Дом, который построил Грег, часть 6

Часть шестая

Губа распухла и болела - всё-таки он её о зубы в лохмотья разодрал. И ведь чувствовал, знал, что Харт ударит - что стоило напрячь лицевые мышцы, самортизировать удар? Не стал. Принципиально решил получить всё сполна, дурак. Ну вот, получил - радуйся.
Горячий кофе пить, например, не было никакой возможности. Хаус уже и так и сяк пытался пригубить кружку - прикосновение горячей жидкости вызывало боль, напрочь уничтожающую всё удовольствие от кофе.
- Можно через соломинку, - услышал он за спиной знакомый голос и обернулся резко, как ужаленный.
- Это мой кабинет, - сказал Хаус. - Зачем вы пришли? Я не умею выражать соболезнования.
- Я заметил, - горько усмехнулся Орли. - Я, собственно, пришёл извиниться за своё вчерашнее поведение - я был пьян и в состоянии аффекта, когда швырнул табуреткой в дверь. Скажите, во что обойдётся ремонт - я возмещу убыток.
- Зачем? Вы же не дверь хотели разбить, - пожал плечами Хаус. - Вы голову мне хотели разбить, а она ремонту не подлежит. Кроме того, я не занимаюсь бухгалтерией - это к Венди и Уилсону… Что-то ещё?
- Нет, - помолчав, ответил Орли. - Нет, ничего… - он опустил голову и шагнул, было, к двери, но вдруг остановился, обернулся, упрямо мотнул головой:
 - Нет, я не могу так! Скажите лучше сами: что я вам сделал? Ну, не могу я поверить, что вот так просто, на пустом месте, вы могли в такую минуту… так… - его голос дрогнул, и он задохнулся и изо всех сил зажмурился, стараясь совладать с собой, совладал и повторил: - Так что я вам такого плохого сделал, Хаус, за что вы на меня так обижены? Я, может быть, по разгильдяйству своему пропустил, но вы… не молчите же! Ведь я вас убить мог запросто - я не в себе был. Так зачем? За что?
Хаус поднял голову и пристально посмотрел Орли в глаза, в очередной раз поразившись их яркой, почти сапфировой синеве, даже не смотря на покрасневшие веки и набухшие кровяными прожилками склеры. Он уже давно убедился в неправильности поговорки о том, что глаза могут отражать душу или о том, что глаза не могут лгать - глаза лгали на его памяти ничуть не хуже губ. Но в глазах Орли сейчас не было ничего, кроме горячего желания понять и попробовать простить приятного ему человека - человека, которого он не может не уважать, не может не верить ему без очень серьёзных оснований; человека, спасающего Леона Харта от смерти; человека, чувствующего и понимающего музыку почти так же, как он сам - родственную душу. Человека, с которым он мог бы дружить, встреться они тогда, когда новые дружбы завязываются легче узла галстука. Нужно было дать ему этот шанс, играть с ним сейчас не стоило.
- Я ничего не знал о том, что ваша семья погибла, Орли, - сказал Хаус устало, как говорит человек, которому нужно сказать то, чего он не хочет говорить. - Вы же мне не говорили - вспомните - откуда я мог знать? Харта не было в больнице - он вернулся уже после того, как вы запустили в меня табуреткой. И по-настоящему я узнал о вашей потере от Уилсона, ещё позже, когда вас уже в палату перевели… Те слова, за которые вы меня убить хотели, никак не относились к вашей жене - под уехавшим в красной машине я подразумевал вашего Харта - обычная язвительная шутка, в моём стиле. Не думал, что так совпадёт…
Он даже не думал, что Орли так обрадуется. Учитывая его потерю, всю седативную терапию, всё, что на него навалилось, Хаус вообще на реакцию не рассчитывал. А она оказалась мощнее мощного - глаза Орли вспыхнули радостью и облегчением. И тут же их затопило виной.
- Ну, конечно! - почти воскликнул он. - Это просто должно было быть недоразумением. И, действительно, откуда вам знать? Вы вошли, увидели меня в непотребном виде - естественно, съязвили - я бы и сам, может, не удержался. А я… - его лицо снова переменилось, отразив ужас. - Господи, Хаус, я ведь вас, действительно, мог убить. А теперь ещё и Леон вас… Что же мне делать?
- Для начала бросьте актёрствовать - у вас из-за личного горя фальшиво получается, - сказал Хаус. - Хотя обыкновенно вы, наверное, играете куда лучше. А потом собирайтесь и поезжайте хоронить жену и детей. И не тащите с собой Харта - этим вы его убьёте вернее, чем меня табуреткой.
- Хаус… - выдохнул Орли, и вот уже по этой, неконтролируемой интонации и оттого, наверное, почти копирующей интонацию Уилсона, Хаус понял, что не ошибся - Орли разыграл перед ним сцену прозрения, потому что успел прозреть куда раньше - возможно ещё в коридоре, когда стал удерживать Харта от продолжения расправы. Но так ему показалось органичнее. И отчаяние, в котором оказалась его душа, можно было слегка отодвинуть, занявшись любимым делом - постановкой эпизода.
Хаус изнутри потрогал языком разбитую губу и почувствовал острое, как никогда, желание поговорить с Уилсоном, а, может быть, даже и помолчать с Уилсоном, огромным достоинством которого он готов был сейчас признать отвратительные актёрские способности.
Орли прошёл к дивану и тяжело опустился на него, тронул всё ещё напоминающее иногда о себе болью оперированное бедро, помотал опущеной головой, как будто мух отгонял.
- Хаус… я на сцене с пятнадцати лет - эпизод в кино, потом студенческий театр, труппа, лет с двадцати пяти я играю непрерывно. Не такой уровень, чтобы быть звездным, но всё равно всё время чужие роли, чужие реплики, чужие чувства, которые отыгрывать приходится по чужому видению. Я уже не умею по-другому. Я не умею естественно и адекватно выражать свои чувства - мне проще и привычнее отыгрывать их по ролям, по памяти, чем искать новые формы. Произвольно у меня не получается. Как у врача не получается просто открыть флакон с притёртой пробкой, не зажав пробку между мизинцем и ладонью. Но это не значит, что я ничего не чувствую.
- Зачем вы мне это говорите?
Орли закрыл глаза, потёр лоб рукой, словно у него болела голова - впрочем, скорее всего, и болела.
- Не знаю… Вроде бы мне не должно быть важно сейчас… Может быть, это попытка как-то уйти… отвлечься… Хаус… я до конца поверить не могу, что это случилось, не знаю, как смогу увидеть их мёртвыми… в гробах… - он подавился последними словами, плотно прижал руки к лицу и весь затрясся от беззвучного плача.
- Вам нельзя ехать одному, - задумчиво и всё так же отстранённо сказал Хаус. - Но и Харта срывать с диализа - не выход. Я мог бы поехать с вами, если хотите.
Плач Орли оборвался так же резко, как начался - убрав руки от лица, он поднял залитый слезами взгляд на Хауса:
- Вы?!
- Не пускать же вас за руль в таком состоянии - ещё сердце прихватит. Как-то нам с Чейзом пришлось откачивать полумёртвого Харта на дороге - удовольствие то ещё… Так как? Поехать мне с вами на похороны? Сколько это займёт? Дня три?
- Вы… серьёзно?
- Нет, я в игривом настроении и шучу с вами.
- Хаус… Я не знаю, как вас благодарить. Это было бы…
- Не надо меня благодарить. Просто в следующий раз или воздержитесь от швыряния мебели или, по крайней мере, цельтесь лучше.
- Хаус…
-Да чёрт вас побери, Орли! Ещё один «Хаус» с такой интонацией, и я забираю предложение обратно.

