Дюма не Пушкин. ДНК 6

Глава 6. Орден Станислава. Вариант для оптимистов. «Алхимик».
Мнение Андрэ Моруа. Мнение С. Дурылина.

Итак, писатель Дюма вел почти такой же образ жизни, как и большинство писателей всех времен и народов, зараженных неизлечимым вирусом творчества. Это еще раз подтверждает, что гений всегда нечеловечески трудолюбив: без этого качества даже самый большой талант не разовьется.
С.Н. Дурылин, советский литературовед.

Орден Станислава

Еще одна странная история случилась у Дюма. В 1839 году он захотел получить орден от русского императора. У него уже были три ордена разных стран. Он решил послать императору Николаю свою новую пьесу. За это он надеялся получить орден. До этого был пример: орден получил от русского императора художник Верне, нарисовавший много картин для императорской семьи и победную баталию у Варшавы. Причем, в передаче писем будет участвовать неприятель Пушкина граф Уваров, министр народного просвещения. Тот самый, портрет которого похож на пушкинский.
Об ордене Станислава 3-й степени сказано: с 1839 по 1855 года награждение 2-й и 3-й степенью не производилось. В перечень лиц, кто мог получить орден 3-й степени, низший по уровню среди трех классов, входили иностранцы (духовные чины, домашние учителя).
Вместо желаемого ордена Дюма получил перстень. Это стало причиной появления романа «Учитель фехтования».

В 1839 году Дюма решил сделать подарок не герцогу Луи Филиппу Орлеанскому, с кем был близок, но российскому императору - оригинал своей пьесы – с желанием заполучить орден или медаль. Император Николай Первый прислал ему за это перстень, что вызвало недовольство Дюма. 
Мы решаем, по крайней мере, пытаемся решить объективно, на основании фактов, моменты из творческой жизни двух гениев, вызывающих у нас вопросы «странностью».
Странность данного факта – отправления подарка императору чужой страны – налицо. Почему тогда не отправил президенту Соединенных Штатов, для которых Франция сделала через полвека статую Свободы, это было бы логичней. Разве за подарок ждут платы? Подарок – это бескорыстный дар. Подарил и будь доволен. Гении – тоже люди, поэтому рассматриваем их действия с общечеловеческой точки зрения. У гениев мы наблюдаем обычно бытовые странности: забыл номер дома, как звать детей и прочее. Но здесь мы видим непомерно высокое ожидание платы за оказанную услугу, приведшее к созданию книги, направленной против русского царя и царизма. Возможно, этот «альбом» не был обычной пьесой. Чтобы ждать за нее плату, она должна иметь ценность не литературную, так как ценность литературного труда может выявить специалист-литературовед или же восторг зрителя-читателя. Император или президент любой страны оценивает вещь по значимости для государства.

В России на тот момент своих писателей хватало, почему император должен обращать внимание на подарок от иностранного литератора, тратить время на прочтение, чтобы оценить настолько положительно, что отправить автору перстень со своей руки – с бриллиантами? Причем, Дюма отправил «пьесу» неприятелю Пушкина – графу Уварову. Откуда он узнал графа? Почему граф был должен передать царю подарок?
Причем, по утверждению С. Дурылина, «пьеса была копией драмы «Фацио» англичанина Мильмана (1791-1868), сделанная в более холодных тонах, по мнению критика Ф. Боннера. Причем, эту копию Дюма писал рукой Жерара де Нерваля, двумя годами ранее писавшего для него либретто оперы. Как иронически отметили: Дюма оказался не совсем чужд преступлению своего алхимика».

Знаю точно, почему не любил чиновников и офицеров с орденами Пушкин. Он много путешествовал. Это им - в первую очередь - отдавали на станциях лошадей, на которых он рассчитывал, это им отдавали блюда, приготовленные поэту, в трактирах, а он оставался ждать. Подобная несправедливость возмущала его, но вся Россия поклонялась этим побрякушкам. Такую Россию он не любил всей душой: пресмыкающуюся перед властью, но презирающую простых людей. Приведу пример из его «Путешествия в Арзрум». Грузия окончательно присоединилась к России в 1802 году. Пушкин путешествовал по Кавказу в 1829 году.
Из главы второй: «Генерал Стрекалов, известный гастроном, позвал однажды меня отобедать; по несчастью, у него разносили кушанья по чинам, а за столом сидели английские офицеры в генеральских эполетах. Слуги так усердно меня обносили, что я встал изо стола голодный. Черт побери Тифлисского гастронома!».
На каждой станции, не говоря о ресторанах, Пушкин ожидал подобного унижения. А любой чиновник с медалью пользовался его пищей. Его дворянская гордость в России была ущемлена. Естественно, мечтой его было заиметь наградной орден, чтобы его «не обносили». Получить писателю награду в России было невозможно.

А почему Дюма любил медали? Этот вопрос надо рассмотреть отдельно.
«Из Мадрида и Туниса Дюма привез множество знаков отличия, и в день Св. Филиппа знаменитый фабрикант фельетона, владелец «Монте-Кристо», начальник сен-жерменской национальной гвардии, явился в Тюльери с пятью крестами, четырьмя звездами и тремя орденскими цепями на груди. Шарль Нодье, перед которым он однажды павлинился во всем этом величии, сказал тем добрым отеческим тоном, за который ему все прощалось:
—;Ах, милый мой, бедный Дюма, что на вас навешано! Неужели вы, негры, никогда не изменитесь и вас вечно радуют стеклышки и погремушки?»

Андрэ Моруа, биограф Александра Дюма, расписал в работе «Три Дюма» так обстоятельно, что проще предоставить цитаты.

