Глава 5

Карлик Иван был старейшиной нашей труппы. Когда я только прибился к цирку, ему уже перевалило за пятьдесят, и он казался неотъемлемой частью этого места, такой же вечной, как величественный купол цирка. За его плечами были двадцать восемь лет кочевой жизни. Он помнил этот цирк еще до того, как большинство из нас научились ходить. Глубокая печаль в его взгляде говорила о привычке думать больше, чем говорить. Свободное время Иван проводил за чтением. Он обожал толстые, пахнущие временем философские трактаты, которые выискивал в букинистических магазинах по всей стране. В эти моменты он, зажатый между страницами старых книг, казался гораздо больше и значимее любого из нас.

— Сережа, — окликнул он меня. — Садись. Поговорим.

Семнадцатилетний и растерянный, я сел рядом, стараясь не шуметь. Иван отложил в сторону Канта, но его взгляд все еще хранил ту задумчивую серьезность, которую обычно оставляют после себя только очень сложные книги.

— Знаешь, в чем заключается человеческое достоинство?

Я задумался, пытаясь подобрать слово, которое не звучало бы слишком глупо в присутствии Канта.

— Когда тебя уважают? — выдавил я, больше спрашивая, чем утверждая.

— Ошибаешься, — возразил Иван. — Уважение — вещь внешняя, его можно заслужить или потерять. Достоинство же — это твой внутренний стержень. Оно не зависит от чужих мнений и взглядов.

Он выразительно провел ладонью вдоль своего тела, напоминая о собственном росте, который никогда не мешал ему оставаться великим.

— По Канту, человек есть цель сама по себе. Понимаешь? Твоя суть не зависит от того, какую пользу ты приносишь миру или насколько складно ты сложен. Это не вопрос таланта или заработка. Мир всегда будет пытаться наклеить на тебя ценник, Сережа. Будет взвешивать твою полезность и считать твою выгоду. Но запомни: человек — это не товар. Это единственное в мире, что не имеет цены, потому что обладает достоинством. Никогда не позволяй обращаться с собой как с вещью, даже если эта вещь очень красиво поет.

— Это в книжках так, — глубоко вздохнув, я не смог скрыть грусти. — А в жизни люди только и делают, что оценивают друг друга. Сначала смотрят, как ты одет, потом — что ты умеешь, и только в конце решают, стоит ли с тобой вообще здороваться. Никому не нужен человек «сам по себе». Всем нужно то, что они могут от этого человека получить. Если ты бесполезен, тебя просто не существует.

— Да, — просто кивнул он, не пытаясь спорить с очевидным. — Мир жесток, и в цирке это чувствуется острее всего. Нас используют, разглядывают, как экспонаты в кунсткамере. Но пока ты помнишь, что ты цель, а не инструмент, ты остаешься свободным. Зритель может видеть в тебе только трюк или внешнее уродство. Это его право. Твоя же обязанность — не дать ему убедить в этом себя. Личное достоинство начинается там, где заканчивается чужое мнение.

Иван вернулся к книге. Шорох перелистываемых страниц прозвучал в тишине особенно громко. Найдя нужный абзац, он прочитал вслух:

— «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого как к цели, и никогда — только как к средству». В этой фразе, Сережа, ответов больше, чем во всех криках нашей публики.

Некоторое время Иван просто наблюдал за мной, давая словам осесть в моей голове. Он видел мое смятение, но не спешил его развеять, позволяя мне самому нащупать смысл. А затем, чуть подавшись вперед, продолжил:

— Когда выходишь в круг света, ты выбираешь роль. Либо позволяешь толпе «потреблять» себя как экспонат, как объект, либо остаешься субъектом — тем, кто сам владеет своим телом и волей. Понимаешь?

Я перевел взгляд на пустой манеж, где в пыли играли солнечные зайчики.

— Сложно это все, Иван. Не очень понимаю.

— Объект — это то, с чем совершают действие. Субъект — это тот, кто действует сам. Вещь в витрине беззащитна перед взглядом прохожего, но ты — властен над собой. Выходя на арену, помни: ты не жертва их любопытства, ты — хозяин своего выступления. Показать лицо — это твое решение. Твоя непреодолимая крепость. И никто в целом мире не в силах отнять ее у тебя, если ты сам не разомкнешь рук.

— Но Григорий Семенович…

— Он наш наниматель, не более, — перебил Иван. — Мы зависим от его денег, это правда. Но не путай нужду с неволей. Рабство начинается там, где человек соглашается с тем, что у него есть цена. А мы знаем свою ценность. Мы помним о ней каждый день, и именно это знание делает нас свободными, какие бы цепи на нас ни вешали.

Он выдержал паузу, и в этой тишине я словно услышал эхо тысяч аплодисментов и оглушительных свистов.

— Двадцать восемь лет я стою под этими огнями. Видел сотни, тысячи людей, которые приходили, глазели и исчезали навсегда. Я был для них то комедией, то трагедией. Видел их отвращение и их сострадание — и то, и другое одинаково било в лицо. Но знаешь, какой урок я вынес из этого маскарада?

Мой немой жест был ему ответом.

— Как ни смотри, все они одного поля ягоды. Всех их приводит сюда одна и та же потребность — почувствовать себя значимыми. Мы — та самая линейка, которой они измеряют свой успех. Но разве измерительный прибор ниже того, кто им пользуется? Им жизненно необходимо наше присутствие, чтобы не потерять почву под ногами. Мы — их точка отсчета, Сережа. Без нас они бы просто не знали, кто они такие.

Иван потер ладонью обложку Канта, словно ставя точку не только в разговоре, но и во всех моих сомнениях. Он поднялся, маленький, с высоко поднятой головой, обращенной к первым звездам, и зашагал к своему фургону, не оборачиваясь. Я смотрел ему вслед, и мне впервые показалось, что это не он живет в тени огромного мира, а весь мир вращается вокруг его непоколебимой стойкости.

Прошло еще несколько лет. Наша бродячая труппа становился все меньше, фургоны ветшали, а новых лиц за общим столом не прибавлялось. Живые «уродцы» больше не будоражили кровь — экран стал доступнее и беспощаднее любого цирка. И все же мы держались друг за друга, словно последние выжившие после кораблекрушения. Семья, в которой не нужно было объяснять, почему ты не такой, как все.

А потом на пороге нашего затухающего мира появились они.