Уилсон предсказуемо от планов Хауса в восторг не пришёл - его старая фобия отсутствия Хауса в шаговой доступности подняла голову и закачалась, как кобра, готовящаяся к броску.
- На три дня? - нервно повторил он. - А как я тут справлюсь без тебя?
- Телефона твоего никто не отключал Ты же главный врач - у тебя полная больница рабов.
- Будет неловко просить Кэмерон помочь мне устоять на ногах перед писсуаром.
- Проси Чейза. Проси Харта. Только в последнем случае прикрывайся руками.
- Всё-таки я был прав - Орли тебе важен. Не знаю никого другого, с кем бы ты согласился поехать кого-то хоронить.
- С тобой, Кадди, Блавски, Мастерс, Чейзом… Извини, у меня на руке пальцы кончились. А начну разгибать на другой - трость выпадет. Потом, других вариантов всё равно нет. Харт ехать не может, ты тоже не можешь, Кадди я ревную, а никто другой не устроит самого Орли. Думаю, это как раз тот редкий случай, когда с его мнением нужно считаться.
- Ну, ладно… хорошо… - сдаваясь, пробормотал Уилсон. - Когда вы едете?
- Прямо сейчас, потому что хотим успеть засветло хотя бы треть дороги проехать.
- Подожди. Ты поведёшь машину?
- Поведём по очереди.
- Но у него же не ручной привод. Как ты справишься с твоей ногой.
- У него ручной привод - ты забываешь, что его нога тоже не совсем в форме. Он ездит на ручнике.
Уилсон кивнул, смиряясь. Он не хотел отпускать Хауса, но это было, действительно, наилучшим выходом из сложившейся ситуации, и он капитулировал. Попросил только:
- Не задерживайся… дольше необходимого.
- Я просто обожаю зависнуть на чьих-нибудь похоронах на недельку-другую.
- И не отключай телефон… пожалуйста.
- Так, - сказал Хаус. - Чего ты боишься?
Уилсон пожал плечами:
- Мне нечего бояться…
- Росса?
- Да нет… Он ничего не сделает, пока чувствует себя в относительной безопасности.
- А что там с этим Малером?
- Дыхательная недостаточность. Сделали посев на туберкулёз, диагностическое сканирование,хотя там и так понятно - он не жилец. Поместили в отдельную палату. Ребёнок в детском отделении, он здоров.
- Так у тебя всё нормально?
- Да вроде бы всё… Поезжай, не морочься - Орли, действительно, нельзя сейчас оставлять одного, а с моими тараканами я как-нибудь сам разберусь.
Он, действительно, не мог понять, что его беспокоит - перебирал в уме все возможные причины и не находил. Оставалось всё валить на паранойю.
Через час Хаус и Орли уехали, и день покатился по своим рельсам привычно и монотонно, с лечебной и административной работой, обедом в кафетерии - в обществе Чейза и Тауба на этот раз, с серьёзным разговором с Буллитом: «ты, если решил занимать ответственную должность, давай уже, дорастай профессионально - почему у нас онкологи читают препараты лучше, чем гистолог?», с коротким семинаром в «Принстон-Плейнсборо», на который он не поехал, но держал связь по скайпу и. кажется, ничего не упустил.
Леон Харт явился на диализ минута-в минуту, но во время процедуры у него повысилось давление, и бдительная Кэмерон его госпитализировала. Уилсон не только не пошёл в палату, но и постарался не столкнуться с Леоном в коридоре - к общению с ним прямо сию минуту он был не готов. Велел докладывать о состоянии сразу же, если что-то изменится, и отвлёкся на изучение контракта с «Истбрук-фармасьютиклз», которым пугала Кадди. За делами он не чувствовал отсутствия Хауса - они и прежде на работе старались не мозолить друг-другу глаза.
Но вечером, когда Чейз помог ему подняться к себе и ушёл, и его встретила тёмная пустая квартира, навалилась не просто тоска - какая-то неопределенная, аморфная боязнь. Он объехал все комнаты и зажёг все лампы, но это мало помогло - кто-то невидимый перешёптывался в углах, бабочки на бамбуковых обоях шевелили крыльями, половицы поскрипывали сами собой в комнатах, где никого не было. Уилсон почувствовал, что волосы у него на голове тоже шевелятся. Больше всего на свете хотелось набрать телефон Хауса, но, возможно, Хаус был за рулём, и едва ли стоило отвлекать его от дороги в темноте.
Больше всего пугало именно осознание нелепости страха. Это отдавало психиатрией. А психиатрии Уилсон боялся вдвойне - и как свидетельства своей полной и окончательной несостоятельности, и как места, пребывание в котором ни с чем не могло сравниться по силе постоянного ощущения невыносимой тоски и заброшенности. «Надо было поставить себе дежурство», - подумал Уилсон, хотя, как инвалид, он не дежурил, но это было снисходительной привилегией, а не прямым запретом, слава богу.
Стук в дверь застал его врасплох - он вздрогнул всем телом и чуть не вскрикнул.
- Кто там? - собственный голос показался ему до неприятности высоким.
- Пара одиноких алкашей, - ответил ему из-за двери ещё более высокий голос. - У нас в России принято соображать на троих, так что тебя как раз не хватает.
Ещё более удивлённый, Уилсон отодвинул щеколду. За дверью стояли Кирьян Корвин и Кир Сё-Мин, уже слегка в подпитии. Сё-Мин держал за горлышко бутылку виски, Корвин - упаковку пива.
- «Шотландский пони», - сказал Корвин. - Давай, впусти нас. У тебя есть, чем закусить…
Уилсон чуть сдал назад, позволяя им войти.
- …или закажем по телефону? - договорил Корвин, шмыгая в комнату, как лазутчик в неприятельский лагерь, и сразу принимаясь шнырять, зорко высматривая не то закуску, не то подробности личной жизни Уилсона и Хауса.
Уилсон, на время лишившийся дара речи, только следил взглядом за его передвижениями, не зная, что сказать.
- Я понимаю ваше удивление, - мягко вмешался Сё-Мин, - но нам нужно бы поговорить кое-о-чём, что, возможно, касается и вас, и Хауса.
- Хаус же уехал, - пробормотал Уилсон.
- Я разве сказал, что собираюсь обсуждать это и с вами, и с Хаусом? - приподнял одну бровь Сё-Мин. - Я только сказал, что это может касаться и Хауса, и вас. Вы, надеюсь, не слишком против нашего вторжения?
- Хауса, меня и вас двоих? - недоверчиво переспросил Уилсон. Он всё не мог прийти в себя от удивления - и в первую очередь тем, что перед ним оказались два самых несочитаемых человека из его знакомых, а, во-вторую, тем, что они оказались перед ним, что тоже плохо сочеталось с привычным порядком вещей. Впрочем, нить связующую их между собой, он всё-таки нащупал:
- Что-то касающееся русской диаспоры? Или… о чём?
- Давайте сначала по глоточку? - предложил Сё-Мин.
- Ну… да… пожалуйста, - Уилсон, наконец, окончательно впустил нежданных гостей. - Где устроимся, на кухне или в комнате?
- На кухне-на кухне, - выбрал уже успевший и на кухню шмыгнуть Корвин. - Шикарная кухня - всё приспособлено для двух друзей с ограниченными возможностями опорно-двигательного аппарата. Мне нравится. Я даже достану до всех ручек без стремянки - они же под Уилсона в кресле подогнаны, - полилась вода.
- Я не понимаю, что происходит, - беспомощно сказал Уилсон.
- Да вы расслабьтесь, - посоветовал Сё-Мин. - Ничего не происходит - поболтаем, выпьем пива…
- Да с какой стати?!
- Не пугай его! - крикнул Корвин из кухни. - Он же нас не ждал. Джеймс Уилсон - не любитель неожиданных визитов, дай ему время прийти в себя. Эй, Уилсон, я нашёл пиццу и пончики. Подогрею?
- Если хочешь… - выдохнул растерянный Уилсон.
- Ну, идёмте, идёмте к нему, - Сё-Мин властно взялся за ручку кресла, повернул и ввёз в кухню. Там Корвин уже деловито сервировал стол - выставил своё пиво, из шкафчика вытащил тарелки.
- Уилсон, тебе спиртное можно?
- А ты как думаешь? - наконец, нашёл в себе силы вяло огрызнуться Уилсон. - Ты же врач.
- Ясно, - весело кивнул Корвин и, забрав у Сё-Мина бутылку, щедро налил виски в три бокала. - Садись, Кирюша, в ногах правды нет.
- Да вы пьяны оба, - сказал Уилсон.
- Потому что у нас сразу два важных дела.
- А есть связь? - усмехнулся Уилсон.
- Вы слышали о нейрохирурге Люке Томаше? - спросил Сё-Мин, поднимая свой бокал и глядя сквозь него на просвет на плафон так, чтобы свет дробился в гранях.
- Ну, слышал, - Уилсон припомнил фотографии вмедицинских изданиях под заголовками статей. - Он - человек известный.
- Я с ним лично знаком, - сказал Сё-Мин. - Проходил стажировку под его началом, когда готовился… да ладно, это не важно. Важно то, что завтра он будет в Принстоне, и клиника Хауса его заинтересовала. Я взял на себя смелость его пригласить.
- Но Хауса же нет в Принстоне.
- Томаш об этом не знает, - хмыкнул Корвин.
- Именно поэтому я и взял на себя смелость, - улыбнулся Сё-Мин. - Вы - официально главный врач, Уилсон, ему будет процессуально верно побеседовать с вами, а взамен…
- У него есть возможность прооперировать тебя, - сказал Корвин. - Мы уже всё это обговорили, переслали снимки, документы. Он, в принципе, согласен. Мы оба могли бы ассистировать. Загвоздка в том, что операцию нужно провести завтра. И решать нужно быстро.
- Как «завтра»? - Уилсон чуть не выронил бокал. - Без подготовки, без какой-то, даже минимальной…
- Ну, я же говорил: ты - парень аккуратный, обследуешься регулярно - чего тебя ещё готовить? - пожал плечами Корвин.
- Поймите, коллега, - Сё-Мин проникновенно заглянул ему в глаза. - Томаш - нейрохирург такого уровня, что, с одной стороны, ему нельзя диктовать условия, а с другой, в вашем случае от его услуг отказываться просто преступление. Если удалить организованный тромб я бы мог и сам, то точно определить границу зоны необратимой ишемии и обратимой, а тем более провести некрэктомию, задача более сложная. Томашу она по зубам, мне - не факт. Теперь: технически ничего невозможного. Экспресс-анализы мы возьмём с утра, томограммы ещё не состарились, динамики - по крайней мере, клинической - нет. Так что во второй половине дня можно будет оперировать, а ночью Томаш улетает, и мы не увидим его, по меньшей мере, несколько месяцев, после чего, учитывая вашу ситуацию, будет поздно, и мы ничего не восстановим - разве что сохраним оставшееся.
- Я тебе говорил, что он откажется, - проворчал Корвин, принюхиваясь к разогревающейся пицце. - Робок и нерешителен. А Хаус уехал.
- Хаусу можно позвонить, - предложил Сё-Мин.
- Зачем? - Уилсон вызывающе вскинул подбородок. - Спросить его разрешения? Или попрощаться?
- Чёрт! Ну, и пессимист же ты! - восхитился Корвин.
- Хаус тут не при чём. Хаус за меня решать не будет. И Хаус не разорвётся пополам - он нужен там, где он есть. Просто подождите, - Уилсон залпом выпил виски. - Я должен привыкнуть к этой мысли. Да я не слабак! - резко, покраснев, почти выкрикнул он. - Но я же… Конечно, я боюсь - это не первая операция. И не вторая. И не третья. Если что-то пойдёт не так. Я - не обыватель, я - врач. Я знаю, как бывает, если пойдёт не так. У меня сердце отказало во время операции, ТЭЛА была, клиническая смерть была… Не смей на меня так презрительно смотреть, карлик!
Корвин покачал головой, сказал неожиданно дружелюбно:
- Да успокойся ты. Понятно, что трепанация черепа - это не в платочек высморкаться, но ты сам говоришь: ты - врач. Так взвесь перспективы, как врач.
Уилсон потёр ладонью лицо:
- Я это и пытаюсь делать.
- В худшем случае ты просто умрёшь.
- Просто?!
- Все умирают, - невозмутимо пожал плечами Корвин. - В промежуточном останешься овощем - ну, для тебя это будет всё равно, что смерть - разница невелика. Теперь, какие ещё перспективы? Инвалидность более высокой степени, чем сейчас - вопрос количественный, вариантов море. Теперь перспективы со знаком «плюс». Во-первых - и это пессимум из плюсов - инвалидность менее высокой степени, чем сейчас. Ты сможешь кое-как ходить, обслуживать себя совсем без помощи посторонних. Во-вторых, ты сможешь ходить не кое-как, с палкой или костылём, выходить на прогулку в парк, посещать кафе без помощи пандусов, магазины, водить машину. В-третьих, если тебе фантастически повезёт, ты вернёшься к нормальному образу жизни, сможешь танцевать рок-н-ролл и гонять на мотоцикле. Сможешь чувствовать скорость и задыхаться от ветра. Как раньше. Ты вспомни… Просто закрой глаза и вспомни. И подумай сам, а не стоит ли это риска.
Уилсон зажмурился. Аромат травы щекотнул ноздри, но его тут же перебил острый запах бензина и сизоватого выхлопа, мотор взревел и зарокотал ровно и громко, в лицо ударил ветер, мелкие песчинки застучали по щитку шлема. «Мчаться, обгоняя ветер. У нас ещё есть время».
- Не дразни его, - услышал он голос Сё-Мина - и очнулся, как после короткого и яркого сна. - Вероятность такого исхода стремится к нулю.
- А ты не учи его пессимизму, - парировал Корвин. - Без тебя умеет на чёрный пояс. Стремится к нулю - это ещё не ноль. Что скажешь, Уилсон?
Уилсон глубоко вдохнул всей грудью - трава и бензин всё ещё присутствовали в воздухе, как некие недотаявшие фантомы.
- Да, я хочу рискнуть, - сказал он.
- Это ваш сознательный выбор? - чуть свёл к переносице брови Сё-Мин. - Это не потому, что высокомерный маломерок вас тут сейчас охмурил? Видите ли, мы с Хаусом буквально на днях уже обсуждали ваши перспективы и, мне кажется. он сам колебался в вопросе прогнозирования. Но он говорил, что вы планируете всё-таки эту операцию.
- Это мой сознательный выбор, - кивнул Уилсон. - Я не колеблюсь. И я не передумаю.
- Отлично, так и порешим, - с этими словами Сё-Мин отнял у Корвина бокал и вылил его содержимое в раковину. - Больше никакого спиртного. У нас меньше суток на восстановление.
Корвин скуксился, а Уилсону сказал:
- А ты чего? Ты пей. Твоё дело примитивное - лежать на столе и отвечать на вопросы. Смотри-ка, пицца-то давно готова. Уилсон, у тебя лучка маринованного нет?
- В холодильнике позади тебя, в сиреневой салатнице.
- Ух, ты! - восхитился Корвин. - Правда: лучок. Уилсон, а вот скажи, есть что-нибудь, чего у тебя нет? Ну, вот так, спонтанно. Например… электрическая грелка?
- Есть. Правда, я её держу больше для Хауса.
- Ага… Чернила для принтера?
- Где-то в секретере…
- Свисток?
- Я был судьёй на матче университетских команд в Чикаго. Оставил на память.
Корвин рассмеялся, и Уилсон тоже чуть улыбнулся ответно - его начала забавлять игра.
- Лыжные палки?
- И палки, и лыжи. Правда, не здесь - в гараже. Но в Ванкувере я катался.
- Пластилин?
- Совсем чуть-чуть, им замазан скол узора на бамбуковой этажерке.
- Кулинарная книга?
- Люблю готовить… - Уилсон улыбнулся шире, и в его глазах блеснуло наслаждение игрой и весёлое лукавство.
- Фруктовая карамель? - не унимался Корвин.
- Лимонная. Хочешь?
- Бейсбольная бита?
- На всякий случай держим у порога для незваных гостей.
Корвин снова рассмеялся, но Сё-Мин, наоборот, слегка нахмурился.
- У нас ведь ещё одно дело, - напомнил он.
Корвин перестал смеяться.
- Дело, которое касается убийства. Ты, наверное, был прав, когда заговорил о русской – вернее, об азиатской диаспоре, но, мне кажется, нам надо объединить усилия. Хиллинг не приходил к тебе со своим вердиктом? Нет? Как к главврачу, я имею в виду? Официально?
- Ну, давайте поедим, а? - перебил Корвин. - Я с утра ничего не ел, кроме пары бутербродов. Говорить можно и в промежутках между глотаниями. Сейчас, - он притащил пиццу и стал разрезать её на куски, обжигаясь и облизывая пальцы.
- Дело признано безнадёжным, - заговорил Сё-Мин, осторожно откусывая от своей порции. - В глазах полиции кто-то посторонний зашёл в здание, из хулиганских побуждений или в поисках допинга, ткнул этих двоих ножом, испугался содеянного, выбежал и успел скрыться до начала тревоги. Личность установить практически невозможно, так как до факта преступления убийца с убитыми не контактировал. Самого Хиллинга этот вердикт, я так понял, не особо устраивает. Но он человек подневольный и, судя по всему, на него кто-то надавил.
- Кто-то надавил - слышал? - многозначительно повторил Корвин, прихватив зубами запеченный сыр и вытягивая его, как жевательную резинку.
- А у вас эта информация откуда? - подозрительно спросил Уилсон.
- Ну, допустите, что у меня есть связи в полицейском департаменте, - предложил Сё-Мин.
- Это допустить нетрудно… - согласился Уилсон. Вспомнил, как Сё-Мин скрывался, выдав за себя труп малоизвестного китайца.
- Так вот, - проговорил Сё-Мин. - Мне не нравится идея свалить вину на несуществующего хулигана. Куки всегда мне импонировал, а эта девушка медсестра… Я кое-что узнал о ней, и у меня появились сомнения…
- Она из «силиконовой долины», - сказал Уилсон, решивший, что скрывать информацию от Сё-Мина - занятие бессмысленное и безнадёжное.
- Да, верно, она из Сан-Франциско, - спокойно подтвердил Сё-Мин. - Значит, я не ошибся, и вы, действительно, наводили о ней справки.
- Это было в её резюме, - сказал Уилсон.
- В её резюме была ещё одна запись - Франклин-Каунти, Вирджиния.
- И что в этом странного?
- Ничего. Только то, что подобная запись есть ещё в двух резюме ваших сотрудников, Доктор Уилсон.
- Дайте припомнить… - Уилсон закрыл ладонью лицо. - Сейчас… Доктор Лейдинг, верно?
- Вот. А ты говоришь, - повернулся к Корвину Сё-Мин. - Это внимательное отношение к людям, даже неприятным. Совершенно верно, доктор Уилсон, Лейдинг работал там, как консультант хосписа с января две тысячи пятого по май две тысячи десятого года. Лора Энслей начинала там карьеру, как специалист по массажу и лечебной физкультуре сразу после окончания колледжа, и это было в две тысячи десятом году, с одиннадцатого февраля по шестое июня.
- Бог мой! Сколько же ей было? Пятнадцать?
- Восемнадцать. Неважно. Важно, что в этот роковой десятый год они могли там встретиться.
- Ну и что? Если вы намекаете на причастность к убийству Лейдинга, то у него алиби - его видели в кафетерии сразу несколько сотрудников. И в том числе Хаус.
- Ну, во-первых, быть причастным и воткнуть нож - разные вещи. Во-вторых, мы не утверждали ни того, ни другого. В третьих, вы забываете, что я сказал «ещё в двух резюме». А вы пока назвали только одно. Причём, речь шла опять всё о том же две тысячи десятом.
- Больше я не помню.
- Потому что вы не читаете резюме младшего персонала. Гед Росс, санитар. Работал в должности младшего фельдшера в том же хосписе Франклин-Каунти с третьего апреля две тысячи седьмого по третье июня две тысячи десятого.
Уилсон, не удержавшись, присвистнул.
- Это, впрочем, тоже ни о чём не говорит, - заметил Сё-Мин. - Но ещё мы читаем в том же деле: «уволился в связи со сменой места работы и жительства, поступив в качестве фельдшера в хоспис «Ласковый закат», Ванкувер». А вот дальше запись немного бессвязная: «уволен по собственному заявлению без подтверждения сертификата». Так обычно пишут, когда человека выгнали со скандалом, но доказательств для суда маловато.
- Да, - не моргнув глазом, подтвердил Уилсон. - Именно в таких случаях.
- А самое странное, - проговорил Сё-Мин, испытующе глядя на него, - что вы работали в хосписе «Ласковый закат» одновременно с ним, доктор Уилсон, и уволились тоже практически одновременно.
- Я не увольнялся, - сказал Уилсон. - Хаус приехал и увёз меня, всю процедуру увольнения мы проводили интерактивно. Я только отправил электронную подпись, даже не вникал. Мне как-то всё равно тогда было. И уж до Геда Росса дела, точно, не было. У него были нарекания за грубость, небрежность - может, где-то перегнул палку.
- Странно, что он не обратился к вам за протекцией, когда поступал на новое место работы, - вслух задумался Сё-Мин.
- Нет, не странно. Я его недолюбливал, я бы не стал ему составлять протекцию - даже наоборот, постарался бы, чтобы его не взяли, но его принимала Ней, я дал ей карт-бланш на приём младшего персонала - ей ведь с ними работать. Он - санитар морга, так что мы практически не видимся, что меня, как нельзя более, устраивает.
- Странно другое, - проговорил Сё-Мин, водя пальцем по кромке своего пустого бокала. - Все люди, о которых мы сейчас говорили, включая вас, хотя бы частично знакомы друг с другом, но никак никому не дали этого понять…
- Ничего я в этом странного не вижу. О том, что Гед Росс у нас работает, я узнал совершенно случайно, а Лейдинг, он и Лора Энслей могли и вообще не знать друг друга. Ну, работали в одном хосписе в один год - и что? Врач, фельдшер, инструктор лечебной физкультуры - разные подразделения, разная работа. Они вообще могли не пересекаться.
- Это вряд ли, - возразил Корвин. - Хоспис во Франклин-Каунти очень небольшой. Это вообще не слишком большой округ. Думаю, частное заведение на пару десятков коек с одним штатным геронтологом и приглашёнными консультантами. Ума не приложу, что там мог делать Лейдинг, но…
- Но пока это - единственная зацепка, - договорил за него Сё-Мин. - Возможно, простое совпадение - мир тесен, но чутьё мне подсказывает, что здесь sobaka zaryta. Извините, Уилсон, это - русская присказка. - В общем, мне в версию со случайно забежавшим маньяком с улицы не очень верится. Как и в совпадения вообще. Мне кажется, копни мы эти совпадения поглубже, и у нас нарисуется не только преступник, но и мотив. Как вы, Уилсон, не хотите поиграть в Шерлока Холмса?
- Не совсем понятно… - настороженно проговорил Уилсон. - Почему вы решили, что я должен захотеть? Неужели я выгляжу таким уж авантюристом?
- Вообще-то, - сказал Корвин, - именно таким ты и выглядишь, но выбор на тебя пал не поэтому. Объясни ему, Кирюша, я с детства косноязычен.
- Дело в том, что именно вы присутствовали фактически на месте преступления, - пояснил Сё-Мин. - Вы могли что-то случайно услышать из-за двери, обратить на что-то внимание. Вы могли даже узнать человека, столкнувшего вас с эскалатора, а если не узнать, то запомнить какую-то немаловажную деталь.
Уилсон усмехнулся:
- Проблема в том, что я ничего из-за двери не слышал, ни на что не обратил внимания и двже мельком не видел, кто столкнул меня с эскалатора.
Наше сознание, - проговорил Корвин таким назидательным тоном, словно собрался читать длинную лекцию, - страдает излишним перфекционизмом. Если какие-то биты информации не укладываются для него в привычные представления, ранее проверенные практикой и уложенные в систему, если они не получили законченную форму для применения осмысления и толкования, наш разум считает их бесполезным мусором и выбрасывает, что называется, из головы. А вот наше подсознание - большая и бессмысленная свалка, в которой можно покопаться и найти и надкушенный десять лет назад пирожок, и бриллиантовые серьги прабабушки. Потому что подсознание страдает тяжёлой формой собирательства и тащит в свой чулан буквально всё. Все случайно услышанные и забытые слова, все промелькнувшие и не отложившиеся в памяти образы, все ощущения, которые мы даже не прочувствовали до конца, отвлекшись на что-то.
Уилсон почувствовал, что монолога Корвина, действительно, грозит вылиться в лекцию, но тут он неожиданно перешёл от общего к частному:
- Если позволишь, я покопаюсь в твоём подсознании и постараюсь найти то, чего ты не слышал, не видел, и на что не обратил внимания.
- Так вы за этим пришли? - наконец, догадался Уилсон. - Операция и всё такое - просто лёгкий бонус. А на самом деле вы улучили время, когда Хауса нет поблизости и пришли сюда, потому что знаете, что Хаус вам это проделать с моим подсознанием не позволил бы.
- А вы сами не хотите? - мягко спросил Сё-Мин. - Кроме вас там был только мистер Орли, но он спал, и его подсознание может быть искажено примесью сновидений. Подумайте, завтра вам предстоит серьёзная - достаточно серьёзная - операция на мозге, и если что-то пойдёт не так, ваше подсознание может утратить доступность, а кто знает, вдруг там вот прямо сейчас скрыта истина. Это же чертовски интересно - воззвать к тёмной части своей личности. Я уж не говорю о помощи правосудию.
- Никогда не мечтал танцевать у шеста, - буркнул Уилсон, до которого только теперь дошёл скрытый за витиеватостью Сё-Мина смысл - «если ты завтра умрёшь на столе, впадёшь в кому или останешься дураком, мы упустим свой шанс». Значит, «наши коллеги» тоже, как они с Хаусом, затеяли игру в детективов, только подход избрали не логический, а экстрасенсорный. Тем забавнее.
- Хорошо, - наконец, кивнул он. - Но вы мне сейчас подпишете кровью клятву никогда ни с кем не говорить о том, что, может быть, от меня услышите. Считайте, что всё, о чём вы узнаете, составляет врачебную тайну. Только на этих условиях.
- Да не вопрос, - легко согласился Сё-Мин. - Пойдёмте только в спальню - тут вы можете упасть и ушибиться.