«В 1839 году Дюма пришла в голову мысль преподнести Николаю I, императору всея Руси, рукопись одной из своих пьес, «Алхимик», в нарядном переплете. И вот почему: художник Орас Вернэ незадолго до этого совершил триумфальное путешествие по России и получил от царя орден Станислава второй степени. Дюма, страстный собиратель регалий, всей душой жаждал этого ордена.
Некий тайный агент русского правительства в Париже сообщил о желании Дюма министру, графу Уварову, добавив, что, по его мнению, было бы весьма кстати удовлетворить это желание, ибо в этом случае Дюма, самый популярный писатель во Франции, мог бы оказать известное воздействие на общественное мнение этой страны, в тот момент неблагоприятное для России по причине симпатии французов к Польше. «Орден, пожалованный его величеством, — писал агент, — будет лучше виден на груди Дюма, чем на груди любого другого французского писателя». Эти слова свидетельствуют о том, что агент хорошо знал Дюма и его широкую грудь.

Министр дал благоприятный ответ, и рукопись, украшенная виньетками и ленточками, была отправлена в Санкт-Петербург в сопровождении письма за подписью: «Александр Дюма, кавалер бельгийского ордена Льва, ордена Почетного легиона и ордена Изабеллы Католической», Это была вызывающая просьба. Но требовалось еще соизволение императора. Министр просил его: «Если бы Вашему Величеству угодно было, милостиво приняв этот знак благоговения иноземного писателя к августейшему лицу Вашего Величества, поощрить в этом случае направление, принимаемое к лучшему узнанию России и ее государя, то я, со своей стороны, полагал бы вознаградить Александра Дюма пожалованием ордена св. Станислава 3-й степени…» На полях докладной император Николай написал карандашом: «Довольно будет перстня с вензелем».

Довольно будет? Кому? Уж никак не Дюма. Но дело было в том, что царь питал инстинктивное отвращение к романтической драме. Как-то раз он сказал актеру Каратыгину: «Я бы чаще ездил тебя смотреть, если бы не играли вы таких чудовищных мелодрам. Например, сколько раз зарезал ты в нынешнем году или удушил жену твою на сцене?»
Дюма был уведомлен о пожаловании ему алмазного перстня с вензелем его императорского величества. Так как перстень долго не высылали, Дюма затребовал его и, в конце концов, получил. Он поблагодарил очень холодно, посвятил «Алхимика» не царю, а Иде Ферье (тогда еще фаворитке) и вскоре напечатал в «Ревю де Пари» роман «Записки учителя фехтования», который не мог не возмутить царя, ибо это была история двух декабристов — гвардейского офицера Анненкова и его жены, юной французской модистки, последовавшей за мужем в сибирскую ссылку. (В романе они выведены под вымышленными именами).
Рассказ велся от лица учителя фехтования Гризье, чьим учеником был Анненков. Роман был запрещен в России, где, разумеется, все, кто только мог его раздобыть, читали его тайком, в том числе и сама императрица.

Таким образом, при жизни Николая I Дюма был в России persona non grata. Он не отдавал себе в этом отчета, и, когда в 1845 году его друзья Каратыгины приехали в Париж, он снова выразил желание увидеть Россию и быть представленным императору. Каратыгины поспешили отговорить его, и в течение нескольких лет он больше об этом не думал. Позднее, в 1851 году, любовные связи его сына, влюбившегося подряд в двух русских знатных дам — графиню Нессельроде и княгиню Нарышкину, снова напомнили ему о России.
Эти связи усилили искреннюю и глубокую симпатию Дюма к русским. Они были ему по душе».

Андрэ Моруа сделал свой вывод. Вопрос наверняка был: почему – русские? Разве не хватает во Франции своих женщин?

Надо сделать несколько пояснений. Каратыгины – друзья Пушкина (бенефис Каратыгина в 1837 году был перенесен из-за гибели поэта), лучше сказать, были в приятельских отношениях. Каратыгин называл пушкинского «Бориса Годунова» галиматьей в шекспировском духе, только приятель мог так сказать, критик бы поостерегся. Биограф называет Каратыгиных друзьями Дюма, хотя тот в Петербурге не был. Уваров – недоброжелатель Пушкина, который написал ироническое «На выздоровление Лукулла», имея в виду Уварова. Тот был министром народного просвещения и президентом Академии наук. Пушкину ставил «палки в колеса», хотя Пушкин в 30-е годы должен был быть поощрен орденом за свои заслуги, хотя бы за «историю Пугачева» или стихи «Клеветникам России», оказавшие сильное воздействие на врагов. Император, возможно,  не дал ордена Пушкину, чтобы не портить легенду «вольнолюбивого поэта», но принял на должность камергера в МИД.

А тут француз присылает пьесу на тему, не связанную с Россией, зато имеющую тему незаконного обогащения путем создания золота из свинца и сомнительного отношения к монархии.
Однако император Николай наградил своим алмазным перстнем Дюма, значит, заслуги его были перед Россией, достаточно важные, хотя не столь значительные. Перстень – намек на то, что Дюма мог бы сделать больше для России, пока еще не оправдал монарших ожиданий. Была какая-то недоработка в «пьесе», не во всем царь разобрался, даже с помощью графа Уварова.

Вариант для оптимистов

Дмитрий Львович Нарышкин (1797-1838 гг.) в «дипломе рогоносца» Пушкина значился «магистром ордена  рогоносцев», гуляка и острослов; по характеру похож на Пушкина, близкий знакомый его. Любовница, а затем жена, Нарышкина Надежда, была замужем за князем Александром Нарышкиным, пока тот не умер. Это – самая скандальная женщина России 19-го века. Фамилия ее, скорее, совпадение с пушкинским Нарышкиным. Факт в том, что Дюма-сына неумолимо тянуло к русским женщинам, словно гены его подталкивали.
Мы помним, что граф Нессельроде был начальником Пушкина, вот ему Пушкин сделал подарок – поэму Дюма «Анжель». Ниже мы увидим, что граф Нессельроде тоже был причастен к истории с перстнем, который где-то задержался. А у Дюма-сына – любовница – с такой же фамилией - Нессельроде. Видимо, по Парижу русские дамы так и расхаживали - по бульварам, что Дюма-сын на них натыкался постоянно, и мог выбирать с подходящими для отца фамилиями.

