хлебни воды, внучек», и мы с Юрочкой весь день виснем на пожарном пруду, с неохотным перерывом на обед.
Ступаешь с бетонной плиты и сразу проваливаешься в глину по щиколотку. Мы устраиваем глиняные бои, а потом загораем на плитах, обмазавшись грязью, пока грязь не высохнет и не потрескается, и тогда мы с разбега прыгаем с пологого берега в воду.
В жару, здесь все дети из «Учителей» и из «Дружбы», а в дождик купаются даже баба Ляля с тетей Катей, а мы рыбачим.
Как-то я поймал штук пятнадцать окуньков с красными перышками, и выпустил в корыто с дождевой водой на участке. По словам бабушки, кое-кто из окуньков дожил до первого льда.
Однажды мы с Юрочкой все же заехали к Железнодорожникам. У них тоже есть пруд, но не пожарный, а дикий. По берегам деревья и с одного свисает тарзанка. Нам бы такую на наш пожарный пруд! Юрочка оглянулся и полез, а я за ним. Только мы залезли, подкатили Железнодорожники и говорят: Слезайте.
А мы говорим: Мы с вами не воюем.
А они говорят: Кто это мы?
— Мы — это Дружба, Мы со всеми дружим, — говорит Юрочка.
— Вот и слезайте дружить, — говорят железнодорожники, а мы не торопимся слезать, а они покидали наши велики в пруд… еще одно подтверждение, что лучше не ездить на незнакомые пруды.

Искусство
За хозблоком запас похожих на пористый мел блоков. Если с силой провести по блоку камнем — останется царапина. Я достал из ящика долото и молоток. Вокруг меня уже много белого порошка.
— Пересядь вон туда, внучек, — говорит бабуля.
Я уже пару раз саданул себе по пальцам.
— А что ты делаешь? — спрашивает Юрочка.
— Статую, — говорю я, не поворачивая головы.
— Гулять пойдем? — спрашивает Юрочка, а я отвечаю:
— Времени нет.
Юрочка еще немного наблюдает, пожимает плечами и идет гулять один.
В первый раз со мной такое. Даже плевать, если ничего не выйдет. А выходит истукан с острова Пасхи, с острыми щеками и бровями.
—  Надо было отдать в художественную школу, — говорил бабе Ляле друг моего деда Котика, дядя Эдмонд.
А мама отдала в музыкалку. Я люблю маму, люблю мамину подругу Диану Артёмьеву, люблю заговаривать им обоим зубы, лишь бы не заниматься. Зачем без конца повторять то, что уже давным-давно придумал Иоганн Себастьян Бах?
Даже на отчетном концерте, ни разу не ощутил такую сконцентрированную в одной точке, как со своим истуканом. Пришло и растворилось в бытовой суете.
—  Дядя Эдмонд сказал — надо было отдать в художественную школу…
—  Почему же он мне об этом не сказал? — удивляется мама.

Яблоня
Тети Катин внук Ника зовет бабу Лялю — тетя Ляля. Ну она и выглядит как тетя. А вот Юрочкина бабушка Наташа вся в морщинах, может оттого, что копала и полола, пока баба Ляля была директором выставок на ВДНХ.
У бабы Ляли и в огороде все по выставочному: клубника «ананас», желтые помидоры, облепиха с ежевикой, и премиальный грузинский чеснок.  А у бабы Наташи все шесть соток засеяны картошкой.
—  Лопатим и лопатим, папа возит и возит на фольцвагене в Москву, и как ей объяснишь, что бензин дороже ее мешков! — сокрушается Юрочка.
Я пришел его звать играть, а он копает посреди старой яблони в середине участка, потом пихает ее рукой вправо-влево, потом опять копает.
— Не выходить у тебя нечаво! О, смотри, Давыд пришел! — говорит баба Наташа. А баба Маня ничего не говорит. А Юрочка почему-то недовольно на меня смотрит.
— А что вы делаете?
— Вишь корень какой, Давыд, — говорит баба Наташа, — Треба его вынуть и разбить грядку.
Юрочка уже выкопал яму по пояс, сходил за топором и теперь рубит по корню, а топор отскакивает.
— Надо топор наточить, —говорит Юрочка.
— Дай попробую.
— Уже попробовал, —недовольно говорит Юрочка и бессильно ворчит стволом яблони туда-сюда.
— Пущай попробует, — говорит баба Наташа.
Спускаюсь в яму, берусь за два самых толстых корня, упираюсь ногами в землю.
— Бесполезно, — раздраженно говорит Юрочка.
Наваливаюсь вперед и рву изо всех сил, а в голове трусливая мысль, мол зря я так напрягаюсь и что, если надорвусь? А тут еще корень будто бы начинает поддаваться, и приходится напрячься еще больше.
— Говорю же, бесполезно, — говорит под руку Юрочка.
И тут я как на него разозлюсь! Корень тихо стонет, и идти из земли.
— О-о-о! — кричит счастливая баба Наташа, — Вот это я понимаю, Даавыд! Багатырь!
— Не то наш, малохольный, — добавляет обычно бессловесная баба Маня.
А я победно поднимаюсь из ямы с пеньком в руках, и сбрасываю на вспаханную землю, как древний Самсон поверженного льва.
— Я все утро возился, вскопал, подрубил! А ты его только вынул, — сквозь зубы говорит Юрочка, но его теперь никто не замечает.

