В панике

Сегодня во второй половине дня в Большом Зале блитванской Академии наук и искусств высшие представители блитванского общества провозгласят Вас, Роман Раевский, официальным кандидатом на пост президента Республики Блитвы. Поскольку нет никакого сомнения, что Вы, будучи игрушкой в руках истинного самодержца блитванского Кристиана Пороховского, согласились на это избрание, и поскольку всем нам также известно, что этот человек в результате государственного переворота в декабре двадцать пятого года взял власть в свои руки, убив президента республики профессора Сандерсена и премьера парламентского демократического правительства Мужиковского, то Ваше решение принять эту высочайшую блитванскую почесть из рук убийцы освобождает меня от всякого, даже малейшего почтения, которое я испытывал к Вашему таланту и Вашему Имени. Я чувствую потребность сказать Bам в лицо несколько откровенных, честных слов...
Тридцать третий раз принялся Нильсен составлять этот манифест, свое открытое письмо Роману Раевскому, чувствуя, что не в силах сдвинуться с мертвой точки, что каждое слово стоит не на своем месте, что все звучит фальшиво, неубедительно, плоско, глупо, да, именно, по-идиотски!
 
Тридцать третий раз сел он к столу, чтобы написать, сообщить, сказать окружающим, что он вне закона, подвергнут шантажу, приговорен к смерти, что его застрелят как собаку; именно об этом он хотел сообщить согражданам, о том, что Георгис был у него в квартире и пригрозил убийством, но когда он пытался все это собрать, сформулировать, выразить словами, обнародовать, то все ему казалось плоским, каждое слово звучало неубедительно, обыденно, банально.
 
«Сплошные фразы! Не стану же я, в конце концов, с пустыми фразами на устах бороться против таких негодяев? Впрочем, позволить себя пристрелить, не подав никакого сигнала? Нет, это было бы идиотизмом! Сегодня во второй половине дня в Большом зале блитванской Академии наук и искусств высшие представители блитванского общества провозгласят Вас, Роман Раевский... Поскольку нет никакого сомнения... И поскольку нам все известно... что этот... убив президента и премьера... то меня... и так далее, и так далее... Нет! Ни в коем случае! Ложный пафос неумело составленного письма торговца, – «“поскольку», ”, «“поскольку», ”, «“то меня», ”, – все звучит чересчур по-адвокатски, нет силы, нет жизни, нет истины, одни только фразы от первого лица – да я, да я, да я думаю, я считаю, я навалил полные штаны... А Мы ? Все Мы? Кто такие «“все Мы»? ”? И зачем Мы?»

В тридцать третий раз встал Нильсен из-за своего стола и прошелся по комнате от стены до стены, от окна до дверей, закурил сигарету, бросил ее, закурил новую сигарету, вернулся к окну, открыл его, и стоял так на свету у распахнутой створки окна, слушая, как звенит дождь в водосточных трубах, и где-то высоко над крышами плачут журавли. Густая, глицериновая, мглистая блитванская ночь плачет во тьме, и эта песня журавлей в бескрайнем небе, над всем истрепанным и мелочным, спутанным и израненным, затоптанным и все-таки человеческим, эта чудная вертикаль таинственных птичьих голосов из мрачной необозримой высоты утихомирила Нильсена, и он чувствовал, что влажный ночной туман приятен ему, словно чудесное успокаивающее лекарство, что птичьи голоса унесли на своих крыльях угнетавшее его мрачное облако, и что-то в нем разомкнулось, легче стало дышать, и что жизнь уже не блитванская уголовщина, а песня перелетных птиц над границами держав, вне досягаемости лап какого-то Пороховского, песня о том, что жизнь не смеет быть дурацкой убогой фразой!

«Фраза господствует многие века во всех письменных документах человеческой цивилизации. Фраза – мусор, не стоящий самой дешевой и лживой банальности, фраза настолько скучна и безлика, что она не ложь и не правда, не иллюзия и не искаженная реальность. Фраза не только фальшивая гримаса и кривляние не там, и не тогда, когда надо, фраза – это совершенно бессмысленное убийство любого человеческого начинания, фраза – смертельная идиотская ликвидация человеческого ума, полный конец любой благородной мысли и чувства! “«Мы”», “«я”», “«если”», “«как”», “«поскольку”» – все это лишь слова! А здесь дело не в словах, а в сути – быть или не быть! О револьверах! О жизни или смерти!»

