Глава 7

Мы разошлись в разные стороны, точно осколки разбитой чашки. Разлетелись резко и навсегда, так что ни одной грани уже не суждено было совпасть с другой.

Тамара уехала в родную глушь. Через год пришла весточка: короткое письмо, в котором она рассказывала о своей новой роли сельского библиотекаря. Писала, что люди свыклись, больше не тычут пальцем, что дни ее полны покоя. Но за этой тишиной я явственно слышал крик. Между строк, в каждом аккуратном завитке ее почерка жило одиночество человека, который навсегда остался чужим среди своих.

Близнецы осели на заводе. Им платили две ставки, хотя из-за их физической структуры работали они дай Бог, за полутора человек. Семь лет они тянули эту лямку, пока Николай не сдал. Болезнь высушила его за считанные недели. Когда его не стало, Михаил пережил брата всего на два с половиной часа. Врачи потом рассуждали о соматическом шоке и разрыве сердца от горя. Но я-то знал правду: он умер просто потому, что впервые в жизни остался один в пустоте, к которой у него не было иммунитета.

Ларисы не стало спустя год после закрытия цирка. Слишком много таблеток, чтобы унять боль, которая со временем стала невыносимой. Мы так и не узнали правды: случайность это была или она просто устала нести бремя своей жизни. Грань между «не рассчитала» и «хватит» оказалась слишком тонкой, и Лариса просто перешагнула ее, оставив нас гадать о причинах.

Для Павла жизнь вне цирка обернулась домашним арестом. Сестра прятала его от людей, как грязное пятно на репутации, позволяя выходить лишь под покровом ночи. Спустя полтора года он повесился в собственной комнате. Его обнаружила племянница — единственный человечек, в чьих глазах он читал любовь, а не нестерпимый стыд.

Иван дожил свой век в доме престарелых и скончался в восемьдесят один год, не доставляя никому хлопот. Он просто не проснулся однажды утром. Рядом с кроватью нашли томик Канта, раскрытый где-то на середине. В этом был весь он: до последнего вздоха пытался примирить «звездное небо над головой» с той земной тяжестью, которую ему довелось познать.

Григорий Семенович до последнего цеплялся за обломки прошлого. Он пытался построить «обычный» цирк без аномалий и диковин, но мир без ярлыка «шоу уродов» оказался ему не по зубам. Потерпев крах, он начал искать утешение на дне бутылки, пока хмель окончательно не вытеснил из его жизни все остальное. Он умер в полной безвестности — одинокий старик в пустой квартире, о чьем существовании мир забыл задолго до того, как его сердце сделало последний удар.

А что до меня? Я не нашел в себе сил уйти далеко от тех пустырей. Я заселился рядом, точно брошенный на стоянке колышек, который забыли выдернуть, когда шатер нашего прошлого снялся с места и исчез за горизонтом. Снял крохотную комнату на самом краю города, где кончались фонари и начиналась каменистая пустошь, и устроился ночным сторожем на склад. Это была идеальная работа: она не требовала слов, улыбок и взглядов. Я выбрал жизнь, от которой не требовалось ничего, кроме элементарных функций: дышать, есть и ждать рассвета.

Обещание, данное Антону, я выполнил лишь наполовину: я продолжал существовать, но все же стал невидимым. Моя жизнь превратилась в бесконечный цикл ночных дежурств и дневного забытья. Я выходил на улицы лишь под покровом ночи, когда город терял свои очертания. Продукты покупал в тесных лавчонках на окраине, где уставшие продавцы никогда не поднимали глаз. Короткий шелест наличных, быстрый кивок — и я снова растворялся в сумерках, так и не оставив следа в чьей-либо памяти.

Я перечитывал наше общее прошлое страницу за страницей. Но слова онемели. То, что раньше зажигало в нас огонь, стало кладбищем смыслов. Старые книги превратились в груду макулатуры, заполненную чужим бредом и мертвыми истинами. Тех, кто уже никогда ничего не сможет мне объяснить.

Образ Антона не оставлял меня ни на сутки. Я до мелочей вырисовывал его судьбу: вот он встречает свою синеглазую мечту, вот его имя печатают на передовицах газет, которые меняют ход истории. Мне отчаянно хотелось верить, что где-то там, глядя на закатное море, он все еще хранит в памяти тень того уродца, чью жизнь он переписал одним коротким «Сережа». Отыскать его сейчас — дело нескольких кликов, минутная задача для любого, кто умеет пользоваться Интернетом. Но я не сделал ни шага в ту сторону. Я понимал: реальность беспощадна. Она могла разрушить того Антона, который жил в моей памяти все эти годы, того рыцаря в сияющих доспехах, спасшего меня от небытия. Я не хотел менять свое сокровище на случайного встречного, пусть даже у него было бы то же лицо. Мне был нужен тот, кто когда-то подарил мне меня самого.

Двадцать лет. Целых двадцать лет жалкого существования в зазорах между днями. Жизнь призрака, который забыл, каково это — отражаться в зеркалах. А потом я наткнулся на некролог.