Виды насекомых
Насекомые страннее любых грибов, и мха, и папоротников и вообще всего. Божья коровка полети на небо, принеси нам хлеба… А вы видели ее через микроскоп? А я видел, у Юрочки.
На даче все жужжит и летает, по бревнам бегают жуки, мокрицы и многоножки, во углах сидят огромные комарихи...
Насекомые слишком отличаются от нас, так что мы просто делим их на два — бывают полезные и вредные, а еще бывают противные и страшные.
— Пчела, если укусит — умрет, а оса нет, — говорит Юрочка.
И за что пчеле такое? Ведь пчелы полезные, а осы наоборот —прилетают, пока обедаешь, садятся в тарелку, тонут в варенье.
Но и те и другие роем закусают до смерти.
Мы с Юрочкой держим стремянку, а папа снял из-под самой крыши серый продолговатый серый шар, спускается с чердака и видно, как он боится.
— Даже от одного шершня можно умереть, — говорит Юрочка. Шершни летают над нами как самолеты, пока мы купаемся. И приходится заныривать со страху…
Ника. Огрел шмеля, посадил в трехлитровую банку, поймал осу и двух мух и теперь ходит и трясет, чтобы устраивать гладиаторские бои.
Наконец оса разозлилась и вцепилась в шмеля. Шмель валяется на спине на дне банки и громко жужжит.
Шмеля жалко. Но оторваться невозможно. Я болею за шмеля.
А вот мух и комаров не жалко в любом количестве. Вечером ненависть к комарам возрастает до ненависти к фашистам.
— Получай фашист гранату!
— Зря старался, гнида!
Ждешь, пока одного раздует и мажешь по себе со всей пролетарской ненавистью.
Насекомые полезные, как пчелы, или вредные, как колорадские жуки.
— Картошке в этом сезоне конец, — со знанием дела говорит Юрочка.
Мама с папой Шиза и брат все утро собирали их с картошки и теперь нам предстоит сжечь полную банку колорадских жуков. Даже как-то неинтересно. Шиз подносит одного к глазам и смешно смотрит сквозь толстые очки: Медведку бы поймать!
 Мне неизвестно, кто такая медведка. Вместо нее Шиз поймал огромного кузнечика, держит за лапки и скармливает ему по одному колорадских жуков. У кузнечика на морде и лапках уже полно оранжевых жал или жвал.
— Теперь ему не жить, — говорит Юрочка.
— Это почему? — удивляюсь я.
Мы идем к муравейнику, Шиз отрывает кузнечику лапки и кладет в муравейник. Вот почему. Кузнечика жалко больше муравьев. Может, потому что он один. Муравьи уже заползли в кузнечика, так что, думаю, он больше не мучается. Перед уходом мы писаем в муравейник.
Жалеть насекомых как следует не выходит. У меня даже есть персональная шкала противности насекомых:
Сперва тараканы, потом — личинки.
Кабан лежал метрах в ста от калитки — огромный и весь в опарышах.
— Тыкни, — предложил Юрочка.
— Стошнит, — сказал я.
Хотя на опарышей клюет лучше, я всегда ужу на хлеб.
А глисты хуже опарышей, потому что могут жить в живом котенке. Я его аж выронил, когда у него из попы вылез глист и пополз по шерстке на брюшке. А Юрочка сказал, что глисты у всех. Вот и живи теперь с этим знанием…
У нас на даче есть три легендарных насекомых, которых мы никогда не видели. Малярийный комар, муха ЦЦ, и бычий цепень с урока биологии. Юрочка рассказал, что один человек не ел целую неделю, а потом стал жевать сырое мясо, бычий цепень поднялся к нему прямо в горло и вцепился в кусок мяса, и человек его вытащил — и Юрочка показал, как человек тащил бычьего цепня из себя, будто сам видел.
Бабочки красивые только если не смотреть на них в Юрочкин микроскоп. А посмотрев, понимаешь, что из всего живого они максимально на нас не похожи.

Нечестно
О, Давыд! А Юрчик через неделю приедет, — сказала Баба Наташа.

Я дошел до леса.
— А Саша еще не приехал, — сказала мама Шиза.
И у Оли калитка была закрыта, так что я вернулся к себе и завис в совершенном непонимании, что делать.
На следующий день Митина мама привела ко мне Митю знакомиться. Митя был меньше, худее, и тише ровно на два года.
В тот же день мы играли у Мити на чердаке в космический корабль. Митя где-то достал настоящий штурвал и я забрал его себе.
— Потому что ты — капитан, — сказал я, и Митя согласился.
 Я смотрю в окно второго этажа, рулю, и кажется, что весь Митин дом взлетел.
Потом мама Мити принесла припасы — трехлитровую банку холодного какао.
А потом приехал Юрочка, мы еще разок вместе сходили к Мите, и он опять остался один. И с братом похожая история.
— Возьмите его с собой, — говорит бабушка.
— Ну ба-аа! Он еще маленький!
А он все равно плетется, а я поворачиваюсь и говорю:
— Иди отсюда!
А брат говорит:
— Нечестно!
А Юрочка говорит:
— Переживет.
А я знаю, что Брат пойдет домой и будет плакать один. Жалко, конечно, но, если разобьёт голову, я буду виноват, вернее Юрочка, потому что ему целых девять лет.
Мама привезла мне ящик Пепси-колы. Это круче холодного какао, и вообще круче всего на свете.
—Двадцать семь литров, — подсчитал Юрочка.
Мы играем на веранде в «Монополию», а двадцать семь литров Пепси теперь лежат наверху у моей кровати.
— Давид, угости нас Пепси, — говорит Юрочка.
Конечно угощу, я не жадный — наливаю Шизу треть кружечки, брату — треть кружечки и Юрочке, в его специальный раскладной стаканчик. Юрочка быстро выпил и снова подставляет стаканчик.
— Ага! Разбежался. Так я и до середины лета не дотяну!
Вечером, пока лежу и читаю не выдерживаю, достаю баллон и делаю глоток и опять ложусь читать.
Через некоторое время делаю еще один большущий глоток. И опять ложусь читать.
К утру почти весь баллон выпил. Так я и до середины лета не дотяну.
Мама забрала меня в Москву к зубному, а когда я вернулся, Юрочка, брат Саша и Шиз на веранде и играли в «Монополию».
— А где моя пепси? — спросил я, спустившись из спальни.
— Это твой брат Саша нас угощал, — говорит Юрочка.
— Все семь баллонов? Ты охренел?  Ты мне брат или кто?
— Нечестно! — крикнул брат, надулся и пошел наверх плакать.
С тех пор он больше не просился с нами играть, тихо сидел один, пока у него не появится свой собственный лучший друг.