Если это действительно так, то для оптимистов – прямое доказательство, что Пушкин превратился в Дюма. Почему? Дело в том, что до 1825 года Пушкин работал в Коллегии иностранных дел – в секретном отделе (доказательство – в следующей главе). В южной командировке он занимался своим внедрением в тайное общество масонов, разведкой в Бессарабии (есть описания свидетелей, как Пушкин был в одеждах разных национальностей) и, возможно, созданием литературного имени во Франции, будущего агентурного гнезда. Если допустить (математический прием), что это действительно было, то Пушкин не мог быть один, так как он вернулся. Второй агент остался, как начинающий литератор, друг Дюма. У Пушкина было много неопытных вещей на французском языке, написанных в детстве. Эти стихи, небольшие пьесы, оставшийся агент посылал в разные журналы. Одно или два  стихотворения было напечатано. Это создавало легенду присутствия Дюма в Париже с определенного времени, мол, оттачивал литературное мастерство. Надо понимать, что просто так создать имя невозможно. Для этого должна быть разработана операция прикрытия, денежное обеспечение, подготовлены агенты, а так же квартира а Париже. Все было проведено в абсолютной секретности. Для Пушкина это была работа, но характер-то его самого оставался прежний: ему хотелось познать мир. Он в это же время успевает съездить в Испанию, свидетельство – стихотворение «Шумит, бежит Гвадалквивир». Вернувшись в Одессу, он совершает любовные приключения с Амалией Ризнич, затем с Елизаветой Воронцовой, устраивает дуэль с трусливым англичанином, навлекает на себя гнев графа Воронцова, тот жалуется императору Александру, Пушкин пишет прошение об отставке и попадает в ссылку на два года.

Царскосельский лицей, кроме сыновей известных вельмож, воспитывал детей простых дворян, небогатых, для работы в секретной службе. Они могли выезжать для работы за границей. Один из них, Дмитрий Левин (мое допущение), был соратником Пушкина по заграничному турне. Дворяне Левины – обедневшие ветви древнего рода. Он превратился в Адольфа Лёвена и стал, обучаясь у Пушкина, драматургом. Он писал пьесы, которые, если удавалось, Пушкин обрабатывал. Посылал их в театры Парижа под двойным авторством: Дюма и Лёвен. Все пьесы до 1829 года были с такой подписью. Пьеса «Генрих Третий и его двор» была поставлена под авторством одного Дюма. Лёвен стал работать самостоятельно.

Мы сделали допущение, что пушкиноведы правы. Это нужно доказать. Если Пушкин предоставил начальству пьесу Дюма, напечатанную в Париже, поставленную и идущую в театре Парижа, то это было доказательством, что имя Дюма уже широко известно во Франции, следовательно, надо подпитывать новыми произведениями. А что для этого нужно? Нужно периодически выезжать в Париж, общаться с видными личностями, участвовать в постановке пьес, делать романы с актрисами, что будет создавать эффект присутствия. Вернувшись в Россию в 1820-х годах, Пушкин занимается прежними делами, а во Франции его «alter ego» ходит по театрам, говоря, что Дюма путешествует где-то на юге.
Это загадка, которую можно решить математическим путем. Основной прием, используемый в математике, это – допущение. Допустим, что неизвестная величина стремится к нулю, так говорят математики. Наша неизвестная величина стремится создать иллюзию присутствия, стремится к «нулю», путешествуя, чтобы оставаться неизвестной.

Верне, Дюма, русский император, Уваров, Нессельроде

Теперь я предоставлю большую цитату (для нас это – документ, вырезать лишнее нежелательно) из статьи С. Дурылина, русского дюмаведа, который тщательно исследовал данную историю взаимоотношения Александра Дюма и российского императора (пересказывать смысла нет, важна ирония автора, имевшего допуск к архивам). 
Для нас интересны обращения Дюма и ответы Уварова и императора, мы будем анализировать стиль письма Дюма.
Предварю примечаниями с интересными моментами (взятые в конце статьи).

Примечания на статью:
1. «11 августа 1839 г. Уваров запросил Нессельроде о причинах задержки перстня, а 19 августа министр иностранных дел (Нессельроде) заверял Уварова, что перстень уже отправлен в Париж. (Примеч. С. Дурылина.)
2. Этот ответ Дюма, шедший через Дюрана, дошел до Уварова только 30 ноября (ст. стиль). Из письма Дюма явствует, что он был хорошо знаком с А.;И.;Демидовым, бывшим в составе русского посольства. Русским послом в Париже был в то время (1835—1851) граф Петр Петрович Пален (1778—1864). (Примеч. С. Дурылина.)
3. Ф. М. Достоевский говорил о том, что А. Дюма «перековеркал» первоначальную историю И.;А.;Анненкова (Достоевский;Ф.;М. Дневник писателя.;—;Поли. собр. соч. в 30-ти томах, т. 22.;—;Л., Наука, 1981, с. 32).
4. Существует очень интересная статья академика М. П. Алексеева об истории публикации А. Дюма стихотворения «Во глубине сибирских руд». (См.: Алексеев М. П. К тексту стихотворения «Во глубине сибирских руд».;—;Временник Пушкинской комиссии. Л., Наука, 1971, с. 20-42.)»

*;;*;;*
«Желанный гость Николая I, Верне встретил в Петербурге блистательный прием. Верне был, как говорили в ту пору, «обласкан» царем. Император, а за ним и петербургская знать завалили Верне заказами. Верне писал для Николая батальные картины, дворцовые и гвардейские сцены, делал эскизы трех коронаций;—;Павла I, Александра I, Николая I и т.;д. Батального живописца Николай I награждал по-батальному: при посещении им Царскосельского арсенала, 17 июля 1836 г., царь подарил ему «четыре предмета оружия». 18 августа 1836 г. последовал «Указ» Николая I «капитулу российских императорских и царских орденов»: «В ознаменование благоволения нашего всемилостивейше жалуем Кавалером Императорского и царского ордена нашего Святого Станислава третьей степени французского подданного живописца Гораса Вернета, повелевая капитулу снабдить его орденским знаком при установленной грамоте». Николай пожаловал французского баталиста польским орденом, принятым в число российских орденов при присоединении Польши.

