Глава 16 Праздник Юпитера. - часть первая

Никита открыл глаза с тяжелым чувством, будто проспал до полудня. Часы показывали четыре утра. До рассвета два часа, а так много надо успеть.
«Пора».
После вчерашнего фалернского в висках отдавалась тупая боль. В темноте нащупал маленькую коробочку и достал пилюлю. Настолько крошечную, что она растворилась, едва коснулась языка, оставив травяной привкус.
На миг тело охватил жар, который перетек в обжигающий холод. Как прыжок в холодную воду после горячей ванны. И внезапно все исчезло, голова стала легкой и пустой от лишнего шума.
Никита соскочил с кровати и едва удержался от смеха.
— Да будет свет! — воскликнул он, влетев в гостиную.
Свет прорвал темноту одним движением.
— Убери... — прохрипел Титус, закрывая лицо подушкой.
Никите захотелось заплакать и расхохотаться: в Титусе сочетались величие трагедии и бытовая нелепость. Запавшие глаза под опухшими веками соседствовали с прической «безумного парикмахера», а на груди алело пятно от пролитого вина.
Страдальческое выражение подмывало сказать: «Я же предупреждал!», но вместо этого Никита протянул на открытой ладони две маленькие пилюли.
— Избавит от мучений, — и, уловив испуганный взгляд, уточнил: — Не навсегда. До следующего раза.
По пути в ванную отщипнул две виноградины. Одну подбросил вверх и поймал ртом. Вторую запустил точно в центр алого пятна на безнадежно измятой рубашке. Это вызвало хохот у Никиты и обречённую мину у Титуса. Насвистывая под нос незамысловатый мотив, Никита скрылся за дверью, оставив Титуса переживать драму в одиночестве.
Вытирая волосы полотенцем застал Титуса в той же позе, с раскрытой ладонью, на которой лежали пилюли.
— Гипнотизируешь? — усмехнулся он. — Положи на язык. Я тебе не нянька.
Титус поморщился и отправил капсулы в рот. Никита поднял его с дивана одним рывком и подтолкнул к ванной.
— Приведи себя в порядок. И в зеркало не смотри. Впечатления будут незабываемые!
Титус взглянул так, будто собирался прожечь дыру. Застонал от боли и захлопнул дверь.
Никита схватил пирожок, запил фруктовой водой из кувшина. Вытер липкие от мёда руки, бросил полотенце на спинку стула и направился обыскивать гардеробную. Вскоре вышел с простой льняной туникой, белой, без намека на украшения. Выбрал подлиннее, чуть выше колен.
Набедренная повязка поддалась сразу, и Никита отметил, какая удобная здесь одежда. Натянуть тунику и подпоясаться кожаным ремешком оказалось несложно. Он покрутился перед головизором и кивнул.
Сандалии же упрямились: ремешки не хотели ложиться как нужно, путались и сползали. Вздохнув, Никита махнул рукой и остался босиком, в ожидании Титуса.
— Ух ты. Справился? — усмехнулся Титус, выйдя из ванной.
— Помоги лучше с этим! — Никита кивнул на сандалии. — С остальным я разобрался.
Титус окинул его взглядом, дернул за пояс и расправил подол туники.
— Для варвара сойдет.
— От придурка слышу.
— Эй, только без рук! — Титус отскочил в сторону от намека на подзатыльник. — Куда собрался?
— Сегодня же праздник. День Юпитера. Мы не идем?
— Точно! — Титус хлопнул по лбу, и лицо просветлело. — Чудеса! Голова-то и вправду прошла.
— Да, что по сравнению с этим ваши параллельные миры.
— Ты о чем?
— Да так, вчера со Скавром поболтали.
— А… — Титус отвернулся.
В глазах Никиты мелькнули озорные искорки, но он не стал продолжать. Титус тоже не хотел вспоминать о вчерашнем. Он надел сандалии, натянул тунику и уже стоял перед Никитой.
— Ну, как?
— Для придурка шикарно.
— Варвар, — фыркнул Титус.

Едва они вышли на улицу, Титус остановился.
— Ты чего? — нахмурился Никита.
— Деньги... — выдохнул Титус. — Черт, забыл! Подожди, я мигом!