Это было странное чувство, как будто его оттянуло назад по вектору времени. Он снова был в коридоре перед гистолабораторией и собирался уединиться в раздевалке, чтобы привести немного в порядок мысли и чувства. При этом он уже знал, что будет дальше, что он найдёт там спящего Орли, и между ними состоится не самый приятный разговор, что потом Гед Надвацента столкнёт его кресло с эскалатора, и он чудом удержится, почти до мяса ссадив ладони, что в гистолаборатории найдут мёртвые тела Куки и Лоры Энслей. Он знал, что это неотвратимо, что он не может ничего изменить, но сейчас всё это предопределённое ещё только готовится, а он - в прошлом, и с ним - голос Кира Корвина.
«Ты слышишь звуки из-за двери гистолаборатории. Раньше ты не обратил на них внимания, но теперь ты прислушиваешься и слышишь всё совершенно отчётливо. Что ты слышишь? Говори!»
За дверью гистолаборатории что-то падает, сыплются стёкла. Но всё это словно отгорожено толстой мягкой стеной - вроде ватного тюка. И Уилсон вдруг понимает, что эти шумы подсказывает ему не слух, а рассудок. Через несколько мгновений из разоренной лаборатории выйдет убийца, Уилсон знает, что там произошло и поэтому сам как бы достраивает предшествующую звуковую картину. Но теперь он себя поймал на подсознательной мистификации и больше не позволит себя обмануть.
- Молодец, -  говорит Корвин. - Теперь избавься от ложного представления. Просто слушай.
Он снова пытается вслушаться и холодеет от внезапного понимания того, что прежняя реконструкция была ложью. Сыплющиеся стёкла, их хруст подкаблуками - он не мог всего этого не слышать. Он этого не слышал.
- Это произошло раньше. Ещё до убийства. Полицейские ошиблись…
- Что ты здесь делаешь? - резкий, встревоженный голос Куки.
- Я искала тебя.
- Искала меня и била стёкла? Опрокидывала шкафы?
- Перестань. Я хочу тебя!
В помещении гистоархива Лора Энслей, разыгрывая острое сексуальное желание, расстегнула халат, под которым не оказалось ничего - даже лифчика.
- Я не… что… что ты здесь… - голос Куки стал заикаться. - Не… не трогай мою одежду… перестань… прекрати эту комедию… Я всё знаю!
- О Спилтинге?
- О каком ещё Спилтинге? Я говорю о ваших… Эй! А вы здесь что забыли? Зачем вы там…
- Всего пара минуток, - низкий хриплый голос. - Просто хотел удостовериться. Но теперь всё и так понятно.
- Послушайте, что вы себе позволяете оба? - возмутился Куки. - Я сейчас же… - он потянулся к телефону, опрометчиво повернувшись к убийце боком. А в следующий миг уже захлёбывался кровью, оседая на колени, в бесплодной попытке заткнуть этот бьющий из горла фонтан хватаясь за шею свободной от телефона рукой.
- Извини, парень, ничего личного.  Ты просто оказался не в том месте и не в то время.
Уилсон снова обрывает сам себя - кажется, он опять фантазировал, а не вспоминал. И в его фантазии разорённая лаборатория преобразилась в детективную задачу вроде пресловутой «закрытой комнаты». Убийца выскакивает в решающий момент, как чёртик из табакерки, откуда-то из потайного места. Фигурки расставлены, и совсем не так, как в полицейской реконструкции, но можно ли верить его собственной бредовой реконструкции?
- Ты думаешь, так всё и было, как он говорит? - вполголоса спросил Сё-Мин
- Вряд ли. Это воображение. И дай бог, если оно хоть немного отмодулировано действительностью.
- Ну, во всяком случае, это более вероятно, чем разгром в лаборатории над ухом если не у самого Уилсона, то, уж точно, у Орли. Как бы крепко он ни спал, звон разбивающихся стёкол за стеной он бы услышал.
- Возможно, Уилсон думает так же, как ты - отсюда его интерпретация.
- Но я подумал, он, действительно, вспомнил реальный диалог…
Корвин с сомнением покачал головой:
- Только не ведись на кажущуюся лёгкость такого допроса, Кирюша. Подсознание - великий обманщик, именно поэтому показания, полученные под гипнозом, не принимаются в расчёт ни одним судом.
- Тогда зачем мы это затеяли, если всё равно не можем ни на что полагаться?
- Ну, зачем ты это затеял, я не знаю. Хотя кое-что рациональное всё-таки можно поробовать извлечь и из этого.
- Что?
- Потом расскажу, не отвлекай меня. Не хочу ослаблять раппорт.
- А что, ты ещё собираешься что-то…
- Конечно. Полицейские игры - твоя прерогатива, мой засекреченный друг. Мне они были нужны только как благовидный предлог залезть в эту голову. Знаешь, как вампиру, который не может войти без приглашения, но, приглашённый, пьёт столько крови, сколько хочет.
- Не совсем  понимаю, что ты имеешь в виду?
- Как «что»? Уилсон добровольно дал мне ордер на обыск своего подсознания. Да я об этом только и мечтал, и уж, будь покоен, воспользуюсь этим ордером с максимальной отдачей. Сё-Мин нахмурился:
- Подожди. Но это же, как минимум неэтично.
- Я знаю, - отрывисто ответил Корвин. - Поэтому ты сейчас отсюда уйдёшь и оставишь нас наедине.
- Ага. А для тебя этика - пустой звук?
- В некоторых случаях. Ты отсюда в любом случае уйдёшь, Кирилл. Своей волей или моей. Избавь меня и себя от мигрени - уйди сам.
- Кир, ты…
- Я целиком и полностью отдаю себе отчёт во всех своих действиях - ты это хотел услышать? Уходи, потому что если я сейчас потеряю раппорт, я его восстановлю насильно и больше всего от этого пострадает Уилсон. Иди. Жди меня на кухне, если хочешь, или совсем уходи.

Как оказалось, Голливуд не может обойтись без театральщины и гламурности даже когда речь идёт о смерти и похоронах. Всё было пышно, пафосно, донельзя приторно и отдавало мексиканскими сериалами. Хаус презрительно хмыкнул бы и даже не удержался от едкого комментария, если бы в центре всей этой карнавальщины не находились вполне себе реальные мёртвые тела - в частности, детские.
Орли выражали сочувствие, истекая слезами, все подряд, а Хауса не оставляло ощущение, что для правдоподобия слёзотечения каждый второй время от времени нюхает луковицу. Орли держался с тем апатическим стоицизмом, который невольно наводил на мысли о шоке. Соболезнования принимал, как поздравления, кивая и благодаря, но выглядел при этом отстранённым. С достоинством поцеловал Минну в твёрдый лоб, положил цветы. Единственный момент, чуть всё не погубивший, наступил, когда он подошёл проститься к телам детей. Что-то дрогнуло в его лице, и он беспомощно оглянулся, ища кого-то глазами. Не Хауса, но Хаус чуть подался к нему. Лицо Орли исказилось, в глазах мелькнуло какое-то глубинное понимание и стали стремительно нарастать напряжение и боль, готовые выплеснуться во что угодно, но только не в приличную скорбь. Кажется, это почувствовал не только Хаус - на этот раз выкрашеная в рыжий цвет Шерри, например, прижала пальцы ко рту, напомнив Хаусу этим беспомощным жестом Блавски. Однако, к Орли, пробравшись из задних рядов толпы, торопливо подошла Рубинштейн, обняла его, заговорила на ухо, и он разрыдался у неё на плече - ко всеобщему облегчению.
Погребение, поминальная служба, несколько специфический фуршет. Не то, чтобы Хаус оставался совсем незамеченным - к нему подошли поздороваться Бич, Крейфиш, Джесс, ещё несколько человек, виденных в Ванкувере во время съёмок пилотного проекта «Билдинга». Бич даже спросил о перспективах Харта, и Хаус отговорился врачебной тайной. Но в целом впечатление всё-таки складывалось такое, что, сопровождая Орли, для всех остальных он практически невидим. Да и Орли забыл о нём, что Хауса вполне устраивало - он не собирался навязываться, просто, как  и обещал, оставался рядом - на всякий случай.
Он устал от суеты аэропорта, ночного полёта, раннего утра после бессонной ночи за рулём, и мечтал, чтобы всё поскорее закончилось, и можно  было вернуться в гостиницу. Но Голливуд не знал удержу ни в радости, ни в скорби, поэтому всё затянулось до поздней ночи, и в гостиничном номере - одном на двоих - они оказались уже после полуночи. На общем номере настоял Хаус, представившись личным врачом Орли - ему, действительно, не улыбалось ещё одну ночь провести не в своём номере, предотвращая сердечные приступы или купируя алкогольное отравление. Территориально имело смысл сблизиться с подопечным - так оставался шанс хоть немного поспать до восьми утра, до их рейса.
- Вы в порядке? - дежурно спросил он, слабо представляя, как Орли может сейчас быть в порядке.
Орли стащил с шеи и бросил на пол галстук - в приталенном чёрном костюме и с этим траурным галстуком он выглядел совсем стариком, а так, с распахнутым воротом, стало хоть немного получше.
- Лайза говорила со мной так, будто вот-вот предложит поминальный секс, - с тяжёлым вздохом проговорил он. - Вообще, всё выглядело отвратительно, как театрализованное представление. Скорбящая богема - мерзкое совершенно зрелище, особенно когда на самом деле она не скорбит. А тут так и было. Минну не любили - слишком напориста, слишком красива. Многим она казалась стервой - даже, пожалуй. Леону, хоть у них и был бурный роман. А моих ребят вообще мало кто знал - они здесь и не бывали. Сам факт трагической гибели детей, конечно, всякого трогает, но это было для них почти то же, что прочесть о ней в газетах. Так что вся эта братия, по сути, весь день фальшиво разыгрывала постановку «Похороны», мне досталась главная роль скорбящего отца и мужа, и я - чёртова актёрская натура - даже стал подсознательно задумываться над текстом и интонациями этой своей роли. И только потом мне вдруг пришло: какая, в сущности, разница, как всё это выглядит, если самое главное совершенно по правде. Меня поразила эта мысль - я едва на ногах устоял.
- Я заметил, - кивнул Хаус.
- Ну, да. И только после этой мысли я внезапно осознал, насколько всё по правде, - он вдруг судорожно всхлипнул и надавил пальцами на уголки зажмуренных глаз. - Не знаю, как вообще дотянул до конца. Что-то говорил, отвечал, двигался… Не смогу с этим справиться, Хаус.
- Вы справитесь, - сказал Хаус. - Мы все склонны к излишней патетике, теряя близких и жалея себя, но по настоящему умереть на чужой могиле умеют только собаки. Для всех остальных «не могу жить без тебя» - фигура речи, не более.
- А вы не слишком сострадательны, - пробормотал Орли.
- Согласен. Зато у меня есть полный шприц отличного снотворного.
Орли открыл глаза, что-то похожее на бледную улыбку скользнуло по его губам.
- Это, действительно, ценно, не могу не согласиться.
- Нужно только предупредить портье, чтобы нас разбудили, не то опоздаем на самолёт, - он набрал внутренний номер, но Орли перехватил у него трубку. - Меня просто лучше послушаются, - виновато объяснил он. - Прошу прощения, это Джеймс Орли. Огромная просьба: разбудите нас с соседом не позже половины седьмого - у нас утренний рейс. Спасибо… Всё равно странно, - проговорил он помолчав. - Обыденность подступает со своими повседневными мелочами, как будто бы ничего не случилось, и я чувствую себя виноватым за то, что подпускаю её к себе. Мы редко виделись, и, мне кажется, я где-то в глубине души стараюсь обмануть себя, будто Минна просто уехала и увезла детей, как обычно это проделывала. Обманываю себя для того, чтобы облегчить свою боль, как законченный эгоист.
- А что, ваша боль кому-то ещё нужна? От неё кому-то легче, удобнее, приятнее? - иронически приподнял бровь Хаус.
- Она нужна мне! - запальчиво почти выкрикнул Орли.
- О-о, ну, это тогда, действительно, верх эгоизма. Суперэго. Хороните детей, а думаете о том, что неправильно, не достаточно респектабельно для успокоения своей совести ощущаете утрату?
Орли сжал кулаки, его лицо налилось несвежей кровью.
- Что вы несёте! - зашипел он.
- По большому счёту, толкую ваши собственные слова. Кстати, неумение разговаривать с самим собой без переводчика - довольно распространённый недуг… Хватит, бросьте, Орли, никому вы ничего не должны, и соответствовать какому-то эталону тоже не должны. Нигде не лежит раскрытый на нужной странице учебник: «Как правильно хоронить бывшую жену и несовершеннолетних детей, и что при этом полагается испытывать»
- Ну, вы и циник! - выдохнул Орли. Теперь краска отхлынула от его лица - такая игра сосудов даже немного пугала, попахивало, как минимум, гипертоническим кризом.
- Я же ещё и циник… - хмыкнул Хаус.