Дурачок 
Кто-то взрослый сказал, что карты — плохая игра, и теперь карты еще больше нравятся детям.
Мы играем в карты у меня, у Юрочки, у Шиза, у Оли, на поляне и на пруду между купаниями.
Играем в буру, в пьяницу, в двадцать одно, в «верю и не верю», но главный из всех, конечно, Дурак: в простого; в подкидного, но не переводного. И, как я люблю, все сразу: в подкидного и переводного, по полной колоде и с джокерами!
Буби козыри.
Захожу с двух пятерок, а Юрочка берет.
Захожу с семерки, Шиз подкидывает еще, а Юрочка снова берет.
Я кончено допускаю, что ему нечем крыть, но, когда захожу с шестерок, он снова берет.
— У тебя же есть семерки!
Тем временем у него на руках уже веер, так что даже держать неудобно, а он довольно раскладывает по значению и хитро улыбается. Но вот наконец Шиз кинул семерку, а Юрочка перевел на меня.
— У тебя еще одна! — говорю я.
— Ты эту бей, — говорит Юрочка.
— А на! — бью трефовую вольтом, а пиковую козырной пятеркой.
А Юрочка дает мне трефовую пятерку:
— А вот так!
— А на! — бью трефовую тузом.
А он мне — пикового валета!
— А вот так!
А я ему козырного туза:
— А на! Выкуси! Все отбился!
Шиз вышел, мы остались с Юрочкой и тут-то он выложил сперва мелочь, по четыре. А потом крупнее…
— Ну вот и все, — говорит Юрочка, — Ты — дурак.
Может и так. Зато сам так решил. Не люблю думать. Люблю чтобы везло, как другим дуракам… А хитрый Юрочка всегда рад дурака обмануть.
Наконец все надоест, даже карты, и Шиз предложит:
— Пошли гулять.
— Дождь же?
— А ты кепку надень, — говорит Юрочка, и надевает свою афганскую панамку со звездой.
У меня папина смешная клетчатая, как у клоуна Куклачева кепка. Внутри будто мама говорит: не ходи под дождем, заболеешь. Я прислушиваюсь к маминому голосу внутри, и он стихает. Остается только голос Юрочки и голос Шиза, которые шагают и весело болтают под дождем.
Дача — странное место. Я без конца болею дома в Москве, а здесь хожу в одной майке до позднего вечера, когда холод выбирается из лесу. А если пойдет дождь, накину бабушкину куртку, а когда она промокнет, и майка под ней промокнет, все равно…
А у Шиза капюшон, но он его не надевает, и голова уже мокрая, и очки мокрые.
— Почему не надевает капюшон? — спрашиваю я у Юрочки.
— Потому что он Шиз, — говорит Юрочка и мы смеемся, даже Шиз.
Молния с грохотом ударила в столб, и я испугался.
— Столбы выше, — говорит Шиз, —Вот шаровая может убить.
—  Главное от нее не убегать, — говорит Юрочка.
— А она что думает? — спрашиваю я.
— Нет, но может погнаться за тобой и убить, — отвечает Юрочка.
Чем меньше знаешь, тем страшнее.
— Шаровая молния! — ору я, и бегу, и Юрочка с Шизом тоже бегут, и мы все бежим со всех ног, и орем, пока не выдохнемся от смеха и от страха…
Выглянуло солнце. Теперь камни на дороге блестят, как драгоценные. У нас уже полные карманы интересных камней.
— А если ударить напильником, можно разжечь костер. Можно носить его с собой, на всякий случай, — говорит Юрочка, и кладет в карман кремень.
— И напильник…— говорит Шиз.
Отец из командировок тоже привозит камни, только его камни даже в кейс не положишь, так что он везет их из аэропорта в руках «как дурак, — говорит мама, — Лучше бы ребенку что привез». Камни отца похожи на скалы из передачи про медведей…
—  Это что плесень на камне?
— Это лишайник, — говорит папа.
А я говорю:
—  Фу…
А папа говорит:
—  Это же самое ценное, дурачок….
Если подумать, я столько всего не делал, пока не поехал на дачу…  Я никогда до этого не гулял под дождем.