Увлеченный в эти минуты захватывающими мыслями о бессмысленности фраз, Нильсен вздрогнул инстинктивно, как зверь, почувствовав, что его, освещенного в окне, кто-то рассматривает. Огромная, длинная тень Нильсена выше пояса, падавшая на стену какого-то запертого склада на другой стороне двора, колыхнулась в потоке света из окна, словно мрачный великан, а когда Нильсен отпрянул в сторону из снопа бьющего в оконный проем света, какая-то кошка, завороженная сиянием лампочки, замерла на секунду, и тут же в паническом прыжке исчезла в темноте.
 
«Так! Вот я и дошел до того, что кошек боюсь! Следовало бы донести до поколений, рассказать им, что было такое время, когда человечеством владели гориллы, и всем был вбит в душу такой панический страх, что даже самые смелые натуры ничего не способны были написать, кроме ординарных, обыденных, избитых фраз, а сердце у них стучало в горле, и мертвенный пот выступал на пальцах в страхе от кошачьего взгляда! О, позор человеческий!»
 
От страха, от нервного напряжения, от отвращения, черт знает от чего расклеивался доктор Нильсен с каждым днем все больше, и чувствовал только то, как он распадается, рассыпается, расползается во все стороны, словно прохудившийся
мешок, как теряет способность к самообладанию, как не имеет больше сил собраться с мыслями, а бежит куда попало, катится, словно телега в пропасть без упряжки и без тормозной цепи в колесах, и все очевиднее становится, что эта лихая езда закончится где-то в канаве. С математической точностью приближается последняя глава – пуля в лоб, могила, конец.

  Сидит Нильсен в кафе, обложенный газетами. Здесь официальная «Блитванская Газета», «Слово», «Геральд Блитвиас», «Блитванен Тигденде», вся блитванская печать перед ним, а во всех газетах помещено одно незаметное, на первый взгляд незначительное, обыденное сообщение, явно составленное для всей печати в форме информации для служебного пользования.
 
Загадочная смерть. В ночь с пятницы на субботу на дороге, ведущей от Турульского парка к старым мельницам, обнаружен мертвым двадцатидевятилетний студент-дипломник юридического факультета Ф. Кулинис, служащий в настоящее время в блитванском гражданском аэропорту. В его руке был зажат разряженный автоматический пистолет, экспертизой установлено, что были произведены все шесть выстрелов. Кулинис убит выстрелом в затылок, таким образом всякое предположение о самоубийстве исключено. Возле покойника в траве найден серебряный футляр с прибором для маникюра. Футляр изнутри обтянут темно-зеленым бархатом, а на внешней стороне сверху имеет дворянский герб с монограммой «М.С.». Полиция приступила к тщательному расследованию причин этого преступления. Произведено несколько арестов, но в интересах следствия имена арестованных пока не сообщаются.
 
«Не пройдеёт и трех-четырех недель, как в этих же самых газетах, в мерзком «Тигденде», в масонском «Герольде», в отвратительной «Газете», в вонючем и коррумпированном «Лампадефоре» появится точно такое же обыденное сообщение о
самоубийстве известного публициста Нильсена.
 
В анкерсгаденских зарослях осоки обнаружен труп доктора Нильсена, издателя и редактора общественно-политического и культурного журнала «Трибуна». Несомненно, что он нашел утешение в смерти в момент душевного расстройства, так как в его поведении в последнее время проявлялись явные признаки нервной неуравновешенности.
 
Или так:

С блатвийской границы сообщают, что в Халомпеште в отеле «Хунния» совершил самоубийство известный блитванский общественный деятель Нильсен. Он уехал в Халомпешту...

– Нет, это чушь! Как можно сфабриковать мою поездку в Халомпешту? Лучше так:

Возвращаясь вчера ночью домой в свою квартиру на улице Одиннадцатого Февраля, доктор Нильсен подвергся нападению со стороны неизвестных прохожих, которые прутьями арматуры... и так далее.
Полиция вышла на след нападавших.
 
– Нет, всего вероятнее так:
 
Вчера в своей квартире убит доктор Нильсен...
Кто бы мог убить доктора Нильсена? Неизвестный прохожий?
Неизвестный позвонил в дверь квартиры доктора Нильсена. Жильцы дома заметили в последние дни, что вокруг квартиры доктора Нильсена... Нет, все чересчур стереотипно.