В один из следующих приездов в Россию Верне отблагодарил Николая I за польский орден картиной, воспевающей крупнейшую польскую победу царя, предшествовавшую падению Варшавы в 1831 г.,;—;«Взятие укрепления Воли». Николай I щедро платил художнику (так, за картину «Шествие Их Величеств из Царскосельского арсенала в карусель» было заплачено 50000 франков) и осыпал его подарками (художнику были подарены рысак с санями, яшмовая чаша и т.;д.). В 1843 г. Верне были пожалованы алмазные знаки ордена Св. Анны 2-й степени.
Целый поток золота, подарков, наград! За все это Орас Верне оставил Николаю I целую галерею картин, создавших апофеоз царской;—;придворной и военной;—;России. Апофеоз этот писался с лишком двадцать лет. В 1839 г. было видно только его начало, но это начало было так удачно, что Дюран желал повторить с блестящим французским писателем то, что уже осуществилось с замечательным художником: Дюма должен был сыграть роль второго Верне.
Роль эта должна была быть проведена сходно до подробностей: до Станислава, жалуемого Николаем для того, чтобы дразнить им польских эмигрантов, живших в Париже.

Писательская известность Дюма представлялась Дюрану гораздо шире, чем известность Гюго: имя Дюма было на устах тех, кто не заглядывал в иные книги, чем романы Дюма, или даже тех, кто не заглядывал ни в какие книги, но посещал театр, где Дюма был первым драматургом по популярности. Орден, данный Николаем I, будет на груди Дюма виднее, чем у любого из других французских писателей. Успех у широкой публики одновременно двух драм Дюма;—;«Алхимика» в театре «Ренессанс» и «M-elle de Belle-Isle» в «Com;die Fran;aise» (2 апреля 1839);—;делал эту царскую награду особенно приятной и демонстративной.
Насколько Гюго был неблагонадежен с точки зрения царского сыска на парижской территории, настолько в благонадежности Дюма невозможно было сомневаться. Дюма отнюдь не тяготился покровительством власть имущих, не мудрствуя лукаво об источниках и существе их власти. Он только любил, чтобы, покровительствуя, его не оставляли знаками этого покровительства.

Дюран, как опытный агент по литературно-политическим делам, действовал наверняка, внушая честолюбивому Дюма мысль «повергнуть к стопам» русского императора своего «Алхимика», а Уварова;—;склоняя содействовать этому предприятию.
Успех Ораса Верне при дворе Николая I был в устах Дюрана лучшим аргументом в пользу его предложения;—;и Дюма признал его исчерпывающую вескость: он приготовил парадный экземпляр «Алхимика» для подношения Николаю I. Уже по письму Дюма к царю, сопровождавшему этот писательский дар, Уваров мог заключить, что пышная риторика знаменитого писателя, читаемого всей Европой, могла удовлетворить самым строгим требованиям почтительнейшего угодничества, к которому привык царь.

Дюма писал Николаю I:
"Государь!
Не только к самодержавному властителю великой империи осмеливаюсь я обратить дань своего благоговения, но и к наиболее просвещенному монарху-цивилизатору, который своими личными достоинствами сумел среди этой бурной эпохи заставить всю Европу отдать должное его познаниям, его воздержанности, его любви ко всем созданиям образованности.
Государь, в наш век, столь материалистический, поэт и артист спрашивает себя: остался ли еще на свете хотя бы один покровитель искусства, который воздал бы должное их славному и бескорыстному служению?;—;и они с удивлением и восхищением узнают, что божественному провидению угодно было именно на престол великой империи Севера поместить гения, способного их понять и достойного быть ими понятым.
Государь, я позволяю себе с благоговением, в надежде, что мое имя ему небезызвестно, поднести в виде дара мою собственноручную рукопись Его Величеству Императору Всея России.
И когда я писал ее, то был воодушевлен надеждой, что Император Николай, покровитель науки и литературы, не посмотрит с безразличием на писателя Запада, записавшегося в число первых, наиболее искренних его почитателей.
Остаюсь с благоговением, государь,
Вашего Величества покорнейший слуга
Алекс. Дюма".

Уваров был опытный делец в области западноевропейской литературной политики Александра I и Николая I: недаром он так хорошо умел, прикрываясь титулом «друга Гете», направить несколько ручейков мировой славы автора «Фауста» на мельницу русского самодержавия,;—;он сразу оценил, какой эффект произвело бы на европейского читателя письмо Дюма к Николаю I, напечатанное в виде посвящения к его драме, которой, конечно, суждено было быть не только под биноклем парижского зрителя, но и в руках европейского читателя. Николай I изображался в этом посвящении покровителем высокого идеалистического искусства в грубый «материалистический век», выставлялся «блистательным монархом-просветителем».
Приобрести для Николая эти имена, взамен столь широко известных имен угнетателя Польши и обер-полицеймейстера Европы, было бы недурным завоеванием литературной дипломатии. Уваров не мог не знать о крупном успехе Дюма у русского читателя и зрителя, и та аттестация, которую знаменитый французский писатель давал Николаю I в своем посвящении, была пригодна и для внутреннего употребления. Она гласила читателям Пушкина и других русских писателей, преследуемых царями: излюбленный вами, прославленный во Франции и во всей Европе писатель чтит нашего императора как величайшего деятеля культуры.

Свое послание к Николаю I Дюма подкрепил письмом к Уварову. Из него видно, что Дюран и Дюма замышляли поднести «Алхимика» русскому царю еще до представления пьесы на сцене. Почему это не случилось, мы не знаем.
Письмо Дюма полно похвал Уварову: Дюма восхваляет в нем меценатство вельможи, «великие труды» ученого и государственную деятельность министра. Эта триада восхвалений показывает, что Дюма усердно слушался указаний Дюрана, отлично знавшего, чем и как угодить честолюбию одного из своих заказчиков. Письмо Дюма было, в глазах Уварова, отличным образцом писательской почтительности, которой ему так приятно было тешить свой слух после убийственно-непочтительного послания Пушкина («На выздоровление Лукулла», 1835), называвшего министра «большим негодяем» и «шарлатаном».