Тетя Жужа
—Давид-джан, зачем ты ее дразнишь? — добродушно огорчается тетя Джульетта.
Мне и самому не ясно, кто из нас первый начал — я дразнить дочку Жужи или она на меня лаять.
Тятя Джульетта похожа на свою болонку Жужу. У нее кудрявая копна непослушных волос, большой армянский нос с родинкой, и добрые, всегда смеющиеся глаза.  Мы все так и зовём тетю Джульетту за глаза — тятя Жужа — даже бабушка. И две взрослых дочки тети Дужлетты тоже похожи на Жужу. А внуков отчего-то нету, и мне жаль тетю Джулетту, ведь она такая добрая.
А недавно у Жужи родилась дочь — черная болонка поменьше. И вот с ней у меня контры.
А они теперь втроем везде ходят. Сначала идет тетя Джулетта, за ней седая болонка Жужа, а за ней черная злая маленькая дочь Жужи, которая меня не любит, потому что я дразню ее, проходя мимо тети Джулеттиной калитки.
Когда я прочел все книги, которые привез на дачу, бабушка сказала:
— Сходи к тете Джульетте, она даст тебе книжку.
Тетя Джульетта дала мне: «Витязя в львиной шкуре» Шота Руставелли.
Потом «Гиперболоид инженера Гарина».
Потом «Месс-Менд, или Янки в Петрограде» Мариетты Шагинян.
Из уважения к книгам, по привычки и от скуки я дочитал их все до конца.
— Вай мэ! Все прочел? — удивилась тетя Джульетта и дала мне «Гаргантюа и Пантагрюэля». Я сперва обрадовался, ведь в нем было про замки и про великанов, но в нем совсем не было битв и дуэлей, как в «Айвенго» и в «Трех мушкетерах», и я впервые сдался, не дочитав.
— Ляля! — кричит тетя Дужлетта, заходя к нам в калитку, — Представляешь, он уже все прочитал! Больше у меня ничего нет!
За тетей Джулеттой идет седая болонка Жужа, а за ней черная и злая маленькая дочь Жужи, которая меня не любит.
Когда я после поступления приехал к бабушке, мы зашли к тете Жуже поздороваться, и сели на веранде пить чай.
— А Жужа умерла, — с болью сказала тетя Джулетта.
И тут я услышал нарастающий истошный лай, отчего-то вскочил и побежал, как кабан, ломая кусты смородины, по соседним участкам. А маленькая болонка, дочь Жужи, гнала меня через кусты, пока я не упал и не замер в ужасе, стыдясь самого себя.
— Ай, Давид-джан, она тебя узнала! — кричала тетя Джульетта, и смеялась до слез.

Остановка и ворота
Через дорогу от въезда, в тени леса — остановка, сзади на нее навалилась осина, можно залезть и смотреть, как приезжают машины, а можно набрать воды в презерватив и пульнуть.
Визгнули тормоза, Жигули повело боком, и я зажмурился. Из Жигулей вылез красный дядька.
Пока я делал вид, что ни при чем, Юрочка уже соскочил с остановки и драпанул в лес, а дядька пульнул в него дубец размером с лопату.
— Не имеете права! Мы дети! — прокричал из леса Юрочка.
— А ну слезай гад! — сказал красный дядька.
Предательски дрожит голос:
— А я ничего не делал...
— Слезай, а то я залезу!
— Не имеете права! Мы дети! — повторил я за Юрочкой…
Дядька сел в свои жигули и уехал.
— Повезло! — говорит Юрочка, выходя из леса.
Все игры придуманы от скуки, а когда все игры надоедают, снова становится скучно.
На въезде, где домик сторожа, где был Буш, потом Буш два, а теперь вообще нет собаки, поставили железные ворота, мы виснем на них и скучаем. Ворота под нашим весом поскрипывая открываются, мы разгоняем их ногой, и ворота с грохотом захлопываются.
Пылят чьи-то жигули. Я, постукивая ногой, лениво открываю левую створку, Юрочка — правую. Дядя в кепке протягивает мне конфету. У меня уже полный карман.
— Открывайте! — кричит дядя из москвича.
— Этот в прошлый раз ничего не дал, — говорит Юрочка, и мы не открываем, а дядя кидает в нас с дороги щебня...
Сперва ждешь, когда приедешь на дачу, потом, когда приедет мама, потом, когда день рождения. Ждешь, когда погода станет получше.
Мы висим на воротах и ждем, вдруг приедет папа Юрочки на фольцвагене, или моя мама на только что купленной вишневой четверке.
А подъехали железнодорожники на велосипедах, и говорят:
— Слезайте.
— Мы из дружбы, мы со всеми дружим, — говорит Юрочка, а я думаю, куда они теперь покидают наши велики, а из «Учителей» выходит Денис, а Юрочка говорит:
— Повезло!
Ожидание и скука — два базовых принципа дачи. Остановка, наверное, скука, а ожидание, наверное, ворота. Или все, наоборот.

Суд
Я пришел домой заплаканный, и бабушка пошла разбираться, а Ника ей немного надерзил, а бабушка сказала своей подруге, бабушке Ники — тете Кате, а тетя Катя сказала, своему сыну, отцу Ники Тиграну, и Тигран залепил Нике по морде, да так, что было слышно с соседнего участка.
Суд надо мной проходит в недостроенной коробке дома, в которой мы играем в войнушку. Меня поставили в фундамент между бревен, так что я был внизу, а все старшие — Оля, Дато-сарай, и даже Юрочка расселись сверху на досках. А Денис сказал:
— Я буду судьей, — потому что самый старший.
А Ника сказал, что будет прокурором, потому что больше всех обижен.
Мой папа тоже прокурор, он инспектирует Зоны, и привозит оттуда всякие странные штуки, типа костяных шахмат или самодельного выкидного ножа…
— Надо выбрать ему адвоката, — сказал Денис.
Я бы выбрал Олю, а вызвался Юрочка, что мне явно не на пользу, ведь он младше Дениса и Ники. Я это понимаю, но выразить пока не могу.
— Прокурор, расскажите, в чем обвиняется данный субъект, — говорит судья Денис.
— Уважаемый суд, — говорит прокурор Ника, со смешным армянским акцентом, потому что Ника из Еревана, — Данный субъект обвиняется в том, что нажаловался бабе Ляле, а баба Ляля пошла к моей бабушке, и все дошло до моего отца и отца Дениса. В общем, данный субъект на нас настучал.
— А вы убили ежика палками… — говорю я.
А судья Денис говорит:
— Подсудимый, вам слова не давали, — и стучит палкой по доске, на которой сидит.
— И хлопаете лягушек о цистерну. И Оля сказала, что вы Уроды.
Но Оля почему-то закатывает глаза.
— Еще одно слово, и вы будете удалены из здания суда, — говорит судья Денис.
Мог бы рассказать про ежа и про лягушек. А рассказал только про кротика, которого они пустили по доске через старую ванну на участке у Дато-сарая. А я же просил, чтобы его не трогали, а Ника ударил ногой, и кротик улетел. И даже Юрочка сказал, что кроты — вредители, хоть он мой друг и адвокат.
— Уважаемый суд, мой подзащитный…— говорит адвокат Юрочка, он стоит на бревнах, прямо надо мной, так что я вижу его замазанные зеленкой коленки, — Уважаемый суд, мой подзащитный действительно нарушил закон.
Ничего я не нарушал! И вообще, меня смущает, что меня судят судья и прокурор, которым за это досталось, я это понимаю, но выразить пока не могу. В коробке пахнет лаком и деревом и все на меня смотрят, и хочется вылезти и сесть, как все.
— Но предлагаю не судить моего подзащитного строго, — говорит мой адвокат Юрочка, — Во-первых, он самый младший. Во-вторых, рассказал все бабе Ляле не специально.
— Не все рассказал. Вы убили ежика палками и лопали лягушек о цистерну, — говорю я.
— Видите, подсудимый не раскаивается, — говорит прокурор Ника, —Предлагаю до конца лета не брать подсудимого с нами играть.
А судья Денис спрашивает:
— Защита согласна?
А Юрочка говорит:
— Двух недель будет достаточно.
Тут я заплакал и убежал, пришел домой заплаканный, и бабушка пошла разбираться.