Лучше так:

Самоубийство в следственной тюрьме. Доктор Нильсен, который согласно решению государственного прокурора на основании такой-то и такой-то статей уголовного кодекса был заключен в следственную тюрьму, найден там висящим...
 
Или:

Доктор Нильсен выбросился с четвертого этажа здания суда..., или Труп на рельсах! Опознание. Туманное утро. Фоторепортеры. Фотоснимок в «Блитвиас Герольде» на третьей полосе, сопровождеённый сентиментальным некрологом: Автор монографии о «блитванском праве», остроумный собеседник и публицист европейского масштаба, доктор Нильсен бросился под локомотив анкерсгаденского или беролиненского экспресса...

Что всего примечательнее, так это то, что средний блитванец, то есть один из миллиона семисот тысяч балтрушайтисов, василинисов, свенсенов, нильсенов, кристиансенов, агнисов, бурьянсенов, армстронгов, любой из господ обывателей, уверовавших, что рука Господня одарила нашу Блитву хмелем и кожей, пшеницей и сахарной свеклой, медом и рыбьим жиром только для того, чтобы эти свенсены и балтрушайтисы могли играть в бридж и покупать за границей дорогие марки автомобилей, – прочитает это хроникальное сообщение о самоубийстве доктора Нильсена совершенно хладнокровно. В их мозгу, как в автомате для продажи шоколада на вокзале, зажужжит машина так называемого гражданского общественного мнения, а в их гражданское сознание шлепнется следующее соображение: слава Богу, судьба нашей родины Блитвы в надежных руках, а мы, как лояльные граждане, должны сохранить полное хладнокровие, «что бы там» ни случилось!

Это несчастное, вечное, по сути дела, трагическое «что бы там» пребывает в Блитве уже тысячу лет, да и судьба нашей родины тоже целых тысячу лет в «надежных» и «железных» руках, а кто-то с головой на кону неспособен сохранить свое полное хладнокровие, ибо это «что бы там» означает его непременную смерть, а сам этот «кто-то» – «иностранный агент», по сути дела, слепое, разрушительное, наемное орудие в неприятельских руках, и его надлежит раздавить. Эти дурацкие расхожие выражения о «разрушительных, наемных, иностранных» агентах бытуют в Блитве уже несколько десятилетий!

Разговор с профессором, академиком, историографом, славой блитванской исторической науки, автором монографии о Пороховском и монографии о блитванских королях раннего Средневековья доктором Фернандисом о целях и задачах современного блитванского историографа:

– Вы, господин доктор, изобразили своих блитванских королей столь тенденциозно, как будто все наши средневековые короли были организованными членами политических партий Пороховского.

– А вы, милейший, рассуждаете о блитванских делах как платный иностранный агент. Все, что «наше», для вас плевательница! Это все хуннско-блатвийские штучки, в той или иной степени! Не критицизм, а апологетика – вот что нам сегодня нужно!

– Что касается апологетики, то по этой части вы специалист! Кто писал апологию хуннской империи? Не вы ли?

– Бренчит мелочь по Блитве, милейший! Убеждения меняются, как женские шляпки, но я не модник! У меня своя константа – апология нашей страны! А вы изменник родине!

«Что значит родиться в Блитве и жить только для того, чтобы стать объектом казенного сообщения для блитванской общественности, заметки в рубрике местной хроники в «“Блитванен Тигденде»! ”! На ее первой полосе помещено интервью со вновь назначенным министром внутренних дел, его превосходительством господином
Рейкьявинисом, который заявил сотруднику газеты: всего несколько дней тому назад я принял портфель министра внутренних дел и поэтому пока не имею полного представления о положении дел в министерстве. Мой план в двух словах: установление законной власти, порядок, труд, закон, внутреннее спокойствие, общественная безопасность, безукоризненное, оперативное и надежное управление, обеспечение спокойствия и порядка, уважение и укрепление авторитета власти, порядок, труд, закон, и так далее.

Словно старые костяшки домино звякают затертые брусочки политических фраз на зеленом сукне блитванского игорного дома, и в этой вонючей обители картежников суждено Нильсу Нильсену, приникнув головой к плевательнице в углу, латать продырявленные черепа под защитой «“законной власти» ” господина Рейкьявиниса, европейского гаранта внутреннего блитванского спокойствия, блитванской
общественной безопасности, оперативного и надежного управления».

