Глава 1

В мои восемь лет мир состоял из щелей и лазеек, и трейлер Григория Семеновича был лишь очередной проверкой на прочность. Я был тощим и гибким, как ящерица, ровно настолько, чтобы бесшумно проскользнуть в узкий проем приоткрытого окна, которое взрослые по ошибке считали непреодолимым.

Я застыл у стола, не в силах сделать шаг. В самом центре, в неглубокой чаше сияли яблоки. Румяные, налитые соком, они казались маленькими солнцами, запертыми в серой осени. Для меня, не евшего ничего, кроме ресторанных отбросов последние семь дней, этот натюрморт показался галлюцинацией. Красота плодов была оскорбительной на фоне моей грязи. Но пустой желудок не знал этики.

Я набил яблоками пазуху и рванулся к выходу, но старая ткань куртки подвела, зацепившись за острый край рамы. Ощущение ловушки парализовало меня. Я забился, как пойманный в силки зверек и в этот момент щелчок замка возвестил о конце моей свободы. Хозяин вернулся.

Григорий Семенович, огромный мужчина с лысой головой и густыми усами, казался самой стеной, через которую трудно было пройти. Его взгляд задержался на мне, холодный и оценивающий, после чего дверь немедленно захлопнулась.

— Сколько тебе лет, мальчик? — спросил он.

Я замер, превратившись в соляной столп. На улице я давно усвоил: слова — это зацепки, за которые тебя могут вытянуть на свет. Если не отвечать, останешься тенью.

— Покажи лицо, — твердо, но без угрозы произнес он.

Я затылком чувствовал его взгляд и еще сильнее вжался в раму. Лицо было причиной каждого моего несчастья: от косых взглядов в детдоме до одиночества на холодных улицах. Другие попрошайки давили на жалость, я же давил на страх, предпочитая кражу унижению. Лицо было моим клеймом, заставляющим людей прятать глаза и ускорять шаг. Никто не подаст хлеба тому, чей вид вызывает тошноту.

— Я сказал, покажи лицо, — голос хозяина трейлера стал жестче, полоснув по тишине, как нож по жести.

Я медленно, почти через силу развернулся. Григорий Семенович шагнул из тени, сокращая расстояние между нами до нескольких дюймов, и наклонился. В неверном дрожащем свете керосиновой лампы его взгляд начал утомительное путешествие по моим чертам. Я кожей чувствовал, как он изучает мою явную асимметрию — то самое, что врачи в приюте аккуратно именовали «врожденной аномалией развития лицевых структур». А уличные мальчишки, не тратя слов, называли просто «рожа».

Григорий Семенович отстранился, и я заметил довольную улыбку, пробежавшую по его лицу, которая что-то обещала и одновременно пугала.

— У тебя есть крыша над головой, малец?

Я мотнул головой.

— А те, кто тебя ищет? Родители?

Снова тот же жест.

— Руки откуда надо растут?

Я подтвердил кивком, хотя в восемь лет не знал, что такое работа, за которую не наказывают. Моим единственным умением была невидимость.

— Вот и славно, — в руке Григория Семеновича, блеснув сталью в свете лампы, внезапно возник складной нож.

Я весь подобрался, словно пружина, готовый в любой миг рвануть мимо него к двери или вцепиться в руку с ножом. Но Григорий Семенович лишь коротким точным движением рассек яблоко пополам и протянул мне половину на широкой ладони.

— Сначала еда, потом дела.

В тот вечер я ел медленно, смакуя каждый глоток сладкого сока и не сводя с Григория Семеновича глаз. Он молчал, наблюдая за мной из-за стола. Его выражение было лишено той угрюмой складки, к которой я привык. Лишь профессиональный интерес человека, нашедшего на обочине неограненный алмаз, пускай и с серьезным изъяном.

— Слыхал когда-нибудь о паноптикуме? О цирке уродов? — голос мужчины звучал обыденно, будто он спрашивал о погоде.

Я кивнул. В моем мире это слово было синонимом клетки. Весь город знал этот цирк: убежище для тех, кто не вписывался в каноны красоты. Люди платили монетой за право легально пялиться на поломанные судьбы, черпая в чужих страданиях подтверждение собственного совершенства. Это был их способ почувствовать себя лучше за счет тех, кому нечего было терять, кроме своего позора.

— Вижу, ты парень сообразительный, — Он откинулся на спинку стула. — У меня на тебя большие планы. Будешь сыт, одет и в тепле, но за это придется платить. Твоя работа — быть на виду. Когда я позову, ты выйдешь под свет софитов и позволишь людям смотреть. В этом мире все покупается и продается, и твое лицо — твой единственный капитал. Когда повзрослеешь, я выделю тебе процент от кассы. Ну что, по рукам?