Шашлык
— Возьмите их поиграть, — говорит бабуля.
— Ну, Ба! Они и по-русски не разговаривают…
Папа говорит, что у армян свой язык, свой алфавит, свой хлеб и своя религия. Сам папа на армянина не слишком похож. Настоящий армянин был только мой дед Котик.
Татос ковыряет палкой в песке, а Мика хмурится.
— Весь в отца, — говорит заплаканная тетя Катя, — Всегда ходит мрачный!
Зато маленький Татосик — смешной.
—Татосик, дай я тебя еще поцелую! — говорит баба Ляля, а он смешно отклоняется и грозно говорит:
— Я Татос! — но баба Ляля все равно целует.
За домом у тети Кати полно Волг и Жигулей, а двор наполнился армянской речью и черными жгучими людьми в черном — к русской тете Кате приехали армянские родственники, потому что Ника умер. Хорошо, что у тети Кати остались другие внуки.
В огромном мангале во дворе у тети Кати жарят шашлык. Потом все собираются на веранде в большом кирпичном доме тети Кати и приносят шашлык, завернутый в лаваш.
Мне почему-то первому дают огромный кусок почти с мою голову… Так папа всегда шутит:
 —Видал? — говорит, — С твою голову — и показывает кулак. Даже еще не представляю, как буду его жевать…
А шашлык оказывается мягкий, по щекам течет сок. А армяне улыбаются мне, пока я не съем, и сразу дают еще … И смеются, и плачут, и все время пьют и говорят по-армянски.
Папа рассказывал, что дед говорил по-русски, даже думал по-русски, но сны видел по-армянски. Деда я помню — он сидел в комнате на Звездном и тяжело дышал. Вообще все пожилые армяне похожи на моего деда — ходят дома в белых майках с выступающей отовсюду седой шерстю, курят, пучат дымные глаза и тяжело дышат.
Пожилой армянин, который живет за тетей Джульеттой, хоть и похож на моего деда, но дети армянина чуть старше чем Мика с Татосом. Один из них обозвал Олю дурой, а она пошла к армянину жаловаться. А я не пошел. У того армянина стеклянные глаза на выкате, и от него тревожно, как от моего папы, потому что кажется, что он вот-вот начнет орать. Так что Оля вышла с участка армянина, прикрыв рот рукой, села на бревна и разрыдалась, и сквозь слезы всхлипывала: А потом как закричит: А ты кто такая, а!? В моем доме, про моего сына! А ну пошла вон отсюда!
А я отчего-то заранее знал, что так будет.
А вокруг все говорят по-армянски пока я не засну, а проснусь уже в кровати, дома у бабушки.

Маменькин сынок
— А когда приедет мама?
— С дня на день, внучек, — говорит бабушка.
Позавтракаю, и пойду ее встречать. И Юрочка, за компанию. Заодно будем встречать его родителей, хотя они приедут через неделю.
Мама привезет две огромных сумки продуктов и удивиться, что я ее встречаю. Я одну ручку одной сумки, и Юрочка еще одну.
—  Люда, зачем столько? Куда я все это дену? — спросит бабушка.
Куда-куда, к тете Кате и к тете Джульетте в холодильники.
В детский сад сперва не хочешь идти. А потом не хочешь из него уходить, и в бассейн сперва холодно залезать, а потом холодно вылезать. А с дачей наоборот! Сперва всю весну на нее прошусь, а как приедет навестить мама, прошусь обратно домой.
Брат сперва сидит здесь целый месяц с бабушкой, пока еще никто не приехал, а потом еще целый месяц, когда все разъедуться. И при этом, прошусь домой я, а не брат. Отчего это происходит мне неизвестно.
— Просто ты маменькин сынок, — говорит бабушка.