  Под Нильсеном вибрировало таинственное магнетическое поле смерти, и сложно переплетенное, перепутанное скопление фактов из блитванской действительности начало угрожающе тревожно колебаться: все мельчайшие частицы, все составные кусочки целого, все явления, – все это пришло в состояние возбужденного волнения, и в жутком смятении вещей и понятий Нильсен стал ощущать, что теряет равновесие. Ему казалось, что он тонет, что вокруг него ползает множество политических пресмыкающихся, один акушер основывает староблитванскую церковь наперекор Ватикану, за границей продается блитванская горчица, один глупец купил на международной интеллектуальной ярмарке блох и старых зонтиков за два-три крейцера западноевропейской мудрости, и эту мелкую, стертую монету с оглушительным триумфом пускает в оборот на блитванской бирже. Душа народная бытует в Блитве как аукционный торт, разукрашенный ленточками, зеркальцами и жестяными розмаринами. А среди этой суматохи в старом театре на променаде Петриса дают популярную «Гейшу» Сидни Джонса (1) : «Трата-рата, трата-рата, чин-чин-чин». В театре аншлаг, но никто из публики не знает, что Нильсен приговорен к смерти самыми обыкновенными бандитами, но примечательно – к нему никто и не поспешил бы на помощь, даже если бы между вторым и третьим актом в зеркальном зале было бы объявлено: «Граждане, внимание! Майор Георгис выслеживает доктора Нильсена. Он застрелит его как собаку!» Пустое. Люди бы лакомились пралине и слушали «Гейшу» Сидни Джонса: «Трата-рата, чин-чин-чин!» Что бы обо всем этом мог сказать или подумать доктор Фернандис? «Слава Богу! Мы избавились от еще одного иностранного наймита! Одной “«деструктивной головой”» в Блитве стало меньше! Порядок!»

На блитванском гербе пантера в динамичной позе держит в правой лапе двойной левантийский крест и золотую розу; в нижней части этой этикетки двухсолодового блитванского пива – Пороховский в пурпурной мантии, отороченной горностаевым мехом, поражает своих противников. Одна из окровавленных голов – голова Нильса Нильсена, неврастенического недоумка, который ввязался в борьбу с ветряными мельницами. Сейчас его крутят призрачные блитванские ветряки, и все обернется скорее комедией, чем трагедией. Его затея закончится бесплодно, но что еще печальнее – глупо! И все в руках Пороховского.
 
Пороховский и Нильсен в седьмом «б» хуннской гимназии Блитванена сидели вместе в левом ряду за предпоследней партой возле окна. Стоя можно  было увидеть через окно, как желтая, грязная Блитва петляет сквозь туман по ивнякам, и дым паровоза, исчезающий в тумане на анкерсгаденской линии вдали за блитваненским мостом. Пороховский появился в блитванской школе в один прекрасный день в начале второго полугодия в седьмом «б», будучи исключенным из анкерсгаденской гимназии и из всех хуннских средних школ из-за весьма запутанного и неясного случая: нарушение дисциплины, согласно заключению полицейского чинуши. В седьмом «б» чувствовалось нарастание беспокойства – приближалось время тяжелых и кровавых схваток, колебались основы всей Карабалтики. В седьмом «б» первые сигареты и первые венерические болезни уже давно перестали быть тайной, еще два-три года назад, когда проходили Овидия, а самым популярным писателем в классе был Петроний, чтение которого вообще не предусматривалось программой в отличие от Горация, скучнейшего поэта на земном шаре. Нашелся-таки один, кто в букинистической лавке на Иезуитской улице возле старого кафедрального собора раскопал «Сатирикон» Петрония в венецианском издании восемнадцатого века с иллюстрациями, и эта книга тогда ходила по рукам в классе, словно молитвенник и единственная надежда на то, что жизнь все-таки не будет столь скучной, как Гораций или неправильные греческие глаголы, коли уж существовали такие цивилизации, где глиняный фаллос служил в качестве масляного светильника у входных дверей почтенных и уважаемых римских домов. Вокруг седьмого «б», вокруг раскудахтавшегося интеллектуального мальчишеского курятника начали в то время кружить призраки, две опаснейшие пантеры: Штирнер (2) и Маркс. С улицы доносилось рычание смертельно раненного чудовища – порабощенного и оплеванного блитванского народа.