Сё-Мин успел подремать на неудобном кухонном стуле, а Корвин всё не выходил из спальни Уилсона. Прислушиваясь, Сё-Мин слышал его негромкий голос, но слов было не разобрать. Со скуки Сё-Мин припомнил былые навыки и начал методично обыскивать кухню, но нашёл только заначку монпансье в подставке под специи и надкушенный крекер в чайнице. В целом, кухня производила впечатление владений Уилсона - во-первых, всё, что можно, было расположено достаточно низко: деревянные рога для прихваток и полотенец, посудная полка, хлебница; во-вторых, всё было педантично распределено и рассортировано, баночки снабжены этикетками, коробочки со специями - наклейками, а посуда выставлена по ранжиру. Хауса наводящим такой порядок Сё-Мин представить себе не мог. Вот оставляющим надкусанный крекер в чайнице - другое дело.
Бар был встроен в стенной шкаф, с зеркальными поверхностями и подсветкой. Бурбон, виски, бутылка мятного ликёра - скорее всего, для мартини, лёгкое женское вино - на случай прихода какой-нибудь гостьи, должно быть. И тут же банка маслин с лимоном и просто лимон на зелёном блюдечке с аляповатым изображением панды.
Закончив с изучением кухни, Сё-Мин как-то сам  собой переместился в ванную. Он всегда был убеждён, что перед красноречием ванной даже откровенность кухни меркнет. В ванной к стенам были приварены поручни, сразу напоминающие о том, что в доме живут люди с ограниченными возможностями. Стойка для полотенец тоже вполне могла служить - и служила, по всей видимости - опорой. Массивная, она была крепко привинчена к полу, и на ней висели несколько разноцветных полотенец с рисунками обнажённой натуры. Но не это привлекало внимание в первую очередь - весь кафель был расписан разноцветными бабочками. Большими и маленькими, пёстрыми, самой невообразимой расцветки. Рисунок был объёмным, и бабочки, казалось, вот-вот вспорхнут и улетят. Сё-Мин даже рот приоткрыл, созерцая всё это чешуекрылое великолепие.
В закрытом на щеколду шкафчике оказалась не слишком богатая, но разнообразная аптечка, и не все средства выглядели безобидными - во всяком случае, с целого ряда ампул были преднамеренно смыты спиртом надписи, зато они по группам были перехвачены цветными резинками. Сё-Мин догадался, что так выглядят знаменитые Уилсоновские «коктейли». Гидроксикодон, валиум, виванс, почти безобидный риталин и, напротив, весьма предосудительный «трип» соседствовали на нижней полке. В отдельной коробке - цитостатики, стероиды, иммуномодуляторы довольно жёсткого класса, в другой - нитраты пролонгированного действия, противосвёртвывающие, антиаритмики, антигипертензивные разных классов, миорелаксанты. В отдельной бутылке - слабительное. «Аптечка не первой молодости раздолбаев, - подумал Сё-Мин и фыркнул, увидев невскрытую упаковку презервативов повышенной плотности с почти истёкшим сроком годности - неужели чьи-то влажные мечты, парни?»
На подзеркалье зубные щётки в стакане, основательно заляпанном пастой, бритвенные станки в другом, похожем, оттеночный шампунь для каштановых волос-ага-ага, Уилсон, всё понятно - хвойный экстракт для ванн, другой шампунь, яичный, крем-паста против выпадения волос - с тобой, Хаус, тоже всё ясно - вишнёвый гель для душа, бритвенный крем, лосьоны, туалетная вода и вдруг - неожиданность - оловянный солдатик, у Кирилла у самого в детстве такие были - маленький пехотинец в драгунской форме бонапартистских войск.
Вдруг он услышал, как на кухне полилась вода, испуганно выронил солдатика, словно его застали на месте преступления, поднял, поставил на место и торопливо покинул ванную, не доведя спонтанный досмотр до конца.
Кир Корвин стоял на табуретке и держал голову под струёй холодной воды.
- Я так понимаю, ты закончил? - спросил Сё-Мин. - Смываешь дурную ауру Уилсона?
Корвин тряхнул головой, разбрызгивая воду с волос - густых и жёстких, как это нередко бывает у карликов - и обернулся. Сё-Мин даже качнулся назад: лицо у Корвина, залитое водой, было бледным до синевы, глаза припухли от слёз.
- Что с тобой? - разом осипнув, спросил Сё-Мин.
- А ты думал, - прохрипел измученно Кир, - это как кино смотреть? Нет, Кирюша, это полное проникновение. Я этот час был Уилсоном и - знаешь - мне не понравилось…
- Что…что ты с ним сделал?
- С ним? Лучше спроси, что он сделал со мной. Серьёзно, это совершенно невыносимо, я в такой тёмной комнате ещё ни разу не был, а он там живёт. И никто, кроме него, не в состоянии даже предположить, насколько всё там плохо, а он не из экстравертов. Да и я бы не знал. Проблема в том, что под гипнозом трудно врать, и ему пришлось говорить о себе правду.
- Правду? Какую же такую ужасную правду о себе таит в душе Джеймс Уилсон? - не удержался от скепсиса Сё-Мин
- Не смейся, Кирюша, не смейся, я не шучу. Я спрашивал - он отвечал - только и всего, но у меня волосы на голове шевелились. Я тебе большей части даже рассказать не могу - врачебная тайна, но… ты знал, например, что он хранит сувениры мёртвых пациентов? Да, ты на меня зря так смотришь - это его формулировка, не моя.
- Ну, я видел у него в кабинете кое-какие… - Сё-Мин вдруг подумал об оловянном солдатике в ванной комнате.
- А о такой штуке, как эвтаназия, ты слышал? - снова спросил Корвин.
- Ну…
- Вот и я о ней только слышал.
Сё-Мин покивал головой:
- Я догадывался, что он это делал. И не только я об этом догадываюсь. С другой стороны, помочь страдающему неизлечимому больному реализовать своё право на смерть - скорее, добро, чем зло.
- Если при этом не появляется комплекса бога. Или дьявола…
- Ну, ты же не хочешь сказать, что Уилсон чувствует себя дьяволом?
- Я просто попробовал бы подобрать другое слово. Этот тип берёт на себя моральную ответственность за всё плохое, что происходит в зоне около десятка миль. Брать-то он её берёт, а вот осилить не может - такой, знаешь, аномальный мазохизм с кризовым течением.
- Ах вот так? Уже термины пошли.
- Нет, это  я просто объясняю. Термины - изволь, вот они: деперсонализация, густо замешанная на синдроме Котара. И от того, что критика при этом сохранена, ему, честное слово, не легче - у него внутри, в подсознании, словно крутится волчок…нет, воронка - совершенно чёрного цвета, как зарождающийся очаг безумия. Он на грани психоза, Кирюша, и уже давно… По правде говоря, до сих пор я полагал, что Хаус преувеличивает опасность, обращаясь с ним, как с вазой династии Мин. Так вот, я беру свои слова обратно. Хаус - чуткий, как волосок гирокомпаса. Он, конечно, не экстрасенс, но, я уверен, эту воронку он видит, поэтому и боится неправильно дохнуть. Ты вообще на их квартиру внимание обратил? Панды, бабочки, тёплые пледы, приглушенный свет… Кабинет реабилитации клиники пограничных состояний - вот, что это такое, Кирюша. И - знаешь - мне как-то боязно стало от всего этого. Ему прямо  сейчас помощь нужна, но не в психиатрии - в психиатрии всё только усугубится, там ему страшно - а вот в таком бамбуковом лесу. А я после оленьего боя с ним из-за Ядвиги не могу быть для него сейчас в полной мере психотерапевтом, и Ядвига тоже не может. Так, попробовал влёгкую, на одном касании, но это - ничего, только штрих.
- Что ты попробовал? - насторожился Сё-Мин.
- Просто успокоить. Мы же его прооперировать должны, и лучше это делать без лишнего адреналина.
- И… как?
- Он уснул. Надеюсь, что проспит до утра спокойнее,чем обычно… Вот, Кирюша, никогда не устану удивляться, какие странные консервные банки люди. Пока не ковырнёшь хорошенько ножом, ни за что не узнаешь, соответствует ли содержание этикетке. И почти всегда написано «оливки с лимоном», а внутри зелёный горошек.
- Кирьян, ты пьян, - срифмовал Сё-Мин по-русски.
- Просто в банке опять оказалось совсем не то, что я рассчитывал найти. Начинаю подозревать, Кирюша, что я никакой провидец банок. Пойдём-ка мы с тобой отсюда - пусть он спит.
- А он справится…ну, когда проснётся со всякими там… зубы почистить? Ведь ему, наверное, обычно Хаус помогает.
- Если бы он не мог с этим справиться, я думаю, Хаус продумал бы всё до отъезда.
- Ты его идеализируешь, -улыбнулся Сё-Мин.
- Нет. Я просто признаю его сильные и слабые стороны. Давай, пошли, было бы ещё неплохо самим успеть поспать.
Он заметно оправился после своей немного насильственной гипнотической атаки, и Сё-Мин рискнул, в конце концов, уточнить:
- Так в итоге мы так ничего и не выяснили? Ты провёл общую диагностику его внутреннего мира, а то, ради чего я тебе позволил себя втянуть в эту историю, даже и не его подсознательные воспоминания - это просто продукт сиюминутных фантазий, основанных на логике и просмотре приключенческих телефильмов.
- Нельзя вспомнить то, чего не знаешь, - спокойно ответил Корвин. - Гипноз - научный метод активации подавленных сознанием подсознательных впечатлений, а не волшебство Гарри Поттера. А ты надеялся, что он нам сейчас в подробностях изобразит картину убийства? Но он сказал, между прочим, кое-что очень ценное, а ты не заметил…
- Я заметил, - возразил Сё-Мин. - Он назвал имя. Если всё остальное - продукт логики и телефильмов, то  откуда взялся Спилтинг?
- А-а, значит, всё-таки заметил. То, прозвучало ли это имя, действительно, из уст Лоры и, действительно, именно при таких обстоятельствах, ещё вопрос. Зачастую поведение пациента под гипнозом, как сновидение - не повторное проживание , а причудливая интерпретация пережитого, особенно в таком случае, как наш, когда я почти не задавал конкретных вопросов.
- Но для Уилсона это имя, забредшее в его подсознание, определённо связалось с убийством, так? А значит, и нам следует его с ним связать.
- Это - твои дела, - отмахнулся Корвин. - Дерзай, ищи. Я сделал всё, что мог. А сейчас нам нужно спать идти, потому что иначе завтра - уже сегодня - мы не сможем ассистировать Томашу даже на студенческом уровне. Пошли-пошли. Или… знаешь? Вот что: я, пожалуй, останусь до утра здесь. На диване. Уилсон - непредсказуемый тип, а я влез в его мозги, я чувствую ответственность. Да и, если что, с утра почистить зубы помогу.
- Ты? - Сё-Мин дорбродушно хмыкнул. - Ты его не поднимешь, чудак!
- И не буду я его поднимать. Если что, позвоню Чейзу. Он уже давно при нём штатный лакей-погрузчик, пусть отрабатывает. А ты иди, Кир, иди, утром увидимся.
Сё-Мин ушёл, с лёгким недоумением пожав плечами - неудивительно, что он не совсем понимал поведение Корвина, если Корвин и сам себя понимал не до конца. Проводив земляка и соучастника до дверей, как будто ему было очень важно убедиться в том, что Сё-Мин не вернётся, Корвин, погружённый в защдумчивость, возвратился обратно в квартиру Хауса и Уилсона и неторопливо принялся обходить её, как потенциальный квартиросъёмщик, прикидывающий целесообразность сделки. Вообще-то, слух о беспорядочности и неуюте холостяцких квартир  пустили и поддерживают, скорее всего, невостребованные женщины. На самом деле в большинстве своём настоящие холостяцкие квартиры очень уютны. Более того, они функциональны, потому что живущие в них делают их «под себя» и живут, как газ, заполняя весь предоставленный объём с максимальным для себя комфортом. Хаус и Уилсон - очень разные в быту - как-то удивительно удачно ужились на одной площади, хотя их индивидуальности и проглядывали в каждом штрихе, но не противоречили, а как бы переплетались, создавая общий рисунок, в котором казался уместным каждый штрих. Плазма во всю стену, например, явно была куплена с подачи телемана-Хауса, но выбирал её Уилсон - сдержанный немного старомодный дизайн, пульт для леворуких. Многочисленные подушки на диване то кричали кичем и смеялись мультяшными пандами, то таили в себе приглушенную бархатистость и расцветку шкуры ягуара. На журнальном столике валялись медицинские журналы, спортивные журналы, и с ними кулинарный альманах и томик стихов на иврите с английской транскрипцией. Белый орган в углу тоже был явно выбран Уилсоном, но играл на нём Хаус. А вот гитара на стене принадлежала Хаусу всецело и без остатка, как и музыкальный центр с мощными колонками, но на одной их колонок Корвин увидел мотоциклетный шлем «крейзи баттерфляй», обшарпанный и помятый. Но принадлежность некоторых вещей он не мог опознать вот так, с ходу. Например, шахматы. Корвин не знал, кто в них играет, а может, они играют друг с другом. Это подходило обоим, но по-разному. Неизвестно, кому принадлежал хрустальный кубок «Призёр чемпионата по академической гребле» - Корвин подумал, что видел в каком-то журнале фамилию «Уилсон» именно в связи с греблей, но это относилось не то к последним сороковым годам, не то к самому началу пятидесятых -  следовательно, к Джеймсу Эвану Уилсону отношения иметь не могло.
Шатаясь по чужой квартире, Корвин всё ещё чувствовал лёгкое опьянение, но к нему густо примешивалось не желающее уходить беспокойство. Это ощущение требовало осмысления, и, интуитивно, в поисках такового, в конце концов, он тихо вернулся в спальню Уилсона.
В мягком свете непогашенного торшера никелировано поблёскивали ручки инвалидного кресла. Корвин задумчиво потрогал мягкий подлокотник. Кресло было отличное - лёгкое, компактное… красивое. «Красота инвалидного кресла…» - Корвин хмыкнул. Он оставил кресло в покое и подошёл к кровати. Уилсон спал, лёжа навзничь, свободно разбросавшись, повернув голову немного набок, размеренно похрапывая. Корвин просто стоял и смотрел, сосредоточенно хмурясь и даже покусывая нижнюю губу. Как вдруг Уилсон перестал дышать. Просто перестал - теперь он лежал неподвижный, и грудная клетка его тоже замерла в полной мертвенной неподвижности. Часы роняли секунды, но время словно  замерло, и Корвин почувствовал, что ему не хватает одного-единственного маленького толчка, единственного мгновения, чтобы понять абсолютно всё, прозреть, провидеть эту чёртову запертую на замок, больную, но чем-то странно привлекательную душу человека, который уже столько времени не давал ему покоя. «А ведь он технически почти мёртв сейчас, - подумал Кир. - Ещё несколько мгновений такого затишья, и кислородное голодание остановит сердце». Ему стало страшно, он протянул руку, чтобы схватить за плечо, встряхнуть, как встряхивают часы, слишком, до отказа заведённые, чтобы они снова пошли, но тут Уилсон громко захлёбываясь всхрапнул, словно подавился - и снова задышал.
- Джеймс, - позвал Корвин. - Это я. Ответь «да», если ты меня слышишь. Ты меня слышишь? - он восстановил раппорт без усилия, так же легко, как поднял бы с пола оброненную толстую шерстяную нитку.
- Да, - негромко, но внятно ответил Уилсон.
- Тебе неудобно. На бок повернись, - велел Кир. - Вот так. Теперь пойдём с тобой погуляем по ночному парку. Смотри: небо ясное, звёзды, листья шелестят. Тепло. Прислушайся, что тебе шепчут деревья, о чём говорят звёзды. Это всё о любви к тебе. Ты пришёл сюда драгоценным гостем, Джеймс. Весь этот мир -  твой, эта ночь - твоя. Твой сон будет хранить каждая травинка, а когда ты проснёшься, тебя встретят улыбками люди, которые любят тебя. И они будут рады тебе, тому, что ты есть, тому, что ты жив. Твои друзья. И ты тоже улыбнёшься им навстречу. У тебя чудесная улыбка, Джеймс. Улыбайся чаще. А сейчас спи. Спи сладко, и когда я скажу «три», ты перестанешь слышать мой голос, а проснёшься утром по звонку будильника, отдохнувшим, бодрым, спокойным и бесстрашным. Итак, я говорю: раз. два… Три!
Только сейчас он почувствовал, что устал так, словно мешки ворочал, хотя весь сеанс со стороны выглядел коротким и даже небрежным. Но на самом деле он выверял каждую ноту и модуляцию голоса, каждый нюанс интонации. Поэтому выдохся совершенно, дотла. Побрёл в общую гостиную и свалился на диван - слишком для него большой и неуютный. И почти сразу заснул.
Утром разбудила его возня Уилсона, шумно и с комментариями пытающегося перебраться с кровати в кресло.
- Помочь? - спросил он, появляясь в дверях спальни, и Уилсон так вздрогнул от неожиданности, что чуть не упал:
- Корвин! Какого чёрта? Я думал, вы ушли.
- Сё-Мин ушёл, а я остался.
- Я сказал  тебе что-нибудь интересное? - Корвин  услышал в его голосе острую настороженность, Уилсон словно пытался угадать, о чём мог проговориться под  гипнозом. Корвин сделал вид, что не услышал вопроса, и Уилсон не повторил его.