Грибы
Завтра идем собирать грибы. Для начала зачем-то нужно вставать в пять утра.
— Ночью без вас все соберут? — спрашивает бабуля.
Только глаза закрыл:
— Вставай внучек.
Вот теперь мне совершенно не понятно, зачем я попросил себя будить? Лежу и прикидываю — вообще надо мне оно или нет. Наконец, спускаюсь по гулким лестницам на темный двор и только от холодного сырого воздуха проснусь.
Пока жую бабы Лялин завтрак, небо над контуром леса начинает светлеть. Юрочка говорит, если долго смотреть на восход — можно исправит зрение. Наверное, ему баба Наташа сказала.
— Да-выд, ты встал? Ну, молодец, Давыд! Нашего Юрика насилу добудились! — говорит баба Наташа и толкает пухлого заспанного Юрика в афганской панамке.
— Куда пойдете? — спрашивает баба Ляля.
— За «Учителей», по полянкам, там они, родимые, сидять.
— Какая у тебя оптимистичная корзинка, Наташа, — говорит баба Ляля.
Платок у бабы Наташи завязан на голове по-пиратски, а у бабы Мани, хотя она младше — под шею, как у бабушек на лавочке.
Пока идем до поворота, над черным лесом расходятся золотые лучи, и я смотрю не отрываясь, чтобы не упустить рассвет, но все равно не успеваю, потому что мы подошли к лесу.
Баба Наташа кидает большую корзинку под забор и ловко ныряет под колючий край сетки.
Юрочка зацепился за сетку и порвал майку.
— О-ой, битюк! — смеется баба Наташа.
А баба Маня, молчит, никогда от нее ничего не слышал, кроме: «Юрочка дома» или «нету его, гулять ушел…»
В лесу темно из-за лип и осин, под ними пучками растет орешник, покрытый шершавой зеленоватой шкуркой. По телеку как раз «Робин Гуд — принц нищих». Юрочка достает садовый ножик и срезает нам шесты.
— А здесь какие грибы?
— Если осины — подосиновики, а если березы — подберезовики. — говорит Юрочка.
А под осинами трава и цветы, и приходится высоко переставлять ноги, чтобы не запнуться.
— А белые, под дубами, — говорит Юрочка, — Я люблю лисички, в прошлый раз я их много насобрал.
— А я у Шиза за калиткой нашел шампиньон.
— Шампиньоны в лесу не растут, — говорит Юрочка.
—Оля сказала — может споры…  Есть ведь ложные, если съесть, можно стразу дуба дать.
— Баба Наташа разбирается.
— А у бабы Ляли друг где-то в «Железнодорожниках» разбирается.
Пока нету никаких грибов. Зато полно папоротников. Папоротники странные — на обратной стороне каждого листочка дорожки коричневых точек, как личинки насекомых.
— И древнее деревьев, — говорит Юрочка, он пока об этом не знает, но через десять лет поступит в МГУ на биологический.
— А однажды, мы с папой нашли козленка, такой зеленый и страшненький, но съедобный, — по виду хуже поганки, а папа замариновал его в чашке, и, как всегда, приговаривал, что он Карлик Нос.
В лесу одиноко, даже с Юрочкой. А железнодорожный дед, друг бабы Ляли, встает до рассвета и уходит на целый день. Там за железнодорожниками километров сто лесу, может быть даже волки. 
— Может даже волки есть, раз кабаны есть, может даже лоси...
— Лоси — это олени, — говорит Юрочка.
Никогда бы не подумал.
— У-уу горазды языками чесать, все грибы распугали! — говорит баба Наташа.
— Нету тут никаких грибов, — огрызаюсь я.
Все только притворяются, что знают, где эти грибы. Набредут нечаянно — надо запомнить, чтобы вернуться. Но если все запомнят, их там уже не будет… Или недостаточно рано встали? Ну что их ночью с фонариком собирают эти грибы? И комары кусают.
— Нафига вообще их собирать? — говорит Юрочка, присаживается на пенек, и падает.
— Маня, смотри, смотри! — кричит баба Наташа.
— Червивый, небось? — сомневается баба Маня.
Огромный и чистый, и громадный. Юрочка доволен будто нашел, а не сел на него. Мы еще минут пятнадцать пытаемся найти такой же, пока окончательно не выдохнемся.
— Лучше бы на пруд рыбачить пошли, — резюмирует Юрочка.
— Грибы — для бабушек, — резюмирую я.
А как-то раз мы с Юрочкой прошлись от калитки «Учителей» до водокачки после дождя и насобирали полные кепки. Железнодорожный дед повыбрасывал половину, а из другой половины баба Ляля нажарила мне картошки. Вкуснее ничего в жизни не ел.
Пока баба Маня с Бабой Наташей чистят грибы и раскладывают по полотенцам, мы с Юрочкой играем в карты. А вечером идем сидеть на досках. Просто сидим и смотрим, и никуда не идем по лесу — благодать.
— Баба Наташа говорит, если закат красный летом — завтра будет тепло, а если зимой — холодно, — говорит Юрочка.
— А если долго смотреть на закат, можно исправить зрение? — спрашиваю я, но этого Юрочка не знает.

Отцы
— Смотри какой лук мне Дато-Сарай сделал!
Папа попробовал. Стрела пробила бабушкину теплицу с двух сторон и улетела в забор. Папа сделал смешное нашкодившее лицо и забрал лук.
— Ну, па!
— Я тебе другой сделаю.
Уже сделал, он засох и сломался…
 — А ты останешься на ночь? Пойдем я тебя с друзьями познакомлю! А завтра пойдем в лес и купаться!
Но папа походил по участку, побренчал на гитаре и уехал.
Зато приехал дядя Лелик на запорожце с ручным управлением. Посадил нас с братом Сашей по очереди на колени и дал порулить. Газ в запорожце выжимается тыльной стороной ладони, так что сразу устаешь.
— Тяжело? — спрашивает дядя Лелик,  — А я пятьсот километров от самой Пензы давил.
— Ты что, инвалид?
— Это свекра.
Саша сидит тихо, может потому, что в Пензе у дяди Лелика новая жена и новый сын. Папа тоже живет с новой женщиной. Мама называет ее «какая-то женщина» и делает вид, что ей все равно. И всем почему-то неудобно об этом говорить — даже бабе Ляле, маме папы и дяди Лелика.
Дядя Лелик завет меня: «пухлый», «припухший», «запухлевший». Брат смеется, а мне обидно.
А когда обижусь, дядя Лелик завет меня «не очень пухлый», «слегка припухший», и «не совсем запухлевший». И брат еще больше смеется.
Напоследок я беру у дяди Лелика «Крысу из нержавеющей стали» и детективы Чейза. Там все тоже все время шутят, и, наверное, кажутся сами себе дико остроумными. Но читать на даче все равно уже нечего.
Еще год прошел, папа приехал на дачу меня навестить. Мы с папой обожаем ножи.
— Смотри, как я твой нож наточил, — бабушкиной точилкой с роликами, сначала сто раз, потом еще сто...
Папа порезался моим ножом, такой он острый, и положил нож в карман.
—Ты же сам его мне дал!
— Ничего, я тебе другой привезу…
Сперва я расстраивался, как брат, а теперь жду маму. Она ничего не будет забирать, а наоборот — что-нибудь привезет.