"Его Превосходительству г-ну Уварову,
министру народного просвещения
Господин министр,
Императорский двор С.-Петербурга, где царствует один из наиболее просвещенных монархов, которыми когда-либо обладала Европа, естественно, приковывает взоры писателей и артистов.
Со своей стороны, желая отдать Его Императорскому Величеству дань моего благоговения, я взял на себя смелость поднести ему манускрипт одной из моих драматических работ перед представлением ее в Париже. На мои вопросы г-ну Дюрану о способе, которым лучше всего можно было бы довести до Его Величества мое подношение, он указал мне на Ваше Превосходительство, как на наиболее естественного посредника, и обязался, имея честь быть с Вами знакомым, передать посылку Вашему Превосходительству.
Я опускаю из скромности, которая мне, однако, дорого стоит, те подробности, которые дал мне г-н Дюран относительно Вашего Превосходительства, как о Вашем покровительстве искусству, так и о Ваших великих трудах и, наконец, об ответственном политическом посте, который занимает министр народного просвещения в великой империи, где литература и наука так прекрасно направлены на путь прогресса.
Я ограничусь тем, что выражу Вашему Превосходительству, насколько я польщен тем, что мое имя Вам небезызвестно и как я буду счастлив, если именно по Вашей рекомендации Его Величество бросит взгляд на манускрипт, который я имел честь ему преподнести. Благодаря посольству во Франкфурте, пакет адресован Вашему Превосходительству. Будет большой радостью, г-н министр, если я узнаю, что это послание не имело несчастья Вам не понравиться и что Вы согласны почтить мой литературный труд Вашим блестящим покровительством перед Его Величеством.
Имею честь оставаться с глубоким уважением,
г-н министр, Вашего Превосходительства покорный слуга
Алекс. Дюма
Кавалер орденов бельгийского Льва, Почетного легиона,
Изабеллы Католической".

Подпись Дюма под письмом перечисляла его ордена: кроме нового бельгийского Ордена Льва и Почетного легиона, он был кавалером испанского Ордена Изабеллы Католической. Все это мимоходом сообщалось автором «Алхимика» Уварову, чтобы он не забыл, что Дюма очень хочется, по примеру Верне, быть кавалером российского Святого Станислава, присвоенного от Польши.
Организатор всего предприятия, Шарль Дюран, со своей стороны, в особом письме предупреждал С. С. Уварова, что он должен быть единственным цензором посылаемой драмы Дюма и что «он один останется судьей в вопросе, повергать ее или нет к стопам Его Величества».

Самую доставку рукописи Дюма в Петербург Дюран организовал особым образом. Он направил пакет во Франкфурт, к П. Убри, русскому посланнику при Германском союзе, с которым был хорошо знаком в качестве редактора «Франкфуртского Журнала», причем заранее предупредил его особым письмом об этом пакете. Убри, в свой черед, послал пакет не прямо в Петербург, а кружным, но более верным путем: через Гамбург, откуда, сопровождая принца Ольденбургского, отъезжал в Петербург некий граф Толстой.

(Примечание: «некий граф Толстой» – видимо, отсылка к Федору Ивановичу Толстому (1782-1846), известному дуэльной, героической жизнью по прозвищу «Американец», он работал в разведке, послужил прототипом для персонажей «Евгения Онегина», а также Лермонтова. Кружной путь пакета говорит о его особой ценности, которую не доверяют почте).

Дюран не хотел, чтобы кто-нибудь из непосвященных узнал о подношении Дюма, которое могло быть отвергнуто не только тем, кому предназначалось, но и отстранено предварительным ценителем романтического дара французского писателя русскому царю;—;С. С. Уваровым.
В начале июня 1839 г. «Алхимик» достиг, наконец, Петербурга.
Уваров ознакомился с рукописью Дюма, с его письмом к царю и донесением Дюрана и во всем согласился с последним: драма Дюма показалась ему пригодной для того, чтобы быть «повергнутой к стопам» Николая I, а представленные Дюраном мотивы, по которым следовало это сделать, показались вполне уважительными.

Восьмого июня н. ст. (27 мая ст. ст.) Уваров «поверг» рукопись «Алхимика» пред Николаем I вместе со следующим «всеподданнейшим докладом»:
"При письме бывшего редактора «Франкфуртского Журнала» Карла Дюрана, в подлиннике при сем прилагаемом, получил я из Парижа от известного писателя Александра Дюма собственноручный список драмы: «L’Alchimiste». Эту рукопись, украшенную виньетами Изабея и других художников, Александр Дюма подносит Вашему Императорскому Величеству; в письме его на Высочайшее имя излагает он побуждения свои к сему приношению.

Если бы Вашему Величеству угодно было, милостиво приняв этот знак благоговения иноземного писателя к августейшему лицу Вашего Величества, поощрить в этом случае направление, принимаемое к лучшему узнанию России и ее государя, то я со своей стороны полагал бы вознаградить Александра Дюма пожалованием ордена Св. Станислава 3-й степени. Почетное место, занимаемое им в ряду новейших писателей Франции, может дать Дюма некоторое право на столь отличный знак внимания Вашего Величества, тем более что в отношении к заграничным литераторам пожалование им российских орденов не подчиняется узаконенным формам обыкновенной службы.
Сергей Уваров".

В своем «докладе» царю Уваров повторил предложение Дюрана наградить Дюма орденом Станислава, но осторожно понизил степень ордена: вместо 2-й степени, предлагаемой Дюраном, поставил 3-ю, которую в свое время получил Верне. Вместо своей мотивировки, почему должно наградить Дюма именно Станиславом, Уваров приложил к донесению подлинник письма к нему Шарля Дюрана, отлично зная, что парижский агент лично известен Николаю I.
Любопытно, что министр обратил внимание царя на художественную ценность рукописи Дюма: именно таков смысл упоминания имени одного из ее украсителей. «Изабей»;—;это превосходный акварелист Евгений Изабе (Louis-Eugene-Gabriel Isabey, 1863—1886), сын и ученик Ж.-Б. Изабе. (Примечательно, что впоследствии этот иллюстратор «Алхимика» Дюма написал две картины «Алхимик»;—;одну в 1845-м, другую в 1865 г.).
Препровождая Николаю I рукопись драмы Дюма и его письма, Уваров, осторожно уклонился от собственного суждения о них: он предоставил Дюма самому говорить за себя.
Осторожность была не лишней.