Взгляд метался между объедками яблока и спокойным лицом хозяина цирка. Здесь было тепло. Здесь не пахло гнилью и ноябрьской сыростью.

— Я буду красть, — вырвалось у меня прежде, чем я успел осознать сказанное. Мой голос прозвучал как треск ломающегося льда. Это были первые слова за неделю, и они были правдой. Я боялся, что если просто соглашусь на еду и кров, то потеряю последнее, что делало меня сильным на улице — мою способность брать свое самому.

Григорий Семенович расхохотался.

— Забудь про это, — Он качнул головой. — В цирке воровство не в чести. Мы держимся друг за друга. Мы семья. А в семье делят и горе, и хлеб поровну, — Он пододвинул ко мне вторую часть разрезанного плода. — Теперь ты один из нас. Добро пожаловать домой.

Ночь в цирковом фургоне была наполнена звуками, которые напугали бы любого нормального человека. Это был хор «артистов» Григория Семеновича: свистящие вздохи, бормотание во сне, скрип коек. Но для меня эти звуки стали колыбельной. Я лежал в темноте, уставившись в низкий потолок, и впервые почувствовал: я больше не один. Этой узкой, пахнущей пылью постели было достаточно, чтобы я, наконец, перестал ждать удара в спину. Здесь, среди тех, кого мир называл уродцами, я впервые за долгое время почувствовал себя под защитой.

Утром меня разбудил смех.

Сон отлетел мгновенно, стоило мне увидеть того, кто стоял над моей койкой. Женское лицо, обрамленное настоящей мужской бородой, смотрело на меня без тени насмешки или брезгливости.

— Доброе утро, соня, — проговорила она необычайно низким бархатным голосом. — Я Тамара. Добро пожаловать в семью.

Тамара протянула мне миску с кашей, от которой поднимался густой пар. Я потянулся к ней, чувствуя, как немеют пальцы. В мире улиц бесплатная еда всегда означала западню, но здесь, под взглядом бородатой женщины, мне впервые захотелось просто поверить в то, что завтрак — это просто завтрак.

— Не бойся, — Тамара села на край моей койки. — Здесь все такие. Такие, как ты и я.

Я уставился на ее бороду. Она не была ни косматой, ни неопрятной: волосы были аккуратно расчесаны и заплетены в тугую толстую косу, увенчанную крошечной медной застежкой.

— Ты смотри, не стесняйся. Она того стоит, — Тамара погладила заплетенные волосы. — Двадцать лет из своих тридцати пяти я делю лицо с этой бородой. Смешно вспомнить: в девчонках я считала это концом света. Помню, как часами плакала в ванной, пытаясь избавиться от нее любым способом: скоблила бритвой до мяса, вырывала с корнем, даже пыталась прижечь. Я думала, что убиваю свое уродство, но оно всегда росло быстрее, чем затягивались мои раны. Отец пил по-черному. Когда он заметил бороду, то решил, что в наш дом постучался дьявол и пометил меня как свою. Он просто вышвырнул меня за порог, как паршивого щенка. Помню, как мать рыдала за закрытой дверью, но так и не вышла мне вслед. Два года я была тенью: скиталась по задворкам, до глаз куталась в грязные платки, чтобы люди не видели моего позора, и засыпала от голода прямо на земле. Я думала, что так и сгину в канаве, пока не встретила Григория Семеновича.

Тамара ушла в свои мысли, поглаживая завитки волос на щеке.

— Он сказал мне тогда: «Не беги от своего облика. Если они называют тебя чудовищем, заставь их восхищаться этим чудовищем». Я послушалась. Перестала скоблить кожу бритвой, начала ухаживать за собой, холить то, что раньше ненавидела. На арене я поняла главное: когда ты гордишься своим изъяном, он перестает быть твоей слабостью. В ту минуту, когда сотни глаз устремлены на меня, власть принадлежит мне. Я контролирую их страх и их восторг.

Тамара поймала мой взгляд, не давая отвернуться.

— Поначалу тебе будет не по себе. Будет казаться, что ты просто вещь на витрине, что это унизительно — торговать своей непохожестью. Но запомни: здесь нет унижения. Мы просто заявляем о себе. Мы напоминаем миру, что у нас есть право дышать и быть видимыми. Если людей пугает или коробит наше лицо — это их изъян, а не наш. Это их мир тесен, а не мы в него не влезли.

Мой первый разговор о жизни состоялся не в школе и не в теплом безопасном доме, а за тарелкой горячей каши под внимательным взглядом бородатой женщины. Тогда многое из ее слов прошло мимо детского понимания, превратившись в сплошную круговерть мыслей. Я не сумел осмыслить их сразу, но сохранил каждое слово в самом укромном уголке сердца. На тот случай, если мир однажды снова попытается заставить меня спрятать лицо.