Давай, я кресло придержу, чтобы не отъезжало.
- Не надо, - заупрямился Уилсон. - Тут стопор есть. Я сам справляюсь.
Это выглядело, как почти болезненное самоутверждение в своей независимости, но он, действительно, справился - пересел в кресло, опустил небольшой, тоже никелированный, рычаг стопора, подмигнул Киру:
- Чай? Кофе? Приватный танец? Но сначала всё равно отолью.
Его приподнятость выглядела непривычной для него и нервной. Можно было понять.
- У тебя длительные ночные апноэ - знаешь? - спросил Корвин
- Знаю, -  кивнул Уилсон.
- А о том, что почти стопроцентно однажды умрёшь во сне?
- Тоже знаю, - спокойно кивнул он.
- И тебя это устраивает?
- А у меня есть варианты? - и, насвистывая, покрутил колёса к ванной.
- Вообще-то, - сказал ему в спину Корвин, - это лечится.
- Не в моём случае, - Уилсон остановился, но не повернул головы - оставался к Корвину спиной и затылком с примятыми подушкой полукольцами волос. - Опухоль что-то там повредила в симпатическом стволе. Меня смотрел ещё покойный Форман, а он, знаешь, был довольно хорошим неврологом. Сказал, что ничего не поделаешь - нарушена иннервация мягкого нёба, и чтобы я сказал спасибо, что не попёрхиваюсь, и уповал на чувствительность продолговатого мозга к хемостимуляции.
- И что ты?
Уилсон усмехнулся:
- Уповаю…
- Я же вижу, что ты боишься, - тихо сказал Корвин. - Смерть слишком долго играла с тобой в кошки-мышки и истощила тебя. Тебе нужно полечиться, Уилсон, не то ты плохо кончишь. Что скажешь?
- Давай об этом не сейчас, - попросил Уилсон. - Сейчас я хочу писать, а потом -кофе. И сегодня у меня встреча с Томашем и операция на мозге - этого лечения будет достаточно для одного дня.
Он крутнул колёса, направляясь к уборной, в которой. Корвин через приоткрытую дверь увидел писсуар, расположенный так низко, что и он сам, пожалуй, смог бы им воспользоваться. Видимо, после того, как Уилсона парализовало, приятели серьёзно перепланировали квартиру.
- Извини, - сказал Уилсон через плечо, заметив, что за ним наблюдают. - Я не хочу устраивать стриптиз, но, во-первых, дверь в эти помещения мы никогда не закрываем на замок - давняя традиция, после того, как Хаус поскользнулся на мокром кафеле, а мне потом пришлось ломать задвижку, а во-вторых, даже просто закрытая дверь мешает повернуться с креслом. Статус калеки добавляет некоторые условности даже к таким простым действиям, как посещение туалета. Так что ты лучше просто уйди… ну, хоть на кухню, что ли.
Корвин послушно отступил, успев увидеть, как Уилсон ухватился за поручень, закреплённый к стене, и приподнялся. Похоже, стоять кое-как он всё-таки мог.
Корвин задумчиво прошёл на кухню, проинспектировал буфет и холодильник в поисках чего-нибудь съестного, кроме маринованного лука, на завтрак, подождал немного, прислушиваясь к возне в туалете и ванной, наконец, включил кофемашину.
- Вообще-то мы ею редко пользуемся, - сообщил Уилсон, появляясь в дверях в самом живописном виде: свежевыбрит и с запахом одеколона, но мокрые волосы всё ещё всклокочены, ноги босы, и низ пока в одних трусах, хотя верх уже в рубашке с запонками и галстуке. - Хаус любит в джезве, с корицей и шоколадом - бездушный агрегат так не умеет. Отличный вариант, мог бы быть латте, но у Хауса аллергия на смородину, так что классики всё равно не выйдет, а отступление от стиля - дурной тон. Американо слабый, а эспрессо надоел.
- Круто выглядишь, - сказал Корвин восхищённо. - Что это у тебя на трусах? Никак динозаврики?
Уилсон чуть покраснел:
- С брюками сложнее справиться - брюки я надеваю лёжа или с помощью Хауса. Нужно, чтобы кто-то подержал.
- Причёсываешься тоже с помощью Хауса?
- Причёсываюсь я с помощью фена, но он в спальне.
- Ладно, - снисходительно позволил Кир, - иди пудри носик, в штаны я влезть тебе как-нибудь помогу, если, конечно, держать придётся штаны, а не тебя.
- Штаны-штаны, - успокоил Уилсон. - Мне просто нужно держаться двумя руками, чтобы во время этой процедуры не грохнуться, а третьей я пока не отрастил. И сегодня, похоже, держаться будет труднее, чем обычно.
Корвин заметил, что ноги его напряжены и непроизвольно подрагивают, а пальцы босых ступней спастически поджимаются.
- Нервничаешь? – подозрительно спросил он.
- Конечно, нервничаю. А ты как думал?
- Тогда, - сказал Корвин, - кофе я тебе не дам. Ты зелёный чай пьёшь? Или это Хаус?
- Хаус чай не любит. Пьёт только, когда приболеет - травяной. Ну, или если надо пустить пыль в глаза или охмурить кого-то. Послушай-ка, Корвин, хватит уже пялиться на моих динозавриков - ты же традиционной ориентации. Смотри, девятый час. Мы опаздываем.
И Кир молча кивнул, потому что было уже, действительно, поздно, а ещё потому, что он вдруг поймал себя на том, что разговаривает с Уилсоном вполне по-приятельски. Как с Чейзом. Как со своим земляком Кириллом Сёминым. С Уилсоном! По-приятельски! И ему это вполне органично.
- Ты не знаешь, - спросил он почти на серьёзе, - синоптики снега сегодня не обещали?

Утром оказалось, что им всем повезло больше, чем они рассчитывали: знаменитый нейрохирург Люк Томаш на полдня завис в юридической консультации в Нью-Йорке, и визит его в «Двадцать девятое февраля» вместе с операцией Уилсона автоматически перенёсся с вечера на утро следующего дня. Примечательно, что он сам позвонил и сообщил об этом Сё-Мину, рассыпавшись в самых изысканных извинениях за задержку.
- Видите, он сам заинтересован. Если не в вашей операции, - сказал Уилсону Кир Сё-Мин сразу после привычного уже утреннего короткого совещания, - то, уж точно, в клинике. Иначе извинялся бы не за опоздание, а за отмену визита. И это даже хорошо, что он задерживается - у нас, по крайней мере, будет время вас нормально подготовить. МРТ, биохимический тест, свёртывание, УЗИ сердца и предоперационную ангиографию - мы всё это успеем провести за сегодня до вечера.
Таким образом день Уилсона, остававшийся при этом ещё и рабочим днём, оказался плотно заполнен. Настолько плотно, что для его привычных рефлексий и минутки не нашлось. Сразу после окончания совещания он отправился на МРТ, и Венди прямо туда принесла ему на подпись бумаги по фармконтрактам. Обхода запланировано не было, но ему всё равно пришлось взглянуть на кое-кого из пациентов. В частности, на пришедшего на очередной осмотр Харта, у которого сохранялось неприятно повышенное давление. А поскольку это был как раз первый день применения новой фармацевтической схемы, следовало задуматься, не в ней ли дело, хотя, может быть, и в том, что Харт тревожился - за себя, за Орли, за их общую карьеру, да и вообще жизнь. Кроме того, Уилсон не мог знать, что его пациент чувствует по поводу смерти своей хоть и бывшей, но некогда почти жены. Леон не был похож на своего партнёра, склонного проговаривать проблемы и советоваться. Пожалуй, в этом он куда больше походил на Хауса, у которого на уме и душе могло быть всё, что угодно, наружу же не торчало почти ничего. Уилсон пошёл по лёгкому пути и, просто-добавив к назначениям успокоительное, оставил Леона на сутки под стационарным наблюдением.
Неутешительны были и данные по старику Малеру - кроме уже подтверждённого туберкулёза, непонятная и всё нарастающая анемия. Похоже, старик, умирал, а ребёнок, хоть и здоровый, нуждался в уходе и помещении в приёмную семью - содержать его в детском отделении до бесконечности было невозможно, тем более, как контактного по этому самому туберкулёзу. В «Двадцать девятом февраля» не было педиатра широкого профиля, не  было инфекциониста и, уж тем более, фтизиатра. Скрепя сердце, потому что признаваться в своей несостоятельности, как главного врача, терпеть не мог, Уилсон набрал телефон Кадди и попросил помощи: «Я бы сам разрулил, Лиза, ты понимаешь, но у меня операция завтра. Да нет, ерунда, тромболизис и, может быть, небольшая пластика, но на пару дней меня это выбьет из колеи, а ребёнок ждать не может. Он - метис, контактный по туберкулёзу, и вот-вот останется сиротой. Да, мать погибла. Отец неизвестен, а родственник, который заботился о нём, умирает у нас в реанимации, не совсем понятный. Хаус? Хаус уехал хоронить родных Орли, он будет только, в лучшем случае, завтра. Нет, мы, конечно, не можем прямо сейчас забрать его без согласия родственника окончательно, но на время его нужно куда-то перевести». Заручившись обещанием Кадди помочь, он немного успокоился хотя бы на этот счёт и поехал на УЗИ сердца и анализ системы свёртывания, сразу после которых пришлось участвовать в консилиуме по поводу замены поражённой остеосаркомой части бедренной кости аутентичным ребром. Уже ближе к вечеру поступил вызов на амбулаторную консультацию - интересную, довольно редкую опухоль, зашедшую не так далеко, чтобы ни попробовать удалить, а потом он снова заглянул к Харту. Харт спал - видимо, как раз под действием успокоительного, но давление по-прежнему не радовало - диастолическое держалось выше ста, к тому же, появились отёки. Уилсон отменил пару препаратов, заказал кровь на иммунные комплексы, назначил на завтра дополнительный диализ и - почувствовал себя выжатым лимоном.
- Может, стоит вас положить до завтра в палату? - предложил Сё-Мин, с тревогой вглядываясь в его осунувшееся лицо.
Уилсон покачал головой:
- Я не очень хорошо переношу обстановку больничной палаты. Так что предпочитаю не попадать туда без острой необходимости. А сейчас такой необходимости нет. Так что поеду спать домой. В конце концов, это недалеко отсюда.
То, что они с Хаусом жили фактически при больнице, продолжало служить предметом шуток коллег по поводу одержимости родной работой, злокачественного трудоголизма и в то же время «ф-фантастической» лени, заставившей их сократить путь из  дома на работу до минимума.
Вот и сейчас на его «недалеко отсюда» Сё-Мин вежливо улыбнулся и вызвался помочь с креслом.
Уилсон, правда, предвидел - и опасался этого, что в квартире его снова может охватить вчерашняя нервозность, если не сказать страх, но всё равно это было лучше, чем приглушенный люминесцентный свет и белая казённая мебель, тускло поблёскивающая никелированными частями. Он слишком много времени проводил в больничном интерьере по обеим его сторонам - видимо, наступило пресыщение. А от нервозности можно зажечь свет, включить телевизор, принять таблетку какого-нибудь мягкого транквилизатора и запить бурбоном. Вандализм, конечно, но Хаус так поступал неоднократно. Одной таблетки и одного бокала как раз хватит, чтобы вырубить его до утра, и не будет достаточно, чтобы помешать операции, уже назначенной Томашем по телефону на одиннадцать тридцать.