Не дожидаясь ответа, юркнул обратно. Улица убегала в обе стороны, скрываясь вдали. Никита замер на пороге, прислушиваясь к нарастающему гулу праздничной толпы. Он шел отовсюду, город просыпался, наполняясь голосами и смехом.
— Салют!
Перед Никитой стоял парень в простой тунике. По полным щекам и округлому животу было видно, что он любит поесть, выпить и рассказать об этом в красках.
— Салют! А ты кто?
— Ой, ты ж тот самый! Гость Тита! Издалека, говорят, чуть ли не с края мира, я вчера слышал, думал, врёт, а ты вот, живой! А я Антоний, мы с Титом сразу…
Никита с трудом перебил его.
— Ну, про себя я сам знаю, — он попытался остановить словесный поток. — Ты-то кто?
— Ах да! Я Антоний. Друг Тита, служу тут неподалеку. Мы познакомились сразу, как он приехал. Я как увидел, сразу понял…
Никита старался уловить момент, чтобы вставить хоть слово.
— А что ты тут делаешь? Праздник же там. — Никита махнул рукой в сторону нарастающего шума.
— Так Тита жду! Мы договорились вместе пойти. Его все нет и нет. А тут ты появился, и я подумал…
У Никиты закружилась голова. Он собрался отступить обратно в дом, как услышал хлопок двери и знакомый голос.
— Салют, Антоний! Ты здесь?
— Салют, Тит!
— Знакомься, Антоний, — Титус кивнул на приятеля. — Опаснейший человек. Заговорит до смерти, замолкает только когда рот набит. И то не факт!
Антоний добродушно усмехнулся.
— А тебе, дружище, не мешало бы поесть. Скоро будешь просвечивать!
— Он вчера один сожрал столько, сколько трое не осилят.

Обменявшись взаимными любезностями, троица направилась в сторону, откуда доносился гул. Они влились в гудящий, как растревоженный улей, поток и почти сразу исчезли в нём, три белые туники среди сотен таких же.
— Не отставайте! — подгонял Антоний, проталкиваясь сквозь толщу народа.
Его грузная фигура с удивительной легкостью находила лазейки там, где даже Титусу было трудно. Никита старался не отставать, оглядываясь по сторонам. Выбравшись на первые ряды, Антоний затараторил.
— Смотрите, уже начинают! Бык, говорят, загляденье: белый, ни единого изъяна! А после — пир на весь квартал. Я присмотрел, где вино.
— Ты про вино даже во сне думаешь? — хмыкнул Никита. — Он, боюсь, на него смотреть не сможет, — ухмыльнулся Никита, кивнув на Титуса, который отводил взгляд. — Правда, Тит?
Титус фыркнул, отвернувшись в другую сторону.
Площадь наполнили звуки труб и переливы флейт, возвестившие о начале шествия. Толпа ответила радостным гулом. Отцы подхватывали детей и усаживали на плечи.
Впереди шли трубачи, за ними — флейтисты.
Затем, на почтительной дистанции, появился плотный мужчина в длинной тунике и тоге с широкой пурпурной каймой. Титус наклонился к Никите:
— Дуумвир нынешнего года. Монтан.
Вслед за ним — мужчина в годах, но всё ещё полный скрытой силы. Одет был схоже, но с одной отличительной чертой: голову опоясывала белая лента с ниспадающими лоскутами, а поверх нее, закрывая часть лица, накинут край тоги.
— Жрец Юпитера. Особа неприкосновенная.
Вслед за жрецом двое крепких мужчин вели быка на прочной веревке. Белоснежная, сияющая шерсть отливала перламутром в лучах солнца. Мощная шея была украшена гирляндами из свежих цветов, а крутые рога перевиты золотыми лентами. Он ступал тяжело и спокойно, не реагируя на крики толпы. По бокам шагали два служителя: один с отполированным до блеска топором, другой — с большим ножом. Завершали шествие носильщики с кувшинами вина и корзинами с дарами для богов.
Шествие замерло перед каменным возвышением.
— Алтарь, — прошептал Титус.
Жрец принял кувшин и возгласил нараспев. Голос звучал громко и величаво, заглушая гомон толпы.