Случались уже исключения из класса за воровство, за свободомыслие, в сущности, за публичные высказывания безбожных убеждений, а товарищи старше их на год-другой уже служили в имперской арагонской кавалерии прапорщиками-уланами. Они в открытую пили пиво по кабакам, дерзко сидели за витринами шикарных кафе, потягивали пиво из литровых кружек, попыхивали дымом толстых сигар «Регалитас» в нос своим бывшим профессорам, и бренчали плоскими, тяжелыми кавалерийскими саблями по тротуару, как настоящие кавалеристы. И клирики в католических духовных семинариях, сверстники этих выпускников блитванских школ, переживали свои драмы – разнесся слух, что клирик Андерсен в семинарии перерезал себе вены на руке из-за несчастной любви. Иные второразрядные ученики из седьмого класса были известны как сотрудники либеральной «Тигденде», а во время каникул в качестве оправданий использовались ссылки на Золя и Стриндберга. Кто-то привнес в эти мальчишеские раздоры новое и неизвестное слово «автомобиль». Техническое понятие, обозначавшееся этим словом, обладало невероятным свойством: автомобиль передвигался с фантастической скоростью, достигая тридцати трех километров в час совершенно самостоятельно. С автомобилем появилось еще одно таинственное слово – «декаданс»! Никто ясно не представлял себе, что же это слово на самом деле означало, но звучало оно лирически мутно, и именно поэтому было приятным. Как теплая кошка, которая мурлычет на коленях. Или шелковая кисея, сквозь которую проглядывает силуэт молодой, чахоточной женщины с тонкой осиной талией, а напоминающая цветок ириса юбка с множеством складок служит ей роскошной драпировкой. Сецессион (3).
 
Случай с Кристианом Пороховским основательно возбудил умы. Кристиан Пороховский явился в седьмой «б» в начале второго полугодия, он предстал перед всеми в чудесном нимбе, озаряющем обычно головы избранных, духовно возвышенных людей. В Анкерсгадене состоялся торжественный спуск на воду имперского броненосного крейсера «Пантера», оснащенного орудиями из имперского анкерсгаденского арсенала, а на этом торжестве во славу имперского карабалтийского судостроения должен был присутствовать в качестве крестного отца сам Великий Палатин (4), имперский князь Райнер Мария. Но был раскрыт необычайно разветвленный заговор, угрожавший личной неприкосновенности имперского князя, и сотни людей в Анкерсгадене были арестованы. Среди этой массы невинных граждан оказался и ученик седьмого класса гимназии Кристиан Пороховский. О том, что в действительности послужило причиной его ареста, в блитваненской гимназии так и не узнали. Шли разговоры о взрывчатке, об огромном количестве взрывчатки, и все это приобрело форму легенды, которая стала известна в блитваненских школах еще за несколько недель до того, как сам Кристиан лично появился в седьмом «б».
 
– Почему вы поменяли учебное заведение? – строго и официально спросил новый классный руководитель Гаспаринис, крестьянин родом из Мазурских болот, человек недалекий, пасший коз до восьмого класса гимназии и ненавидевший так называемых буржуазных, господских детей инстинктивно, потому что в господских домах говорили по-хуннски, а блитванский язык знали плохо. Отец Пороховского служил инженером в анкерсгаденском арсенале, а мать была из Курляндии, ингерманландка. Пороховский говорил по-блитвански с ингерманландским акцентом, как человек, выучивший блитванский только в школе.
 
– Итак, почему вы поменяли учебное заведение?

– Потому что не смог стать отличником!

Смех в классе.
 
Конечно. Ответ Кристиана Пороховского был просто смешон для седьмого «б». Все знали, что Кристиан Пороховский слабый ученик, дважды оставался на второй год – в пятом и шестом классах, провалился уже в первом полугодии в Анкерсгадене, там был исключен за участие в заговоре против Великого Палатина, а здесь отвечает Гаспаринису, что сменил учебное заведение из-за того, что ему не поставили «отлично».

– Ах так? А что с тем шоколадом, который был обнаружен в доме вашей квартирной хозяйки?

Молчание. Пауза. (Поговаривали, что в шоколаде был динамит).

– Ну, хорошо, а что у вас было по блитванскому языку?

– Всегда пять с минусом!

– Ах, так? Понятно. Вы ничего не смыслите в блитванском! Кто у вас был преподавателем блитванского языка?

– Крауз.

– Крауз! Он сам ничего не смыслит в блитванском. Он из Курляндии. Шваб (5)! 
– Да, шваб, аугсбургского вероисповедания. Протестант!
 
Смех в классе.

        – А вы? Кто такой вы?
 
– И я протестант!
 