Котитки
Почему говорят «вот собака!», хотя она — друг человека. А, скажем, мой дед был — Константин Суренович, но все ласково звали его — Котик.
— А ты кого больше любишь, кошек или собак..? — спрашиваю я папу, но он занят и не отвечает… — А я люблю кошек.
— Ты любишь кошек, а собаки — тебя, — отвечает папа.
 Собаку мне так и не купили, зато купли рыжего кота Пелюшу, который любил гонять мяч по квартире. Я привез Пелюшу на дачу, и он убежал.
— Красивый был, но дурной, — говорит бабуля, которая вообще не любит кошек. 
Зимой в Москве к бабуле под дверь пришел рыжий котенок.
— Думаю — накормлю и выгоню, — рассказывает бабуля, которая вообще не любит кошек, —А он поел, и сделал свои дела прямо в унитаз! Ну, этим он меня прямо покорил, внучек!
Рыжий был умный. И Рыжий, как и я, на следующее лето уже был на даче.
Рыжий вырос и теперь он — боевой дачный кот.
— Ой, Рыжий, кто тебя так поранил! — чуть не плачет бабушка, берет Рыжего и несет в хозблок мазать мазью. Рыжий бабушку уважает и не вырывается.
Дети похожи на котов — бегают по плохо закрепленным строительным лесам — я упал и подвернул ногу; играют в салки по бетонным кольцам колодца — Шиз разбил губу; Канатаходят по леске забора — Юрочка пропорол себе бок, — мы, как коты приходим к бабушкам ободранные и счастливые, и они мажут нас зеленкой.
А потом мы с папой опять поехали выбирать собаку, и купили маленькую сиамскую кошку.
— И что я с ней буду делать? — спросила мама, хотя кошки тем и хороши, что с ними почти ничего не надо делать.
Мама назвала кошку — Зулейка, потому что раньше сама играла на флейте в Консерватории…
Когда я высадил Зулейку на траву возле дома на даче, она так и сидела пол дня с прижатыми ушами и круглыми глазами. Можно понять. Живешь-живешь в бетонной коробке, и вдруг простор и оглушительный блеск зелени, и пригибающий траву ветерок, птичий и насекомый ор, и подземное шуршание, и горы запахов. Но котики быстро вспоминают себя и появляется новый высший хищник дачной жизни.
Дети похожи на котов, потому что всем котикам и детям хорошо быть на даче. Но котики ничего не ждут и не скучают — и это базовое отличие детей от котиков.
А вспомнив себя, котики влюбляются — сперва Зулейка била Рыжего лапой по голове, но скоро они уже лизали друг друга в лучах восходящего солнца, и ходили, прижавшись хвостами, и драли соседских котов. А осенью, в Москве, Зулейка родила пять котят с рыжими перьями на темных шкурках.

Полицейские и воры
Не так уж много детей на даче, так что в «Полицейские и воры» приходится брать даже малышей, хотя они просто бегают и орут.
Верховодил брат Шиза, пока не уехал в институт.
— Я буду Вором! — говорит Ника.
— Ни хрена! — говорит Денис.
Полицейскими быть никто не хочет, так что разыгрывают на цу-е-фа.
Оля хочет в команду к Нике. Я эти сопли не понимаю и не выношу.
Всех мелких разыгрывают на цу-е-фа.
Потом Ника говорит:
— Дружба и Учителя!
— Ни хрена, только Дружба, иначе мы заколеблемся! — говорит Денис.

И мы все тоже кричим — Дружба или Учителя, даже малыши, которые вообще не понимают, о чем речь.
Наконец Денис начинает считать, а воры бегут к лесу и в центр дач...
Юрочка смешно убегает по канавам и визжит, как кабанчик.
Но вообще мы с Юрочкой никому не интересны.
Денис поймал Олю, привязал к дереву и пытает.
Вечером у Оли дома играют в «правду и обязанность» и Оля говорит, что любит Нику. Все смеются кроме Ники. А ему как будто не до смеха.
А на следующий год Ника погиб.
— Ляля, как я буду жить! — рыдает тетя Катя.
— Возьми себя в руки, Катя, у тебя внуки! — строго говорит бабушка.
Мы с Юрочкой взяли Кристину, сестру Ники, с нами играть. Кристина грустит про себя и почти не плачет.
Оля вышла из дому только через неделю, вся опухшая и с красными глазами.
А через год полюбила Дениса из «Учителей». Теперь к ней равнодушен Денис, как до этого был равнодушен Ника.  Так что она опять будет плакать.

Юрочкина любовь
К Оле на дачу приехала племянница Маша — светленькая курносая задавака. Кого-то она мне напоминает…
А Юрочка вдруг сказал: Я влюбился.
Смотрю на него, чтобы проверить. Может он только играет в любовь, потому что в нее играют взрослые?
Потом мы пошли гулять с собаками. Я чуть отстал, чтобы не мешать, а Маша тоже отстала и идет рядом. И эти вопросы! А где ты живешь в Москве? А ты каждый год сюда приезжаешь? А сколько, говоришь, тебе лет? А я и не говорил… А потом вообще: А я тебе нравлюсь?
Пухлые щечки с ямочками все в веснушках — похожа на Юрочку!  Как-то стразу полегчало.
—  Так нравлюсь? — переспросила Маша,
—  Еще как, — сказал я и рассмеялся.
Вечером Юрочка предложил играть в правду и обязанность, чтобы поцеловать Машу.
А Маша сказала, что она ведьма, и что все ее предсказания сбываются, и нагадала Юрочке, что он станет богатым, купит дом, и у него будет жена блондинка, и много детей. И Юрочка сидит довольный.
— А ты будешь лысый в тридцать лет, — зло сказала Маша, и посмотрела на меня так, что даже Оле неудобно.