— О, Юпитер Величайший и Наилучший! Прими это возлияние в знак нашего почитания!
Он вылил часть вина на землю у подножия алтаря. Затем окропил голову быка, и алые брызги застыли на белоснежной шкуре.
К жрецу подошел носильщик с корзиной, наполненной мукой с солью. Жрец погрузил в нее ладони и, осыпая голову животного и поверхность каменного алтаря, поднял лицо к небу.
— О, Юпитер, Величайший и Наилучший! С мольбой и почтением взываю к тебе! Да будет принята тобою эта безупречная жертва ради блага и побед народа римского, ради домов и семей граждан этого города! Да будет сие деяние благим, счастливым и благоприятным!
Мелькнул широкий жертвенный нож, лезвие плашмя коснулось холки быка, и могучий зверь склонил голову, выражая молчаливое согласие. Толпа выдохнула.
То, что произошло в следующее мгновение, растянулось для Никиты на целую вечность. Жрец едва заметно кивнул, и служитель обрушил топор на голову животного. Бык, могучий и прекрасный секунду назад, тяжело осел на землю. Сверкнул острый нож, и из перерезанного горла хлынула густая, темная струя, со звоном наполняя подставленный бронзовый сосуд. Никита отпрянул, сжавшись, но тут же над самым ухом прозвучал спокойный, твердый голос Тита:
— Закрой глаза, если тяжело. Но не отворачивайся.
— Как можно... радоваться этому? — выдохнул Никита, голос дрогнул от ужаса и отвращения.
— Это традиция, — последовал бесстрастный ответ.
А дальше было одновременно страшно и невозможно оторваться. Служители без суеты и спешки вспороли брюхо жертвенному быку и выложили внутренности на бронзовые подносы. Сбоку появился жрец в белоснежных одеждах; он склонился над разложенными органами. Затем поднял обе руки, сжимая кровавый теплый ком, и мощным голосом, от которого воздух на площади словно дрогнул, прокричал:
— Юпитер благосклонен!
В глазах у Никиты поплыло, но голос Титуса вернул к реальности.
— Пора уходить.
Они пробивались сквозь толпу. Люди разделялись на группы, обсуждая увиденное. Никита не видел, как на алтаре заполыхал огонь, поглощая сердце и лопатки быка, но едкий запах паленого мяса и ладана преследовал его. В стороне служители разрубали тушу, и корзины со свежим мясом уносили к праздничным кухням.
Отойдя в тихий переулок, Никита прислонился к стене.
— И это... каждый раз? — голос дрожал, выдавая потрясение.
— Таков обычай. Мы не вправе менять. Для них это залог милости богов и процветания.
— Но это же дико, это жестоко...
Титус посмотрел прямо и внимательно.
— Вчерашняя утка в соусе, которую ты хвалил, тоже не умерла своей смертью. Просто ты не видел, как ее режут. Ты потребляешь плоды жестокости, не желая видеть источник.
Никита замолчал, не находя ответа. Его мир уже не казался таким светлым и чистым, он увидел ту же кровь, только лучше спрятанную от глаз.
— Если тебя это немного успокоит... бык почти не страдал. Его предварительно напоили особым отваром, а жрецы работали быстро и точно.
Утешения слова не принесли, но спорить было бесполезно, доводы были исчерпаны.
В тот момент, когда напряженное молчание стало почти осязаемым, из гущи народа вылетел Антоний, краснолицый и сияющий от восторга.
— Чуть не расплющили! Просто давка! Ну как? Понравилось? Ловко жрецы управляются, да? Настоящее искусство! — Он присмотрелся к Никите. — А ты чего такой бледный?
— У него от духоты и гама голова закружилась, — вставил Титус, не дав Никите произнести ни слова.
— А, понимаю! — Антоний с сочувствием хлопнул себя по бокам. — Меня самого изрядно помяли!
— Тебя-то? — Титус фыркнул. — Да сквозь такие... подушки! — И он дружески ткнул Антония в бок.
— Эй, не трожь! Это стратегический запас! — Антоний отпихнул его руку. — Чего застряли? Праздник в разгаре! Скоро в цирке гонки на колесницах. Сам Главк будет.