– Что это значит?
 
– Я ненавижу хуннов! А себя ощущаю блитванцем. Мой родной язык ингерманландский, а мой отец из Плавистока.

– Вот как? Шляхтич?

– Нет, у нас блитванское дворянство с четырнадцатого века. Все Пороховские блитване.

– Тогда вдвойне позорно провалиться по блитванскому!

– Меня Крауз завалил не за незнание блитванского, а за то, что в одном школьном сочинении я написал, что Европа шлюха, и ее надо бы пристрелить как шлюху!
 
Гаспаринис встал из-за кафедры и одним прыжком подскочил к Пороховскому.
 
– Что, что вы написали?!
 
– Что Европу надо пристрелить как шлюху!

Казалось, что Гаспаринис, огромный человечище с налитыми, грубыми крестьянскими ручищами, сейчас одним ударом прихлопнет Пороховского. Наступила пауза, наполненная тишиной и страхом.
 
– Садитесь, Пороховский! Вы не ведаете, что сказали. Стыдитесь!

Прошлой ночью Нильсену снился Пороховский. В пепельном сумраке тяжелые, величественные ели отражались в хрустальном, изумрудном, тихом зеркале глубокого, темного альпийского озера. Утренняя тишина. Спокойная, летняя безоблачность. Нагая молодая женщина купается в этой прозрачной альпийской воде. Девушка. Блондинка. Это Европа. А Пороховский, забаррикадировавшись связками старых газет, сидит в своем укрытии, в засаде, он вооружен пулеметом «Гочкис», он прицеливается в эту юную, прекрасную, светловолосую девушку, вот еще одно мгновение, и изумрудная, хрустальная вода заалеет от теплой европейской крови молодой, чудесной, златокудрой девушки…

– Стойте, Бога ради! – закричал Нильсен в смертельном страхе, бешено рванувшись вперед, чтобы помешать Пороховскому выстрелить. Местность была скалистая, камни сыпались из-под ног Нильсена, жизнь его висела на волоске – он балансировал над пропастью.

– Что тебе надо? – обернулся к Нильсену Пороховский и посмотрел на него своими холодными, прозрачными, ингерманландскими глазами, а в глубине взгляда, где-то на самом дне зрачка, как приметил Нильсен, заискрилась теплая, ребячья симпатия к нему.

– Ну, какой смысл, оставь!

Как будто убедившись, что нет смысла стрелять в эту симпатичную молодую девушку в озере, Пороховский махнул рукой, встал и отошел от пулемета.
 
– Сигареты есть?
 
– Есть.

– Что это с тобой? У тебя кровь. Все колени в крови ...

Действительно! Колени, штанины, ботинки у Нильсена были в крови… И руки у него окровавлены, сигареты, рукава сделались липкими от густой черной крови. Пороховский, прыщавый, близорукий Пороховский в очках с черной оправой, с мальчишеским лицом семиклассника, но совершенно седой, встал, развязал одну из газетных пачек, которая была ближе к нему и служила заслоном для пулемета «Гочкис», и этой грязной, мокрой бумагой стал заматывать открытые, гноящиеся раны Нильсена.

– Ну что? Действительно, нет смысла. Ну, не плачь! Зачем плачешь? – Пороховский стал обнимать Нильсена, осушать его слезы своими сочными, пухлыми, чувственными губами, но это был не Пороховский, это была Европа, золотоволосая, юная, чистая, в изумрудной воде искупавшаяся Европа, и весь ужас сумасшедшего, смертельно опасного бега по краю пропасти, грязные повязки из мокрой газетной бумаги, Пороховский в коричневой легионерской шинели, запах юфти, смолы, пепельный рассвет альпийского утра, – все это излилось потоками пота, сукровицы, слез, белковой слизи. Нильсен очнулся от тяжелого и гнетущего сна, чувствуя, как сердце его бьется в подушке, и как гул сердца отдается в пружинах матраца, в досках кровати, в комнате, во всей квартире. Мокрый от слез, слизывая, и потными руками стирая соленые потоки, стекавшие по щекам в рот, Нильсен зажег лампу и встал.

Половина третьего.
 
Через открытое окно было слышно, как кто-то идет по двору.

Шаги. Тихие, резиновые шаги по гравию.

Тишина.

Силуэт человека замер под окном, ждет. Нильсену хватило присутствия духа погасить лампу и броситься на пол.

Продолжительная тишина.
 
Ничего.