Девочка с Догом
— Укусит?
— Укусит, если я скажу.
У нее смоляные косички, заплетённые над ушами в бублики. Она держит за поводок огромного датского дога. Все у нее худое и стройное. И косички бубликами. И черные глаза.
Дорожки у «Учителей» из черного мелкого угля — ровные, на них можно отпустить руль и прикольно тормозить педалями. Но я затормозил юзом не по приколу, а от страха…
…К догам у меня особая нелюбовь, со времен «Собаки Баскервилей». Это у Конан Дойля была английская гончая-переросток, а в советском фильме — огромный датский дог, которому намазали на морде маску из фосфора. Мне было четыре или пять лет, когда папа разрешил мне ее посмотреть, и потом еще четыре или пять лет она стояла за шторой, пока я сплю…
Меня протащило метра три, и я встал прямо перед догом и перед девочкой.
Такая стройная. Особенно в сравнении с огромным догом. Если встану вплотную, будем смотреть с догом друг другу в глаза, а ей нет — может потому, что девочки часто выглядят старше. Но все равно хочется ей еще что-то сказать.
— А если дернет?
— Меня не будет дергать. Хотя, если дернет— не удержу.
Это она меня дразнит… Надо еще непременно ей что-то сказать.
— Как тебя зовут? — и зажмурился.
— Катя.
— Ты в «Учителях» живешь? А я в «Дружбе».
— Живу.
—Просто я тебя тут раньше не видел.
— А я недавно приехала…
— Ну ладно, рад знакомству!
Дог чуть дернулся. У меня опять замерло сердце.
Рад знакомству! А мог бы пригласить поиграть. Всегда доходит, чего хотел, когда уже поздно. Не возвращается же в конце концов.
А что плохого чтобы вернуться?
Такая серьезная. Поймет, что я нюня.
Пока я не знаю, зачем надо дружить с девчонками. Вернее, знаю, из книг. Но потребности не возникало.
Мне приснилось, что я пригласил ее поиграть. Все у нее худое и стройное. И косички бубликами. И черные глаза.

Гитара
— Ты никогда не капризничал, и никогда ничего не просил, — говорит мама.
Я никогда ничего не прошу, кроме взрослого велосипеда, который стоит целое состояние.
Шиз дарит какую-то ерунду. И Юрочка дарит какую-то ерунду. И Оля — первую подвернувшуюся под руку неинтересную книгу. И только Дато-сарай — пистолет, похожий на пистолет из звездных войн, сделанный из деталей с работы папы Дато-Сарая, и видно, что ему жалко его дарить.
А папа привез гитару.
— Спасибо конечно. Только я ж играть не умею…
Здоровая, почти с меня. Звук обнадёживающий. Но я скоро убедился, что ничего не выйдет.
Папа походил по участку, побренчал на гитаре и уехал.
Зато Оля с Денисом гитару оценили и экспроприировали на все оставшееся лето.
Я никогда ничего не прошу кроме Сеги Меги Драйв шестнадцать бит, которая стоит целое состояние. Мы идем с мамой и покупаем к ней Соник, Мортал Комбат, Жужу, и Шиноби.
И как-то так вышло, что все вокруг играют лучше меня, даже Шиз, но я не расстраиваюсь. Нет, я тоже кричу: Нифига, я следующий! Но если честно — мне пофиг. Даже интересней смотреть, ведь когда играю я, мне тревожно. Так что в играх я наблюдатель.
После дня рождения всегда немного грустно. Через одиннадцать дней наступает август, поспеет ежевика, моргнул глазом, и пора уезжать с дачи.

Пространство и время
Подойдет любой предмет, который ты не замечаешь. Например, обычная советская дверная ручка в твою спальню. Из темной латуни, круглая, с шишечками по краю и кораблем с парусами.
Попробуй сощурить глаза, и увидеть ее впервые.
И мир начнет расширяться от этой латунной дверной ручки.
В гостиную, в коридор, к березам за окно. К школе сто восемьдесят три с хулиганами; к «Диете», куда ездишь на красной «Каме», за четвертинкой черного и лимонадом; к проклятой больнице, где месяц лежал с гландами. По Дмитровскому шоссе к музыкалке, где работает мама и ее подруга Диана Артемьевна. К бабушке на «Звездный», на ВДНХ, где гуляешь с папой, на «Проспект мира», где совсем маленький в такси в жару в пробке с дедом…
Весь мир расширяется от твоей руки на этой латунной ручке в пространстве и во времени.
Однажды, когда мы играли на даче в лесу, я зашел поглубже в лес пописать, встал и вдруг поднял голову — в просветах между деревьями зияло голубое небо и оглушающая тишина, покачиваясь, шелестела березовыми кронами.
Почти то самое место, где мы с Юрочкой нашли мертвого кабана.
Мир от меня стал расширяться — до бабушкиной дачи, до домика сторожа, до деревни «Вельяминово», до станции «Барыбино», по путям до Москвы.
Возвращаюсь из Сахары на верблюдице, ведущей караван; отковыриваю камень на вершине Этны, из-под него идет дым; плаваю с маской вдоль рифа, ем окрошку на завтрак на рынке Чорсу, пью ром в casa la musica в Камагуэе, собираю чемодан в Аргентину…
Я зачем-то снял сандалии, майку, переступил через штаны, прошел в лес и замер голый в тишине.