После укола обессилевший от переживаний Орли почти сразу заснул. Спал беспокойно, ворочаясь, всхлипывая и вскрикивая во сне, но спал. А вот Хаусу заснуть не удалось. Сначала разболелась нога, воздавая сторицей за свою безжалостную эксплуатацию в течение целого дня, потом надоедливо заныл висок, и, наконец, подкралось исподволь и вдруг тряхнуло за плечо, прогоняя даже намёк на сон, невнятное и беспричинное, но чрезвычайно властное беспокойство. Хаус, вздрогнув, распахнул глаза и, уставившись в темноту, почувствовал, что сердце колотится, как от внезапного испуга. Что-то произошло? Или должно произойти? Откуда эта застрявшая, как кость в горле, тревога? Он мысленно перебирал все события последних дней, выискивая зацепку, но она всё не находилась. Зато появилось ощущение - может, и ложное - что беспокойство это как-то связано с Уилсоном. Несколько минут он боролся с собой, мысленно издеваясь над своей мнительностью и придумывая своей тревоге обидные прозвища вроде «женщина в жестоком климаксе», но, наконец, понял, что этот спор с самим собой проигрывает, и потянулся к телефону. Ну, разумеется, а Принстона сейчас тоже была ночь, и не оставалось даже никаких сомнений в том, что его сейчас довольно грубо пошлют подальше, однако, под ложечкой сосало и сосало - где-то на интуитивном, подсознательном уровне у него зрела уверенность в том, что Уилсону плохо, что Уилсону срочно нужна его помощь.
Помедлив ещё несколько секунд, он решительно коснулся экрана - «быстрый вызов абонента под номером один».
В квартире в зоне «С» больницы «Двадцать девятое февраля» телефон задребезжал и стал подпрыгивать, поворачиваясь вокруг своей оси на прикроватной тумбочке. Это дребезжание было единственным звуком в комнате, потому что человек, лежащий на кровати на спине, в этот момент был технически мёртв. Его дыхание прекратилось, и сердцебиение тоже замерло. Хотя центр дыхательного автоматизма раздражала растущая концентрация углекислоты, вдоху мешала паретически слабая задняя часть заслонки мягкого нёба, плотно перекрывшая дыхательные пути. Так совпало, что и сердце, склонное иногда из-за многочисленных операций сбиваться с ритма, выбрало для очередной паузы именно этот момент, так что совершенно точно: человек был мёртв - он не дышал, сердце не билось, и пауза висела уже около семи секунд. Возможно, это состояние разрешилось бы от любого другого толчка или само собой, но так вышло, что решающим толчком послужил сигнал телефона. Раздражённый слуховой рецептор бросил импульс в спящий мозг, самую малость подтолкнув его к бодрствованию. Активировался, соответственно, и центр автоматизма, наконец, запустив достаточно высокую волну возбуждения к дыхательной мускулатуре. Отрицательное давление создало поток воздуха, преодолевший препятствие нёбной занавески, человек громко всхрапнул, лёгкие наполнились воздухом, грудная клетка расширилась и опала, слегка подтолкнув сердечную сумку. Сердце сократилось и снова поймало ритм. Человек, не открывая глаз, нашарил телефон и хрипло, ещё ничего не соображая спросонок, но уже с оттенком беспокойства спросил:
- Хаус, ты? Что-то случилось?
- Спишь? - совсем глупо спросил Хаус. Во-первых, он уже по голосу понял, что разбудил Уилсона, во-вторых, стоило ему услышать этот хриплый заспанный голос, как беспокойство тут же улетучилось, как воздух из проколотого воздушного шарика. «Нервы, - подумал Хаус. - Этот Голливуд меня доконает».
- Хаус… Что у тебя случилось?
Хаус прикрыл глаза. Облегчение, которое он чувствовал, вызывало чуть ли ни эйфорию, но чёрт его побери, если он мог понять, откуда это облегчение, и с чем было связано беспокойство.
- Мне не спится, - сказал он самым нахальным тоном, какой только смог сгенерировать. - Спой мне колыбельную, - и даже голову в плечи втянул, предвкушая, какими проклятьями сейчас разразится разбуженный среди ночи Уилсон.
А Уилсон вместо этого хмыкнул и вдруг в самом деле потихоньку, почти шёпотом, запел - всё ту же, про одинокое дерево у дороги, которое в преддверии зимы бросили ветреные птицы.
И Хаус прижал телефон щекой и лёг. Теперь ему сделалось совсем хорошо: к наступившему облегчению добавилось мягкое тепло и чувство восхитительного полного порядка во всём, что только может его касаться.
- Ты там как, в норме? - снова спросил Уилсон, покончив с припевом. - Как всё прошло? Как Орли?
- Расстроен… Нормально.
- Вы когда приедете?
- Завтра во второй половине дня, если ничего не помешает. Вроде тут делать уже нечего.
- Хорошо, - сказал Уилсон. Он не упомянул предстоящую операцию на мозге - подумал, что в качестве колыбельной такое известие Хаусу не подойдёт. Завтра днём можно будет ещё раз созвониться и поговорить об этом.
- Ты здорово устал? - спросил он. - Я знаю, тебя такие вещи утомляют.
Никогда раньше, до появления в их квартире бамбукового леса, он не спросил бы так. И никогда раньше Хаус не ответил бы:
- Да. Устал.
- Тогда постарайся всё-таки уснуть. Включи плеер…
Хаус усмехнулся:
-Представь себе, я забыл плеер в Принстоне.
- Жаль…
- Ничего…
Уилсон помолчал, в трубке только шелестело его дыхание.
- Я тебя разбудил, - сказал Хаус, тоном не извиняясь, но слегка сочувствуя.
- Ничего… - на этот раз ответил Уилсон.
- Ну, давай, спи дальше.
- Спокойной ночи, Хаус.
- Ага, - сказал Хаус и закончил вызов.
Уилсон повернулся на бок, немного полежал, отгоняя от себя беспокойство по поводу неурочного звонка, и стал засыпать. Хаус полежал, глядя в потолок ещё какое-то время, но вскоре уснул тоже. Он так и не смог понять, откуда взялся острый, почти панический приступ, заставивший его позвонить.

Утром, несмотря на введённое накануне снотворное, первым проснулся Орли. Его разбудил яркий красочный сон, в котором Минна и дети ехали в горящем автомобиле, и вроде бы это была съёмка, но автомобиль горел по-настоящему - оранжевое пламя с языками то алого, то сизо-голубого. Вот только он один видел, что огонь настоящий, и он кричал, чтобы прекратили, но озвучка не была предусмотрена, поэтому крик получался, как в немом кино - только разевание рта, без звука. И оборвался сон тоже по-киношному,  как рвётся в проекторе плёнка - на экране искры, полосы, перекошенные и резкие - и просто заливающий весь квадрат слепящий свет. Орли с колотящимся сердцем приподнялся на локте, и тут же острейшая пульсирующая головная боль опрокинула его обратно.
«Уж не удар ли меня хватил?», - равнодушно подумал он, но никаких особых изхменения в теле больше не почувствовал, да и боль, попульсировав, стала отступать. Тогда он сообразил, что по своей паникёрской привычке и в этот раз субъективно преувеличил свои страдания – никакого инсульта у него не  случилось – просто реакция на недосыпание, стресс и введённый снотворный препарат.
Он посмотрел на часы и увидел, что пытаться снова заснуть смысла уже не имеет – надо вставать.
Хаус спал, и его выражение лица заставило Орли задержаться над ним на некоторое время – такая восхитительная смесь безмятежности и беззащитности никак не вязалась с привычным ему Хаусом. Он лежал на боку, подложив ладонь под щёку, как ребёнок, тихо размеренно дыша, и лёгкая улыбка чуть трогала сухие обветренные губы. Будить было жалко, и Орли постарался оттянуть этот момент: поплёлся сначала в ванную умываться и чистить зубы; позвонил, чтобы принесли кофе: оделся, поморщившись, потому что счёл необходимым выдержать траурную тему, а тёмные и блёклые цвета не любил, устыдился таких мыслей и снова подумал о Минне и ребятах, опять всплакнув по этому поводу. А Хаус всё спал и улыбался во сне. Больше ждать было нельзя, чтобы не опоздать на заботливо забронированный Георгисом рейс.
- Хаус, - позвал Орли, деликатно постучав пальцем по плечу спящего.
Хаус глубоко вздохнул, как обычно вздыхают просыпающиеся, и - словно рябь пробежала - его лицо утратило так восхитившее Орли расслабленное выражение, обретя привычную угрюмость. Он протянул руку к брошенным тут же на пол джинсам и сосредоточенно принялся обшаривать карманы, пока, наконец, под рукой сухо не брякнуло.
- Обезболивающее? – понимающе спросил Орли.
- Кеторолак. Лучше бы что-то посильнее.
- Болит нога, да?
Хаус отчётливо скрипнул зубами, и Орли почувствовал, что если спросит что-то ещё в таком духе, получит короткую, но сильную отповедь. Поэтому он замолчал и стал складывать вещи в сумку.
Хаус личной гигиеной не озаботился – только лицо сполоснул. Он не любил гостиничные номера, где в душе скользко  и ничего не приспособлено для его хромой ноги, где нейтральный запах равнодушной отдушки и стерилизованного белья чуть оттенён ноткой хлорной извести или другого средства на её основе, где одноразовые зубные щётки гадкого качества и такой формы, что в рот их засунуть можно только с целью допроса с пристрастием. Кинул в рот кубик жвачки вместо этого, и взъерошенные волосы пригладил пятернёй.
- Не забудьте свой телефон, - предупредил из комнаты Орли. – Он почему-то под кроватью.
Хаус вспомнил ночной звонок Уилсону и ещё раз изумился про себя – что это на него нашло? Телефон из-под кровати выудил, сунул в карман.
- Ближайший до Нью-Арка, - сказал Орли виновато, как будто неудобное расписание рейсов было на его совести. – Оттуда опять автомобилем. Только на этот раз я поведу.
Хаус кивнул. Он чувствовал себя неловко всю эту поездку, как, собственно, и в свои рождественские каникулы в Ванкувере – в те часы, вовсяком случае,когда ему приходилось сталкиваться с тем, что он про себя именовал не иначе, как «проклятый Голливуд».  Все члены съёмочной группы «Билдинга» казались ему неискренними. Притворщиками с утрированными эмоциями и нарочитыми, вычитанными откуда-то фразами. Это раздражало. И тем больше раздражало, чем больше он подмечал подобные черты и в Орли. Орли тоже тащил в жизнь слишком много своего актёрства - в его словах, движениях, эмоциях всё время, хоть и не слишком заметно, сквозила нарочитость, игра. Это было ему органично, и он, наверное, действительно, по-другому не умел, но для Хауса такая игра отдавала ложью. В то же время, он не мог просто пренебречь Орли, оттолкнуть его, как сделал бы, заподозрив тухлятину в любом другом. Может быть, потому, что тухлятина Орли тухлятиной в полном смысле слова не была. При всём своём актёрстве Орли, во-первых, вживался в роль до стигм, а во-вторых, даже из-под гротеска и притворства роли в нём постоянно проглядывало что-то очень настоящее, и не просто настоящее – обнажённое, притом ещё и близкое, узнаваемое, притягательное. Ну, и потом, он, действительно, похоже, не умел по-другому.
А вот читать мысли, кажется, умел. Потому что за кофе, глядя припухшими от вчерашних  слёз глазами прямо в глаза Хаусу, спросил:
- Думаете, что напрасно поехали со мной? Хотели поддержать в трудную минуту, а вместо этого почувствовали себя зрителем на представлении ряженых?
Хаус от такого точного попадания чуть кофе не поперхнулся, а Орли покачал головой и заговорил негромко, глядя в сторону:
- Вот какой же вы недоверчивый тип, Хаус. Вы даже в боль не можете поверить, если это не ваша нога.
-Вместо ответа, Хаус поставил кофейную чашку на стол, вдруг перекосил лицо, схватился за ногу и рыдающе взвыл:
- О-о, как же мне больно! Господь всемогущий, я не в состоянии  терпеть! Чем, чем облегчить мне мои страдания? За что я так терзаюсь и мучаюсь, Господи?! – и уже нормальным голосом спросил. – А вы вот так поверили бы?
Орли, в каком душевном состоянии ни пребывал, не удержался – фыркнул:
- Да уж, кастинг вы бы не прошли. Но, и однако… разве оттого, что вы изобразили сейчас тут вашу клоунаду, ваша нога стала меньше болеть? Вы спросили меня позавчера, кажется, почему я в вас бросил табуреткой…?
- Не начинайте, - поморщился Хаус. – Я уже спросил, и вы уже ответили.
- Хаус… - лёгкое замешательство и именно так произнесённое его имя вдруг снова напомнило о Уилсоне, но Орли продолжал, несколько затруднённо подыскивая слова – тоже нередкая беда актёров. – Вы неправильно поняли, и продолжаете неправильно всё понимать, Хаус. У нас – лицедеев – проблема, если это можно так назвать, с выражением эмоций, а не с самими эмоциями. И даже если вам кажется, что мои товарищи просто… ну, скажем, кривляются – подходящее слово? – то на самом деле это не так. И в отношении меня не так. Я швырнул в вас табуреткой, потому что ваши слова показались мне… глумлением, издевательством, и такое яркое проявление гнева было… правильно для этой эмоции. Конечно, будь я хоть чуть трезвее, я сообразил бы, насколько опасно такое проявление, и какая беда могла бы случиться. И потом, когда недоразумение выяснилось, я испытал облегчение, для выражения которого мне тоже подошла, может быть, не слишком уместная восторженность. Я ведь видел, что вы разочарованы – я не умею естественно выражать эмоции, но я не слепой. Вы решили, что я притворяюсь, да? На самом деле я растерялся. Мне хотелось извиниться, я ужаснулся тому, что не просто едва не убил вас, но и сделал бы это вообще без всякой вашей вины. Ну, вот… И то, что было вчера… Я не знаю, как я вёл себя – наверное, снова это было до тошноты театрально, и слёзы эти, и всё… Хаус, мне, правда, ужасно плохо. Мне никогда в жизни не было так плохо – даже в психушке, а ведь я тогда почти с собой покончил. Я не знаю, зачем вам это говорю – мне почему-то важно, чтобы вы… не подозревали меня во лжи. Я сейчас ещё кое-что скажу – пусть вы в искренность моих слов тоже не поверите, но я просто хочу, чтобы вы это услышали… Вы – очень хороший человек, Хаус. Вы, в отличие от меня, совершенно настоящий. Вот доктор Уилсон в инвалидном кресле, и всё такое, а я ему завидую… Вы его любите. И это именно ваша любовь держит его на плаву. Это – счастье, Хаус, такое счастье, которого мы даже не замечаем иногда, и только когда что-то обрывается вот так, как у меня оборвалось… - он судорожно вздохнул прерывисто, как будто вдох карабкался в него по лестнице.
- Перестаньте, - едва выдавил из себя Хаус. – Ну, зачем вы всегда нарочно  расковыриваете себе душу?
И Орли натянутыми своими нервами уловил, что «вы» здесь было во множественном числе. Он печально улыбнулся:
- А зачем хирург вскрывает гнойник? Чтобы вытек гной, и стало легче.
- По-моему, не становится…
- Становится… Правда, не всегда и ненадолго… Хаус, Леон тоже умрёт? – вдруг спросил он очень остро и резко, как кольнул.
Хаус отвёл глаза:
- Все умрут… Орли, если мы не поторопимся, самолёт без нас улетит.
Он чувствовал досаду и почти страдание. Этот разговор был именно тем, что всегда больше всего мучило и раздражало его. Но ведь это не его жену и не его детей вчера оставили на кладбище – приходилось терпеть. В конце концов, разве не за этим он вызвался сопровождать в поездке Орли? Но как же он всё-таки похож в этом на Уилсона – практически вариант Уилсона, не закалённого в словесных баталиях ядовитой слюной и острым языком Хауса. И – ах, да – ещё его любовью.