Нигде ничего.

Где-то далеко в городе ударил колокол на башне.

Один,
 
Два.

Три.

Три с четвертью.

Потом опять шаги во дворе. Теперь все дальше, шаг за шагом в сторону склада на другой стороне двора. Весь дрожа, бросился Нильсен к окну и громко взвыл:

– Кто там?

Никого.

Ничего.

Пусто.

Так продолжалось долго. Никакого движения.

В одном из соседних зданий за оградой, где дровяные сараи и курятники, блеснула оранжевая створка окна. Кто-то зажег свет, послышался шум сливаемой воды из бачка. Он долго не умолкал. Нигде ни живой души.

– Это паника! Это нервы. Это страх в костях, – вполголоса повторил себе Нильсен, закрывая окно и задергивая занавеску., – Нет смысла так мучиться дальше! Надо уехать. Надо все ликвидировать и бежать. Иначе я просто сойду с ума.
 
В комнате было душно. Дверь заперта. Все в этой вонючей комнате на первом этаже было сплющено под невыносимым давлением, словно под каким-то гидравлическим прессом потолок, пол и все четыре стены, казалось, сдвинулись с места, и Нильсен был придавлен, как старый пиджак в паровой чистке.

– Как это выразился Георгис? Что скорее я закончу как простреленный пиджак, прежде чем он будет болтаться в тридцати сантиметрах над землей, согласно строгим инструкциям блитванского уложения о наказаниях?

Нильсен оделся, зажег под маленькой никелированной кофеваркой спиртовку, закурил сигарету и прошелся по комнате нервной походкой гиены от стены до стены, делая всякий раз у стены дугообразный, по-звериному тревожно-напряженный поворот; нервно куря одну сигарету за другой, он кружил по этой запертой клетке взад и вперед целую вечность. Легкий туман. Первые тревожные признаки расстройства желудка. На колокольне ударил колокол. Два удара. Три с половиной. Утро. Наступает грязное, туманное блитванское утро.

– Это паника, это нервы, это страх в костях! Это невиданный позор! И доколе это будет?

Буквально так и было десять лет тому назад, когда Пороховский заседал в отеле «Блитвания» в Андерсеновом Саду. Днем и ночью в отеле «Блитвания» совершались тогда убийства, а по желтой и грязной Блитве плыли обезображенные, обезглавленные трупы. Сейчас этот кровавый отель «Блитвания» переселился в Бурегард! Какая разница между отелем «Блитвания» и Бурегардом? Тогда – собачья психология и поджатые хвосты, сейчас то же самое. Поджатые хвосты и страх. Страх и поджатые хвосты. Восемь лет. Все бегут от него, как от чумного. Все спасаются от него на другом берегу, плывут, словно собаки, перебегают на другую сторону, лишь бы не быть скомпрометированными контактами с ним. Ни один человек не решился подать ему руку. Никто ему не написал письма. Никто. Ничего. И те блитванские прогрессивные субъекты вокруг него зыркают глазами на теплые лужи человеческой крови. «Боже мой, кровь людская льется испокон веков».

Нильсен остановил свое кружение и застыл перед запиской Бурьянского. В черной рамке с вечнозеленой веточкой висела тут на стене записка Бурьянского, листок в клеточку размером не более трех сантиметров, вырванный из записной книжки, и на этой пожелтевшей, смятой бумажке, теперь уже совсем выцветшей, человеческой кровью написано: «Бурьянский – всем! Это наша последняя ночь, Боже, смилуйся над нами, нас ему…» Документ из отеля «Блитвания». Туман поглотил этого Бурьянского, блитванского легионера, студента агрономического факультета, арестованного по подозрению в подготовке покушения на Командующего Пороховского, а после этой записки исчезнувшего без следа. Из-за этого Бурьянского дело дошло, в сущности, до разрыва отношений между ним и Командующим, тогда Нильсен вышел из Легиона, отказался от чина подполковника, вернул свои ордена Пороховскому, и открыл адвокатскую контору, а ведь тогда уже готовился его отъезд в Лондон в качестве посла Пороховского. «От смерти Бурьянского до смерти доктора Нильсена» – кто-нибудь напишет такое историческое исследование о нынешней блитванской действительности, но и оно не будет особенно интересно, потому что подобное наводнение распространяется по всем континентам. Бурьянских и нильсенов ветер носит тысячами и миллионами, словно мертвых птиц по всем направлениям, сегодня воют вихри над блитвами, и уже теперь беспредельно скучно, а спустя сотню лет все это никого не заинтересует. Мертвые факты, как у Геродота. Но это конкретное блитванское состояние, эта запертая комната на первом этаже, в которой человек не осмеливается спать у открытого окна, этот лифт, который изо дня в день спускается все ниже в кровавый осадок преступлений, это расстроившееся пищеварение, дающее о себе знать громким урчанием в животе, чтобы тем самым задница указала голове, в каком направлении думать, это недостойное status quo (6) – все подводит к одному вопросу – что делать?