Резолюция Николая I оказалась далеко не в тон планам Дюрана с Уваровым и чаяниям самого Дюма.
На докладе Уварова «Его Императорского Величества собственной рукою» написано карандашом:
«Довольно будет перстня с вензелем».
Пожалование «императорским и царским орденом» есть государственная награда: полученная от главы государства, она ставит награжденного в известные почетные отношения к данному государству и его верховной власти, публично свидетельствуя о заслугах награждаемого пред государством. Наоборот, награждение «перстнем», хотя бы и с вензелем императора, есть простой подарок, который, по воле дарящего, может быть вручен любому лицу, без всякого отношения к государству и к заслугам пред ним.

Заменяя орден перстнем, Николай, вопреки планам Дюрана и Уварова, отказывался придать награждению Дюма характер государственного акта, имеющего политическое значение, а только отдаривал его подарком за подарок, ценным перстнем за художественный манускрипт.
Самая форма резолюции: «Довольно будет…»;—;свидетельствует о явном недовольстве Николая I предложением дать Дюма орден: такое награждение французского драматурга представлялось царю чрезмерным и незаслуженным.
Почему же Николай I, не пожалевший Станислава для Ораса Верне, решительно воспротивился дать его Дюма?
Уваров оказался недостаточно осведомленным о театральных вкусах Николая I. Вот что читаем в записках А. М. Каратыгиной, жены любимейшего актера Николая I, прозванного А.;И.;Герценом «лейб-гвардейским трагиком»: «Государь вообще не любил переводных драм и бывал доволен, когда мы [трагик В.;А.;Каратыгин и его жена] брали в бенефисы свои оригинальные произведения.
—;Я бы чаще ездил тебя смотреть,;—;говорил он моему мужу,;—;если бы не играли вы таких чудовищных мелодрам. Например, сколько раз зарезал ты в нынешнем году или удушил жену твою на сцене?!»

Николай I любил мелодрамы, но мелодрамы отечественного производства;—;Н.;В.;Кукольника, Н.;А.;Полевого, П. Г. Ободовского, где весь сюжет, все действие основаны на догматах официальной идеологии: «православие, самодержавие, народность». Частый посетитель театра, Николай постоянно бывал на патриотических мелодрамах Полевого («Параша-Сибирячка», «Купец Иголкин») и Кукольника («Рука Всевышнего отечество спасла», «Скопин-Шуйский»), ценил их удачливую пропаганду официальной идеологии и награждал их авторов и актеров ценными подарками.

Драма Дюма;—;как и целый ряд подобных мелодрам;—;была совершенно лишена этих достоинств; наоборот, она была сомнительна, благодаря своему живому изображению безудержных страстей и необузданных чувств. Вспомним приведенные выше отзывы цензора и Булгарина о драмах Дюма, шедших на петербургской сцене; отзывы эти почти буквально совпадают с только что приведенным суждением Николая I: бурная «неистовость» романтических героев граничила, по мнению царя и его слуг в цензуре и в критике, с неблагонадежностью их авторов.

Самая рекомендация Дюрана в глазах Николая I была не на пользу Александру Дюма: царь знал, что осторожный Меттерних предупреждал Бенкендорфа, что Дюран переходит на сторону бонапартистов, а к этим последним и к их претенденту, Людовику-Наполеону, царь питал столь же мало симпатии, как и к Людовику-Филиппу. И рекомендатель, и рекомендуемый, и Дюран, и Дюма, оба были, по мнению царя, представителями Франции, «изменившей» «законному» королю и кипящей революционным брожением,;—;той Франции, которую Николай I считал враждебной своему самодержавию.
Вот почему Николай I согласился наградить Дюма за манускрипт «Алхимика», за вещь, подносимую в подарок царю, но решительно отказался наградить Дюма за драму - за литературное произведение.
Через полгода «Алхимик» проник на русскую сцену, но не в переводе, а в переделке. Он шел в Александрийском театре 10 января 1840 г. в бенефис Каратыгина. Но успеха «Алхимик» ни у зрителя, ни у критики не имел и быстро и навсегда исчез с афиш русского театра.

Вернемся к резолюции Николая I. В самый день, когда она последовала, т.;е. 8 июня, Уваров известил о ней министра императорского двора --кн. П. М. Волконского, а 13 июня (н. ст.) министр двора уже обратился к Уварову со следующим отношением:
№ 3549
КАБИНЕТ
ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО
ВЕЛИЧЕСТВА
Отделение 2, стол 1
В С-т. Петербурге
1-го июня 1839 г.
№ 2447
С препровождением перстня
с вензелем Его Величества
"Господину министру народного просвещения
Во исполнение Высочайшего повеления, объявленного мне Вашим Высокопревосходительством в отношении от 29-го минувшего мая за № 691-м, имею честь препроводить при сем к Вам, милостивый государь, перстень бриллиянтовый с вензловым Его Величества именем, всемилостивейше пожалованный известному французскому писателю Александру Дюма за доставленный от него собственноручный список с драмы его «L’Alchimiste», украшенный рисунками Изабея и других художников французские--прося покорнейше о получении оного перстня меня уведомить.
Министр Императорского двора князь Волконский,
вице-президент, гофмейстер".
Перстень был отправлен к Дюма тем же способом, как его рукопись к Николаю I,;—;с курьером министерства иностранных дел. Уваров послал вместе с перстнем свои письма к Дюма и к Дюрану. Перстень почему-то долго не мог добраться до Парижа. Как видно из подлинного дела, извещенный о награде, но долго не получая ее, Дюма спрашивал в письме к Уварову о причинах неполучения перстня, и Уваров вынужден был запрашивать об этом министра иностранных дел графа Нессельроде.