В аэропорту пришлось зависнуть – рейс задерживался из-за сильнейшей грозы над Нью-Арком. Хаус нервничал, опять не вполне понимая, почему. А Орли, выслушав дежурные извинения хриплоголосого динамика, вздохнул, сходил и принёс из буфета два кофе в пластиковых стаканчиках и  пончики с повидлом:
- Вот. Бог знает, на сколько мы здесь застряли, а вы толком не позавтракали. С клубничным, правильно?
Сам он, кажется, совсем потерял аппетит. Вообще, переменился за эти три дня – осунулся, поблек, высох, даже волосы словно бы поседели, а пронзительная голубизна глаз сделалась сумеречней и ярче, как будто сгустилась. В серой рубашке и чёрном костюме он выглядел старше, чем обычно, старше Хауса.
- Только сейчас я до конца осознал, что они умерли, - сказал он, катая в пальцах свой стаканчик. – И то, что теперь у меня больше ничего не осталось на свете, кроме работы и дружбы Леона. А если Леон… если ему не станет лучше, это будет означать конец и того, и другого. Пока не знаю, смогу ли я это пережить.
«Всё, что у меня есть - работа и эта ненормальная дружба с тобой», - эхом откликнулось где-то в подсознании. И ещё другое: «Пока не знаю, как буду жить без тебя».
- Я сделаю всё, чтобы он не умер, - сумрачно пообещал Хаус. – Но не потому, что вы попросили… Только это всё ложь, Орли. Говорят: «Я не смогу жить», а уже через какие-нибудь полгода заполняют налоговую декларацию и выбирают, с какой начинкой взять кексы.
- Ну… да… - растерянно согласился Орли, но тут же добавил: - Кроме тех, кто, действительно, не смог.
-Таких я знаю только собак, - усмехнулся Хаус.
Орли тоже скривил губы в подобие усмешки.
- Я слышал, - проговорил он, обращаясь, по всей видимости, к своему кофе, - что когда у Уилсона встало сердце во время операции на средостении, вы чуть с ума не сошли. А когда пришло известие о вашей собственной смерти, с ума сошла Лиза Кадди. Так что вы напрасно растрачиваете свой цинизм — жизнь вам возражает на вашем же собственном примере.
Хаус незаметно поёжился от неприятных воспоминаний. Но всё же ответил:
- Это не цинизм, а трезвый взгляд на вещи. Инстинкт самосохранения  - мощная защита от вымирания вида, он обусловлен природой. Если бы смерть вызывала такую цепную реакцию, о которой вы говорите, Земля бы обезлюдела в считанные часы. Представляете себе, сколько смертей происходит каждую минуту по всему миру? Это была бы геометрическая прогрессия – слышали о таких взлетающих графиках?
- Люди умирают не потому, что теряют кого-то, а, как правило, потому, что терять больше некого. И нечего, - сказал Орли. – И сначала появляется чувство отсутствия жизни.
- Апатия, - подсказал Хаус. – Это называется апатия. Болезненное явление, не всегда отражающее действительность. Очень субъективное. И зиждется, между прочим, на ложном  посыле о несправедливости вселенной.
- Ложном? То есть, по-вашему, вселенная справедлива? – удивился Орли.
- Всё в ней – бесконечная и разветвлённая цепь причин и следствий. Так что да, пожалуй, скорее справедлива. Но безвольна, и вот тут мы коренным образом расходимся с богомольцами, пытающимися уговорить причины не быть причинами, а следствия – следствиями. Всё, что мы получаем, мы, так или иначе, сами себе привозим.
- Значит, - снова усмехнулся Орли, - Минну и ребят в какой-то мере я сам и убил?
- Не так примитивно. Но да. Только это нормально, так что не загоняйтесь. Если бы кто-то мог отследить всё многообразие причинно-следственных связей, то к нему обращаться следовало бы «Отче наш». А мы все просто стараемся просчитать самое очевидное, да и то… Ну, и второй слой – шестое чувство, интуиция, когда мы что-то просчитываем, но сознательно не ухватываем, оставляем под спудом.
- И сны?
- Сны – в первую очередь, - серьёзно кивнул Хаус.
Орли задумался, вспоминая свой сон и свой странный немой крик во сне. Имело ли это отношение к гибели его семьи или следовало трактовать сон шире? Может быть, речь шла о том, что он слишком часто удерживает в себе то, что стоило бы выплеснуть, и спохватывается только тогда, когда непоправимое уже произошло, и поделать ничего нельзя? Снова пришёл на ум Леон. В конце концов, сколько можно врать самому себе? Ни жизнь с Минной, ни роман с Рубинштейн, ни судорожная предсвадебная лихорадка с Кадди не дали ему ни малейшего удовлетворения, ни тени спокойствия. Лихорадочная страсть, опасения, болезненная уязвлённость. И что в итоге? Разрыв. Попытка самоубийства. Дети, которых он практически не видел, а теперь и не увидит. Разочарованная, навсегда захолодевшая в своём цинизме Лайза. Слава богу, что хватило ума остановиться и не ломать жизнь хотя бы Кадди. В то же время, стоит ему представить себе рядом Леона, и мир обретает восхитительный устойчивый порядок. Может, пора уже перестать лгать себе и признать очевидное? Он не способен к нормальной семейной жизни – вот и всё. Ему нужна дружба и – отдельно – секс – то есть именно то, за что он упрекал Харта и чуть не рассорился с ним окончательно. Он покосился на Хауса. Хаус поставил пустой стаканчик из-под кофе рядом с собой и теперь вертел в руках телефон, как человек, который хочет позвонить, но отчего-то этого не делает.
- Хаус, вам когда-нибудь снилось, что вы пытаетесь кричать, но вас никто не слышит? – неожиданно  даже для себя спросил он.
Хаус повернулся и внимательно посмотрел на него.
- Почему сразу «снилось»? – насмешливо спросил он. – Я наяву девяносто  процентов времени только этим и занят, - и убрал телефон в карман, так и не позвонив.

- Значит так, - Корвин был предельно сосредоточен, и как всегда в таких случаях, выглядел немного комично. – Под местным обезболиванием мы вскрываем череп и производим некрэктомию и извлечение тромба с одновременным тромболизисом.
Немногословный Томаш кивнул.
- При таком одновременном подходе тромб должен выскользнуть, как по маслу, если, конечно, не организовался к сосудистой стенке, - заметил Кир Сё-Мин.
- А если организовался?
- Пойдём остро.
- Значит, тогда мы делаем реканализацию и ставим стент?
- Конечно, это не радикальный метод, - снова вставил Сё-Мин, - но лет пять он проработает. А о большем нам, при прочих условиях, и мечтать нечего. Дай бог, если он хоть эти пять лет активно проживёт.
- Так просто не скажешь, - вмешался Чейз – он налаживал аппаратуру для ангиографии. – Сначала ему обещали пять месяцев, потом пять лет. Мне кажется, мы должны допускать и более отдалённую перспективу.
-Ну, хорошо, перспективу, да. А если закровит? Если порвём стенку? У него низкая свёртываемость из-за антитромботиков, а сейчас с этим уже ничего не поделаешь. Угрожаемость по ДВС – синдрому. ТЭЛА в анамнезе, да и наш с вами тромб имеет не слишком хорошую кредитную историю, - пошутил Сё-Мин - Но я вам всё это уже говорил, доктор Томаш, и вас, насколько я помню, это всё не остановило.
Томаш не ответил – он ещё раз просматривал сканограммы Уилсона.
- Мы имеем дело с крупным калибром, будем тампонировать гемостатиком временно и молиться, - решил Корвин. – Ну, план примерно понятен. Подаём?
- Жаль, что так много времени прошло,- сказал Томаш. – Сделай мы это сразу, паралича можно бы было избежать.
- Сразу его состояние не позволяло ничего делать. Я же вам это тоже говорил: эмболия была множественной, часть тромбов осела в почечных артериях.
- Хаус всегда говорит, что тем, без чего можно жить, приходится пренебречь, - вспомнил Чейз. – Бог, он говорит, толковый автомеханик, только это как со сборкой автомобиля: лишние детали остаются, а  он всё равно ездит.
- Порядочный циник ваш доктор Хаус, – заметил Томаш. – Давайте мыться, коллеги.

Пациента во всех операционных мира «подают», как жареного поросёнка или пекинскую утку к столу. И первый хирург чувствует себя главным дегустатором – удастся ли прожевать эту рыбу фугу и не умереть. Вернее, прожевать и не убить рыбу. И разделывает он её, как на светском приёме – ножиком и вилочкой, хотя, конечно, «фи, рыбу-ножом!».
Операция на черепе позволяет больному оставаться пристойно одетым – стерильная пижама, только к груди должен быть беспрепятственный доступ на случай кардиореанимации.
Томаш уже стерилен и заскучал, потому что Корвин всех задерживает, ругаясь с санитаром – его не устраивает подставка под ноги: недостаточно устойчивая. Чейз готовит сверло и обещает Уилсону, что волосы отрастут очень скоро:
- Они у тебя быстро растут, ещё кудрявее станешь.
Уилсона трясёт. Его всегда трясёт перед очередной операцией. Ему сделали премедикацию, но она не должна мешать ясности сознания, а чтобы успокоиться и перестать дрожать, этого недостаточно.
- Уилсон, - зовёт Сё-Мин. – Смотри, какая у меня шапочка.
Его хирургический стерильный колпак зелёного цвета с красными бабочками. Уилсон улыбается. Но тут Дженнер начинает обезболивать кожу головы, и улыбка Уилсона рвётся, как подмокшая промокашка.
- Будет палёным пахнуть – не пугайся, - предупреждает Сабини. – Когда кость сверлят, запах всегда мерзкий, но сжечь тебя мы Чейзу не дадим.
- Монитор в рабочем режиме, - говорит Чейз. – Можно начинать?
- Поспи пару минут, Джеймс, - мягко улыбается Сабини. – Мы тебя разбудим, когда понадобишься. Давай, пару вдохов, - к его лицу плотно прижимается резиновая маска. - Доктор Чейз, можно.
«Знаменитая колыбельная Сабини, - думает Уилсон, путаясь в белом с сиреневыми и голубыми промельками хирургических костюмов коллег тумане. – Он один умеет так виртуозно провести больного через операцию, погружая в наркоз и приподнимая до полусознания так и тогда, как и когда это надо. Официально вроде бы командует бригадой Дженнер, но реально штурвал вруках у Сабини. А Дженнер скоро уйдёт – не станет путаться у молодого коллеги под ногами. Кадди обещала его взять – у неё ещё три операционных открываются для пластики. И переманивает Тауба, но он держится. Так и ведут они эту уже немного надоевшую игру-соперничество между «ПП» и «Двадцать девятым», «Альма Матер» и филиалом – Хаусом и Кадди. Жаль, что Хауса нет, с ним спокойнее. Хотя, всё будет хорошо, вон каким представительным составом они решили его пластать».
Голова болит сильной ноющей болью, как будто в неё заколачивают тупые гвозди. Резкий приступ тошноты – он рефлекторно пытается повернуть голову, но её не пускает крепление.
- Не-не-не! – поспешно останавливает Сабини, придерживая рукой в перчатке за лоб. – Ты что, забыл, что мы тут делаем? Чейз почти в мозгу у тебя, а ты головой вертишь.
Они сейчас обращаются с ним совсем не как с главврачом – снисходительно, немного свысока, хоть и по доброму, и никаким учебникам деонтологии этого не переломить: пациент на столе зависит от своих операторов, а для них он –материал, глина, которую, конечно, избави боже попортить, которая мыслит, разговаривает, отчаянно боится, хотя и старается это скрыть, которая смотрит на них, как на временных заместителей господа Бога, а это обязывает, знаете ли, но всё равно глина.
Уилсон хочет сказать, что его тошнит, но не может - слишком тяжело даётся каждый вдох. Однако, Сабини догадывается без слов.
- У тебя желудок пустой, а у меня отсос наготове. Не шевели головой.
- Больно…
- Сверлить голову – больно. Не знал? Как только давление упадёт, сразу станет легче.
Тот запах, о котором его предупреждали – запах палёной кости. Сверло охлаждается маслом, которое подаётся на него при нажатии. Масло стерильно, но всёравно кость греется и воняет. Его рвёт. Насос с хлюпаньем всасывает слизь.
- Всё-всё. – говорит Сабини. – Самое неприятное позади. Как ты?
- Лучше.
Он странно себя чувствует: находиться во время операции в сознании необычно и странно, но иначе нельзя – ему будут удалять детрит вокруг тромба. И нужно контролировать достаточно тонкие функции мозга, чтобы не повредить лишнего. Опухоли тоже оперируют под контролем сознания. Он это знает. Он присутствовал в операционной, когда это делали, он даже немножко командовал нейрохирургами. Но лежать в сознании с открытым черепом, когда мозг, который, вроде бы не имеет нервных окончаний, тем не менее, чувствует свою открытость и уязвимость, как, может быть, холод, не смотря на то, что он доверяет им – всем им – очень страшно. Может быть, страшно только ему, и, может быть, это опять его вечные рефлексии, но он напряжённо прислушивается к скупым репликам переговаривающихся между собой Томаша, Корвина, Сё-Мина и Чейза.
- Сюда физраствор – не вижу.
- Ага, вот видите, здесь расширение. Я вижу некроз – даже меньше, чем казалось.
-Я думаю, можно наглухо – коллатерали хорошо развиты.
- Нет, коллега Чейз сейчас пойдёт из подключичной, а вы следите по монитору. Может быть, не раскрошится, и сможем так вывести?
- А если сначала…
- Нет, мы так ещё немного ткани выиграем. Экономнее получится.
- Ну, я пошёл, - говорит Чейз так, как будто собрался и впрямь куда-то отправиться по важному делу.
Чейз – отличный эндоскопист, круче только Хаус с его длинными музыкальными пальцами и фантастической чуйкой. Но зато у Чейза зрение лучше, чем у Хауса, уже вовсю страдающего пресбиопией. У Уилсона она тоже есть, но ему это, скорее, на пользу - пресбиопия перекрыла его врождённую близорукость. Впрочем, он и по поводу неё очков никогда не носил – с детства отравленный и ими, и дразнилками по поводу. А линзы не подошли – чувствительная роговица – и Уилсон привык немного щуриться, вглядываясь в мелкий текст или в неявные мотивы поступков того же Хауса – всё равно.
Почему он всё время думает о Хаусе? Речь шла о зрении Чейза. Но сейчас – он это знает - всё равно картинка продвижения по сосудам зонда идёт на экран монитора. Сознание Уилсона сейчас хрупкое. Он пригружен. Но он не глухой и слышит всё, что происходит в операционной. Только не видит, потому что зрачки уходят куда-то под веки, и зрительный анализатор транслирует ему образы, ничего общего с операционной не имеющие.
- Медленнее, - говорит Сабини. Это команда второй ассистентке, медсестре, чтобы снизила частоту капель в дозаторе. Действительно, всё, что касается анестезии, сегодня делает он. Дженнер не вмешивается. – Медленнее, он должен быть в сознании.
- Даю лидазу, - вполголоса говорит Чейз.
- Прижми, Кирюша, прижми там у себя – сейчас полетит, - это Корвин. Он говорит по-английски, только «Кирюша» произносит с чудным, развалисто-рыкающим русским акцентом
Уилсон слышит по голосам, что Томаш пока что близко не подходит, чтобы не толкаться у вскрытого черепа и не  мешать начальному этапу операции. Его работа – главная работа - впереди.
- Если там вообще есть чему… - начинает Чейз и тут же перебивает сам себя. – Есть подвижность.
- Вот эту стенку не порвать бы, - озабоченно говорит Томаш, глядя, судя по всему, на  монитор.
Уилсон вдруг отчётливо понимает, что одно неловкое движение Чейза сейчас может стоить прорыва кровотечения в желудочек мозга, а это – верная смерть.
- Кажется, зацепил, – неуверенно говорит Чейз. – Сейчас попробую низвести. Если он вообще способен полностью отделиться…
- Думаю, да, - напряжённо говорит Томаш. – Только, ради бога, как можно плавнее. Вот-вот-вот, вот так, как будто это…
-Сосуд! – не вскрикивает, но довольно резко говорит Корвин. И Сё-Мин тутже откликается.
- Держу-держу. Прижал.
Характерное короткое шипение коагулятора.
- Чувствую себя Ганнибалом Лектером, - замечает вслух Корвин. – Без зазрения совести поджариваю человеческие мозги.
Уилсон чувствует непроизвольное сокращение мышц, его нога дёргается. Он знает, что этого достаточно, чтобы Сабини добавил миорелаксант.
Чейз больше ничего не говорит, даже, кажется, не дышит. Его движения точны и плавны, как у танцора над пропастью.
Корвин сопит носом – это громко и смешно, но никто даже не улыбается – все напряжённо ждут, когда Чейз выведет свой зонд вместе с тромботическими массами. Тогда сосуды ещё раз промоют – на этот раз без зонда, просто из тонкой иглы шприца – и можно будет оценить возможности восстановления ишемизированной мозговой ткани пограничной с некрозом локализации.
- Есть, - наконец, говорит Чейз. – Основную массу я вывел, там пристеночно ещё много всего осталось. Нужно вернуться и домыть – он говорил о внутренней выстилке сосудов Уилсона, как о недомытом линолеуме в зоне «А», которую всегда осталяли «на потом».
- Не нужно возвращаться, лишняя травматизация. Мы сделаем это снаружи через прокол, когда закончим, - слышит Уилсон голос Томаша и понимает, что они поменялись с Чейзом местами.
- Кюретку, - отрывисто требует Томаш у операционной сестры.
Мозг, действительно, лишён нервных окончаний – его можно резать, поджаривать, вычерпывать ложечкой – пациент будет только улыбаться, всё шире и шире.
Чейз и Сабини переходят туда, откуда Уилсону их хорошо видно, а им отчётливо  видно выражение его лица. Теперь медикаментозным обеспечением занимается Дженнер, Томаш оперирует, а Сё-Мин и Корвин – ассистенты, и трудно переоценить детские пальцы Корвина с совершенно недетской силой в них. Часть вещества мозга, так долго лишённая питания из-за застрявшего в просвете тромба, выглядит безжизненной, она поддерживает патологический процесс, постепенно расплавляясь и замещаясь соединительной тканью. Всё это  сопровождается воспалением и отёком прилежащей ткани. Томаш хочет убрать некроз, чтобы уменьшить давление на сохранные нейроны – тогда, возможно, они не только  восстановят свои функции, но и возьмут на себя часть утраченных погибшими клетками – у человеческого мозга есть такое свойство. Но это ювелирная работа, потому что точная граница расплывчата, а убирать некроз «в пределах здоровых тканей» - кощунство, когда речь идёт о человеческом мозге, где надо сохранить как можно больше. Именно поэтому пациент должен оставаться во время такой операции в сознании, чтобы малейшие изменения деятельности мозга моментально были зафиксированы – оператор постоянно сверяется с ними, определяя вышеупомянутую границу. И как ни нехорошо человеку, с чьей головы срезали темя, как крышку с консервной банки, он не может быть оставлен в покое, пока кюретаж не закончится. Разработаны десятки тестов для каждой области операции, и выполнение этих тестов обязательно, если оператор не хочет получить на выходе мычащий слюнявый полуовощ.
- Основной очаг в зоне синхронизации двигательных актов, как и предполагалось по снимкам, -  говорит Томаш. – Заинтересовано и ядро Льюиса. Но я вижу ещё пару проблем – в зоне Вернике и глубже. Как будто очаговая диссеминация. Я бы взял гистологию интраоперационно.
- Коллега, наш пациент – онколог, и он в сознании, - тихо говорит Сё-Мин.
- Это не метастазы рака. Была множественная эмболия, по принципу метеоритного дождя, - в полный голос заявляет Чейз.
– Точечные некрозы и следовало ожидать, - Сё-Мин по-прежнему не повышает голос. - То, что Чейз сейчас извлёк зондом – просто большой кусок пирога, крошки которого его макрофаги ещё доедают. Но была слабая положительная динамика, из за чего, собственно, мы и обратились к вам. Поражения множественные, но выпадение функций вполне конкретное. Я уже вам говорил, что паралича, как такового нет – скорее, спастический парапарез с элементами гемибализма. И, возможно, заинтересована эмоциональная сфера.
- Ещё мы в лимб не лазили, - фыркет Корвин.
- Но не могло же совсем не быть дефицитарной симптоматики. Распознавание речи?
- Если только на тестовом уровне, на бытовом – однозначно нет.
- Да он главврач у нас – о чём  вы говорите, - пожимает плечами Чейз.
- Странно. Потому что здесь просто должны были быть проблемы.
- Он левша, - напоминает Сё-Мин.
- Да, конечно, возможно, это и объясняет… Хорошо, ладно, давайте начинать - я постараюсь не задеть лишнего и убрать всё, что можно убрать. Отведите полушарие максимально.
- Тупые крючки, - просит Сё-Мин, обращаясь к операционной сестре.
- Уилсон, говори со мной, - Сабини щёлкает пальцами, чтобы вернее привлечь его внимание.- Ответь, ты сейчас слышишь, понимаешь, что я говорю?
- Да.
- Прочитай вот это, - просит Чейз, показывая ему табличку.
На табличке написано слово, которое кажется ему иностранным – например , испанским, но он знает, что когда-то уже видел это слово, учил, может быть, даже использовал, когда говорил… о чём? Об охоте? Об утках? О запахе дыма?
- Костёр, - говорит он.
- Очень медленно. Я думаю, отёк всё равно нарастает.
- Да, я понял, - это Дженнер. – Сейчас поправлю.
Теперь уже Сабини командует, а он подчиняется. Томаш просит лоток со стеклами:
- Это в лабораторию – пусть посмотрят прямо сейчас.
Уилсон знает, что препарат будет смотреть Билдинг. Он не доверяет Билдингу – у Билдинга нет опыта и плохой глаз, но для него это был чуть ли ни единственный выход, чтобы остаться в больнице не на последних ролях, и Уилсон сам протежировал ему. А теперь Билдинг будет делать гистологическое заключение по его собственному  материалу интероперационно. И за плечом у него не будет второго Уилсона, чтобы поддержать и проверить. Хаус прав. Ни одно доброе дело не остаётся без наказания, и мы это сами себе привозим. Только странно. Почему он опять думает о Хаусе? Речь ведь шла о гистологии…
- Что здесь написано, Уилсон? Джеймс, ты слышишь? Джим!
Они залезли к нему в мозги, копаются в его мозгах руками в резиновых перчатках, перепачканных его кровью и его ликвором, да ещё раздражаются, если он не сразу отвечает.
- Здесь написано «восхождение».
- Что это слово значит? Как ты его понимаешь?
Он изо всех сил пытается сосредоточиться, подыскивая толкование. Слова ускользают. Они стали, как намыленные – вырываются, падают на кафельный пол, улетают в поддон душевой кабинки.
- Движение вверх.
- В норме, - говорит Сабини, засекая время по секундомеру со скачущими десятыми долями секунд.