«Писать? Что? Фразы? Глупые, трескучие фразы? Но все уже несравнимо лучше написано в различных вариантах в прошлом, хотя и безрезультатно, конечно. Говорить? Кому? Все человечество уже десять тысяч лет ничем, кроме болтовни, не занимается. От Сократа до Ватикана одни только проповеди, сплошная говорильня. Печатать? Кому? Доказывать? Кому? Дорогой госпоже Карине Михельсон, которая, глотая слезы, слушает тебя ночи напролет, а потом передает записи этих разговоров Георгису? А вот так жить в состоянии страха, смятения, тревоги тоже немыслимо. Что остается? Лгать? Быть лицемерным подлецом, человеком во фраке, с единственной заботой, чтобы бургундское было в нужной мере нагрето, чтобы коньяк пить из таких бокалов, в которых аромат концентрируется в сужающейся кверху части, как дыхание орхидеи, доносящееся из шкатулки? Где мосты, по которым человек может прийти к спасению? В истине? А истина, что такое истина? Истина – все то, что человеку кажется неудобным сказать вслух, ибо все высказанное не совпадает с нашим мелким, эгоистическим, минутным интересом! Вот что такое истина! Истина, когда человек чувствует потребность сказать то, что с точки зрения своей личной выгоды лучше, мудрее и предусмотрительнее проглотить, вот она, истина! Есть ли вообще какая-либо польза от высказанных истин? Нет, потому что уже многие века истина преследуется и давно внесена в розыскные листы. Уже несколько веков истина слоняется вот так по комнатам на первых этажах, и ждет, что будет расстреляна. От Джордано Бруно до Бурьянского!»

  Над этой, кровью написанной, зеленой веточкой украшенной запиской Бурьянского, над этим, так сказать, загробным сигналом, призрачным письмом с того света висела композиция Кнутсона – Джордано Бруно перед смертью. Джордано Бруно смотрит на звездное небо, а внизу на земле уже разгорается красное пламя костра.
«Вот так! По всем направлениям побеждает людская глупость! Она, организованная, ставшая канонизированным взглядом на мир, имела не только целую серию гениальных художников, но, прямо говоря, гениальную живопись. А с точки зрения так называемого передового человеческого ума все нарисованное доныне сводится к разным рыбам или трем яблокам на салфетке, или к такому жуткому, театральному, дилетантскому китчу, как эта композиция Кнутсона. Такое полотно могло бы стать эскизом декорации третьего действия «“Тоски». ”. Кроме того, все, что написано ради человеческого достоинства и человеческого ума, все это не имеет никакого отражения ни в живописи, ни в политике европейской. Какой еще Джордано Бруно? Обезьяну кардинала Армстронга зовут Джордано Бруно! Вопреки достоинству человеческого разума, кардинал Армстронг окрестил свою обезьяну именем Джордано Бруно! И этот кардинал Армстронг – нынешняя блитванская политическая реальность! А не Нильсен, который как плакальщица причитает над разорванным клочком бумаги какого-то безымянного и совершенно заурядного Бурьянского!»

Чувствуя, как у него сдавило в горле, в сердце, как он задыхается среди этих шкафов, икон, посмертных масок, среди этого мусора гуманистических предрассудков, доктор Нильсен схватил свой плащ и выбежал на улицу.

(1) Сидни Джонс (1869-–1946), английский композитор, автор оперетты «Гейша» (1896).
(2) Макс Штирнер (1806-–1856), немецкий философ, основатель философии индивидуалистического анархизма.
(3) Стилистическое течение в искусстве Германии и Австрии конца XIX – начала XX века, одна из ветвей стиля модерн.
(4) Палатин – высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве, существовавшая до 1853 года.
(5) Шваб – характерное прозвище немцев и австрийцев, бытующее у сербов и хорватов.
(6) Возврат к исходному состоянию (лат.).