Наконец, не позже 13/25 ноября 1839 г., царский перстень был вручен Дюма русским послом в Париже, графом Паленом, и 25 ноября Дюма обратился к Уварову со следующим письмом:
Перевод:
"Его Превосходительству г-ну Уварову,
министру народного просвещения в Петербурге
Господин министр,
Господин Анатолий Демидов соблаговолил наставить меня от имени Вашего Превосходительства в тех шагах, которые я должен был предпринять для того, чтобы получить тот милостивый знак отличия, которым Его Величество меня почтил. Посол империи вручил мне этот залог, навсегда драгоценный для меня, как августейшая память.
Ваше Превосходительство, который мне был всегда благосклонным посредником, согласится, вероятно, повергнуть к стопам Его Императорского Величества выражение моей глубокой и благоговейной признательности.
Имею честь оставаться с чувством величайшего уважения г-н министр, Вашего Превосходительства покорнейший слуга
25 [ноября] 1839 г.
Алекс. Дюма".
Письмо Дюма своей краткостью, сдержанностью и сухостью тона резко отличается от его писем к царю и Уварову, предшествовавших поднесению манускрипта. В нем сквозит недовольство Дюма тем подарком, который он получил от Николая I: Дюма по-прежнему мог подписываться кавалером только тех трех орденов, какие у него уже были до посылки «Алхимика» в Петербург. Бриллиантовый перстень не заменил ему Станислава.
С получением ответа Дюма казенное «дело об его награждении» окончилось.

Но не окончилось неудовольствие Дюма на Николая I, не пожелавшего включить его в число «кавалеров» своей империи.
После того наипочтительнейшего письма, которое Дюма написал Николаю I, и после ценной награды, полученной от царя, естественно было ожидать,;—;и Уваров, конечно, ожидал этого,;—;что драма «Алхимик» будет посвящена в печатном издании Николаю I. Но на первой странице «Алхимика» мы читаем:

; Madame I. F. (Госпоже;И.;Ф.)
Et vous, vous m’avez dit de votre voix ch;rie:
«Faites vite pour moi ce drame».;—;Le voil;!
 
«Алхимик» оказался посвященным не русскому императору, а возлюбленной Дюма, актрисе Иде Феррье (Ida Ferrier), исполнявшей в драме главную роль Франчески.

( Примечание: «Алхимик» это драма в стихах. Вот строки из посвящения:
Взволнованному Океану господин говорит: «Довольно!», и Океан  робея, опускает свою гриву, словно покорный лев…
Солнце говорит полям, которые согревает его плодородное тепло: «Пусть жатва раскинет на вас свой ковер», и жатва вскоре являет свою светлую голову…
Заря, удаляясь, приказывает лугу усеять цветами траву, которую она жемчужит росой; Заря по возвращении находит свой луг цветущим, и вы, вы сказали мне своим прелестным голосом: «Напишите для меня скорее эту драму». – Вот она!»).

Но если в печатном издании «Алхимика» Николай I не нашел ожидаемого «посвящения», то в новом романе Дюма, появившемся вслед за тем в фельетонах «Revue de Paris», он нашел произведение, которое могло доставить ему немало неприятных минут и часов.

Это были «Записки учителя фехтования, или Восемнадцать месяцев в С.-Петербурге» («M;moire d’un ma;tre d’armes, ou dix-huit mois ; Saint-P;tersbourg»). Под этим заглавием скрывалась история декабриста Ивана Александровича Анненкова и его жены Прасковьи Егоровны Анненковой, урожденной Полины Гебль. В то время, когда роман Дюма печатался в «Revue de Paris» и затем в 1840 г. вышел в двух отдельных изданиях в Брюсселе, декабрист Анненков, осужденный в 1826 г. по 2-му разряду в каторжную работу на 20 лет, получив в 1839 г., по сокращении сроков, разрешение служить в Сибири по гражданской части, отправлял должность канцелярского служителя 4-го разряда в Туринском земском суде.

Источник, откуда Дюма почерпнул сведения о трогательной любви француженки-модистки Полины Гебль к конногвардейскому офицеру И.;А.;Анненкову, с которым она разделила жизнь в Сибири на каторге, назвала сама Полина Гебль в своих записках. "В это время [1826] я познакомилась с Гризье, бывшим учителем фехтования в Москве, у которого Иван Александрович [Анненков] брал уроки. Рассказы Гризье впоследствии дали повод Александру Дюма написать по поводу меня роман под заглавием «M;moires d’un ma;tre d’armes». Сама же Полина Гебль, рассказывая в своих записках свою жизнь, указала и на ту степень исторической достоверности, какою обладает роман Дюма: «Если я вхожу в подробности моего детства и первой молодости, это для того, чтобы… прекратить толки людей, не знавших правды, которую по отношению ко мне и моей жизни часто искажали, как, например, это сделал Александр Дюма в своей книге „M;moires d’un ma;tre d’armes“, в которой он говорит обо мне и в которой больше вымысла, чем истины».

В самом деле, в повествовании Дюма, поскольку оно не стремилось передать подлинную историю декабриста Анненкова, «больше вымысла, чем правды». В романе Дюма рассыпано множество исторических несообразностей, фактических ошибок, романических измышлений, психологических несуразностей и политических нелепостей[205]. Начиная с того, что Анненков превратился под пером Дюма в «графа Ванинкова» («comte Waninkoff»), в романе заключено много извращений подлинной суровой истории декабриста, брошенного всей своей богатой родней и возвращенного к жизни и счастью своей любовницей-модисткой, сумевшей пробиться к нему в Сибирь, стать его законной женой и сделаться источником бодрости в тяжких испытаниях. Во многих случаях Дюма смягчает суровость этой истории: так, холодная и важная барыня А.;П.;Анненкова, не хотевшая знать своего сына-«преступника», превращается у Дюма в сердобольную мать, не знающую, чем облегчить участь родного страдальца и его самоотверженной подруги; Полину Гебль сопровождает у Дюма в Сибирь царский фельдъегерь, оказывающий ей всевозможные услуги; comte Waninkoff оказывается, по Дюма, ссыльным «в Козлове, маленьком селе на Иртыше», вместо того, чтобы быть каторжным в Чите, и т.;д. В других случаях,;—;что гораздо хуже,;—;Дюма опошляет самый образ декабриста.

Достаточно привести один пример. Почти перед самым 14 декабря у Анненкова происходит беседа о заговоре с «учителем фехтования», от лица которого ведется весь рассказ; в разговоре Анненков является «кающимся»: он не верит в успех заговорщиков, и на вопрос собеседника, зачем же он бросается добровольно в пропасть, отвечает: «Теперь слишком поздно идти на попятный путь. Скажут, что я;—;трус. Я дал слово товарищам и должен идти с ними… на эшафот». Учитель фехтования недоумевает. «Но почему вы, вы;—;человек знатного рода?» В ответ Дюма вкладывает своему «comte Waninkoff» реплику: «Что вы хотите?.. Люди сошли с ума. Во Франции парикмахеры сражались, чтобы стать большими господами, а мы будем сражаться, чтобы стать парикмахерами».

Эта реплика есть повторение известной пошлой остроты, сказанной придворным «остроумцем» кн. А. С. Меншиковым после подавления восстания декабристов. Нужно ли говорить, что ее мог произнести мифический «comte Waninkoff», на грудь которого Дюма повесил Станислава, не полученного им самим, а никак не настоящий декабрист Анненков?!
<…> Страх перед пером Дюма остался у Николая I надолго».

Разумеется, чересчур большая выдержка, поэтому глава посвящена только одной этой истории.  Что мы имеем?

Подпись Дюма в письме русскому императору:
«Остаюсь с благоговением, государь,
Вашего Величества покорнейший слуга
Алекс. Дюма».

В десятом томе «Письма» имеется одно письмо Пушкина императору Николаю, написанное из Михайловского в Петербург (май-июнь 1826-го).
Подпись: «Всемилостивейший государь,
Вашего императорского величества
верноподданный
Александр Пушкин».

Слово «верноподданный» поставлено с одной целью: показать, что он, Пушкин, всецело подчиняется воле государя. Император недавно расправился с декабристами, говорящими, что у каждого из них были вольнолюбивые стихи Пушкина; Пушкину пришлось пересмотреть свою позицию, чтобы сохранить себя, как творческую личность. Это разумно. И подпись продуманна.

Обычная подпись в письме графу Бенкендорфу (второе лицо в государстве) была следующая (4 июля 1834 года, в Петербурге):
«С глубочайшим почтением и совершенной преданностью честь имею быть, милостивый государь,
Вашего сиятельства
покорнейший слуга
Александр Пушкин».

В такой подписи нет пресмыкания перед сильными мира сего. Вот подпись под письмом к писателю М.Н. Загоскину (9 июля 1834 года):
«С глубочайшим уважением и совершенной преданностью честь имею быть, милостивый государь,
Вашего превосходительства
покорнейший слуга
Александр Пушкин».

Теперь посмотрим обращение Дюма к Уварову. Первое письмо:

«Имею честь оставаться с глубоким уважением,
г-н министр, Вашего Превосходительства покорный слуга
Алекс. Дюма
Кавалер орденов бельгийского Льва, Почетного легиона,
Изабеллы Католической».


И второе письмо - с благодарностью за перстень, через полгода (так долго подарок добирался до Парижа):
«Имею честь оставаться с чувством величайшего уважения г-н министр, Вашего Превосходительства покорнейший слуга
25 [ноября] 1839 г.
Алекс. Дюма».

Несмотря на недовольство (задержка подарка, не дали желаемое - орден), второе письмо подписано еще лучше, с большим уважением. Только нет упоминания орденов, ведь ему орден Станислава не дали.

А теперь давайте сравним подпись второго письма Дюма к Уварову с подписями Пушкина графу Бенкендорфу и писателю Загоскину. У вас не возникло состояние «дежавю»? Словно писал один человек по имени Александр. К сожалению, не знаю типовой подписи в письмах 19-го века. В наше время напишут проще: «С уважением, такой-то».

С моей точки зрения подпись Пушкина и подписи Дюма к русским адресатам не отличаются – по характеру и стилю; расхождение связано с рангом адресата. Такие подписи похожи на рассматривание почерка: здесь завитушки идентичные, здесь – наклон характерный. «Завитушки» подписи: с чувством величайшего…, с чувством большого… или просто: с чувством уважения. А все остальное – типичная подпись Пушкина.

Но самого главного мы обычно не видим. Если Пушкин пишет в письме слово «слуга», то подразумевает, что в будущем они продолжат сотрудничать и его услуга пригодится адресату. Но не в смысле, что слуга – покорный раб, для гордости Пушкина равными могли быть только 600-летние дворяне (в одном из писем он намекает другу на это), в данном случае доказательство – письмо Загоскину, там есть это слово. Это – Пушкин.

Когда  Дюма пишет такое же слово, что он вкладывает в него? Он не является подчиненным Уварову, они – граждане разных государств, они должны быть незнакомы, зная друг друга понаслышке. Есть простонародное выражение: «С какого загуляли?». Никаких объяснений этому не может быть, кроме одного: он ему служит, как подчиненный, и будет служить дальше. Подчиненный – слуга – суть одно и то же. Однако фраза из обращения к Уварову: «Ваше Превосходительство, который мне был всегда благосклонным посредником» говорит о многократном обращении к Уварову, в слове «всегда» наверняка Дюма указал, что помнит прежние с ним взаимодействия. Но мы знаем, что Дюма обращался к Уварову только по поводу пьесы для императора и запоздавшего царского перстня, то есть, по одному поводу.

Ставим «Подпись-перстень»  в список улик-генов.

Список улик-генов за 6 глав:
А. «Анжель»
В. Вольтер. Воспитанность. Великан.
Г. Ганнибал.
З. Золотые рудники.
К. Костюшко. Картошка.
Л. Лермонтов. Лестница.
М. Морошка.
Н. «Нельская башня».
С. Суворов. Сталь. Сан-Доминго.
П. Полина. Письмо военному министру.  Пороки. Подпись-перстень.

Формула ДНКФ: 1А3В1Г1З2К2Л1М1Н3С4П.

Анти-улика «Деятельность Дюма до 1837 года»: ДП1.
Анти-улика «Рост» - ДП2.

Продолжение - глава 7: http://proza.ru/2026/01/04/1347