Свет гаснет внезапно. Гаснут не только яркие бестеневые лампы, меркнут мониторы приборов и заходятся громким пронзительным разнобойным писком их аккумуляторы бесперебойного питания.
- Генератор, - голос Томаша немного напряжён. – Почему не сработал запасной генератор? У вас же должен быть запасной генератор? Я не вижу.
Чейз, уже частично расстерилизованный из-за тестовых картинок, толкает дверь плечом - вкоридоре слышен его раздражённый голос. Лампы снова вспыхивают.
- Ну, слава богу, продолжаем, - говорит Томаш с облегчением.
- Господи! Дозатор! – спохватывается Дженнер.
Перед глазами Уилсона снова появляется листок с буквами. На этот раз ему удаётся прочесть сразу, и слабая улыбка трогает его губы:
- Бабочка…
- Мы все рабы индустрии высоких технологий, - назидательно  говорит Корвин, держа крючок одной рукой, а второй пытаясь с помощью тупфера сушить для Томаша операционное поле..- Во время первой мировой войны…
Он не успевает договорить – в операционную возвращается Чейз.
- С электричеством ничего не случилось, - говорит он с лицом непроницаемым, как уиндейца. – Кто-то повернул верхний рубильник и обесточил операционную

В аэропорту опять вышла заминка – не сразу смогли разыскать свой автомобиль – вернее, автомобиль Орли, оставленный на подземной парковке. Какая-то у них возникла там путаница с местами, и парень с явными признаками трисомии по двадцать первой хромосоме на лице долго копался в компьютере, а потом звонил по телефону и пытался обуздать свои дефекты речи, излагая невидимому собеседнику проблему.
Орли нервничал. Потому что Харт не брал телефон. Уилсон тоже не брал телефон, но нервничает по этому поводу Хаус или нет, видно не было. Он попытался позвонить дважды и убрал телефон во внутренний карман пиджака, не делая больше никаких попыток связаться, с кем бы то ни было. И Орли, который хотел было попросить его позвонить кому-нибудь из персонала по поводу Леона, промолчал. Он вообще чувствовал огромную усталость, переходящую в апатию. Последние события подкосили и поломали его, и если бы не беспокойство о Харте, он даже не стал бы сейчас возвращаться в Принстон, а снял бы номер в гостинице и лежал в нём в позе эмбриона сутки, двое, трое – сколько понадобиться, пока инстинкт самосохранения не выдернет его на поиски пищи.
Поэтому всё делал Хаус – ругался с дауном на парковке, платил за бензин, покупал кофе – уже, наверное, десятый по счёту стаканчик. И Хаус же сел за руль.
- Давайте, я… - слабо вякнул Орли. – Мы же договаривались…
Хаус посмотрел на него в упор, открыл, было, рот, но передумал и просто сказал:
- Нет. Садитесь на пассажирское.
Хаус соврал Уилсону, что машина Орли на ручном управлении – обыкновенная механика – педали приходилось нажимать ногой, и он еле справлялся. Боль в ноге опасно приблизилась к той границе, за которой она становится неуправляемой, бедро сковывает судорога, и он с ощеренными зубами и зажмуренными глазами катается по больничной кушетке, дивану, а то и по полу, почти теряя сознание, до тех пор, пока его личный «анальгезис-сомелье» не вмешается со своим чудодейственным внутривенным коктейлем с убойным побочным действием. Почему он всегда и вздыхает, вводя его. И - до следующего раза.
«Если меня скрутит за рулём, - озабоченно думал Хаус, прикусывая губы каждый раз, когда приходилось прибавлять скорость, - мы влетим в какой-нибудь придорожный столб. Но Орли сейчас пускать за руль нельзя. С ним мы точно влетим в столб». Он спешил поскорее добраться до дома – до «Двадцать девятого февраля», где сможет сначала отругать Уилсона за где-то забытый телефон, а потом получить по вене свой коктейль, потому что Уилсону о боли можно не говорить -  он почувствует, поймёт. И когда боль немного утихнет, он сможет вытянуться на своей постели и «выйти из роли» утешителя и опекуна при Орли.
Он покосился на Орли, сидящего справа от него. Орли снова возился с телефоном, пытаясь отправить Харту сообщение. Хаус подумал, что он жалок с этими повторными бесплодными попытками.
- Мы скоро и так там будем, - сказал он. – Хватит уже.
- Почему он не отвечает? – нервно спросил Орли, усилив этой нервозностью раздражение Хауса.
- Может быть, он не хочет с вами разговаривать, - почти с неприязнью предположил он.
Орли покачал головой:
- Нет, он бы не заставил меня волноваться… сейчас.
- Ну, значит, повод для волнения, действительно, есть, - предположил он снова, уже почти жестоко. Орли растянул губы в жалкую имитацию улыбки:
- Да, похоже на то…
«А если там, действительно, что-то случилось? Ожидать новой табуретки за «некрасивую обёртку»? Или сказать утешительную и лживую банальность, перечеркнув жёсткую альтернативу: или с Хартом, действительно, плохо, или ему плевать на твоё волнение и твоё «сейчас» - так же, как было плевать на волнение Уилсона. Так же, как Уилсону, похоже, сейчас плевать на его, Хауса, волнение».
Очередной приступ боли скрутил совсем уже без жалости, и он не удержал лица – скривился.
- Вот что, - решительно сказал Орли. – Остановите-ка и всё-таки поменяемся местами. Вы же едва терпите.
- А вы не в том состоянии, чтобы сесть за руль.
- В нормальном я состоянии. Тут ехать осталось совсем немного, а вас может судорога скрутить, и мы ещё в аварию попадём. Пересаживайтесь на моё место и не спорьте.
Тогда он, наконец, подчинился и, прижавшись к обочине, позволил Орли пересесть на водительское место.
Зря боялся. Оказалось, что Орли водит отлично – в любом состоянии справился бы, даже просто машинально. Это сразу видно – по взгляду, одновременно видящему и перед собой, в ветровое стекло, и сзади, в боковые зеркала, по уверенному расположению рук на руле, по переменившимся чертам лица, из которых сразу ушла вся интеллигентская расплывчатость, а глаза утратили голубую водянистость и воспалённую красноту вчерашних слёз, потемнев до резкой синевы.
Хаус сидел, потирая ладонью ноющее бедро, и думал всё о том же: почему не отвечает Уилсон. Думать-думал, а позвонить кому-то ещё не мог решиться. «Паранойя», - вздохнул про себя. Но ехать, действительно, оставалось  всего ничего…

Проблема возникла, когда уже никто и не ждал – при последнем промывании. Чейз уже готовился закрывать дефект и заканчивать. Жидкость вводил Корвин, и он первый увидел, как она вдруг словно чуть заиграла в шланге – слабо, как играет хорошее пиво или плохое шампанское.
- Аппарат! – рявкнул он, как мог рявкнуть своим писклявым мультипликационным голоском, поспешно выдёргивая иглу. – Насос же, ну! – и, бешено вращая глазами, выругался по-русски.
Сабини живо, на автомате, перекрыл пластиковый шланг, и только потом сообразил, что после отключения электричества в сложной системе подачи жидкости нового многокамерного дозатора, раздобытого Уилсоном специально для операционной, в одной из камер произошёл сбой давления. Уилсон называл этот прибор шейкером и гордился им, оправдывая своё прозвище «сомелье» – поиск оптимального взаимодействия препаратов был его увлечением, которое с момента начала разработки схемы поддержки «новообразование – транплант» передалось и всему «Двадцать девятому». Но технически у «шейкера» были слабые места. Этого и испугался Дженнер, когда крикнул: «Господи! Дозатор!» Оказывается, не зря испугался.
- Газовая эмболия, - объявил Сё-Мин, как мажордом объявляет прибытие почётной, но не слишком желанной, гостьи с таким экзотическим именем.
И, словно поверив ему, Уилсон на столе забился в судорогах.
- Релаксант! Барокамеру! В гнотобиологию его. Бегом! – сообразил Чейз.
- Вы что? С открытой головой? – возмутился Томаш.
- Ну, нахлобучим крышку как-нибудь. Закроем стерильно – в гнотобиологии чисто, доделаем там.
В любой другой больнице такое вопиющее нарушение процедуала никому бы в голову не пришло, но «утята» Хауса были вскормлены на нестандартном решении нестандартных ситуаций.
- Вы с ума сошли! – пугается Томаш.
- Думаете, кессонная болезнь при свежей операции на мозге кстати? – огрызается Чейз. – Поехали?
- Можно, - говорит Сабини. Тело на столе расслабленно вытянулось, и его перекидывают – именно перекидывают, хотя и очень осторожно – на каталку. По коридору катят бегом, и Сабини семенит рядом, волоча стойку капельницы, которую уже успел подключить вместо «шейкера». Уилсон без сознания. Томаш близок к тому. Чейз нестерильными руками через стерильную салфетку поддерживает «нахлобученную» крышку черепа. На повороте к лифту они чуть не сбивают с ног Хауса. Хаус на мгновение «зависает», но тут же спохватывается и, отчаянно хромая, устремляется за каталкой, пытаясь на ходу получить сжатую информацию. Он не может угнаться за ними, и Чейз кричит ему, повышая голос по мере его отставания, что произошло. У лифта он нагоняет и втискивается в кабину вместе с ними.
- Козлы!
- Мы-то при чём? – огрызается всё тот же Чейз.
- Кто-то любит твоего друга ещё сильнее, чем я, - говорит Корвин, пытаясь попутно взглянуть на зрачки закаченных глаз Уилсона, и для этого вытягивая шею и вставая на цыпочки. – Его только что пытались убить, и ещё не факт, что не получилось.

Леон привык к постоянному присутствию смерти где-то поблизости. Его это, честно говоря, особенно и не парило, он привык жить сегодняшним днём и сиюминутными решениями, а вопрос бессмертия глобально на кону всё равно не стоял. Поэтому он спокойно воспринял смерть не особо любимых родителей и куда более любимой бабушки, спокойно проводил до самого конца бедного Джима, до «ласкового заката» в прямом и переносном смысле, спокойно отнёсся к смерти Минны, хотя когда-то если не любил, то, по крайней мере, хотел её. Детей Орли он не знал – видел мельком два-три раза, и тоже не мог по-настоящему жалеть их. И так же, на инерции, он спокойно отнёсся и к собственным неласковым прогнозам. Досадно было, что срываются съёмки, срывается проект, обещавший стать, если не шедевральным, то очень и очень добротным. Он всё тянул, мороча по телефону голову и Бичу, и Георгису, но понимал, что решение нужно принять. Предложенное лечение давало надежду, но надежду слабую, и он всё не мог решить,  вправе ли он из-за этой слабой, почти призрачной, надежды, висеть  гирей на ногах и съёмочной группы в целом, и Орли, в частности. Межсезонье позволяло ему ещё потянуть время, но  он  прекрасно понимал, что одно дело затягивать его до возможности выздоровления и продления контракта, и совсем другое – тянуть-тянуть, а потом просто признаться в своей несостоятельности.
То, что рассказал ему Уилсон о возможной природе его заболевания, напугало его – он вспомнил Джима: его мягкие, влажные глаза, похожие на глаза большой доброй собаки, его розовато-сиреневые бугры множественных опухолей – на лице, голове, руках, его невнятную в последнее время медленную речь и его страшные судорожные припадки. Уилсон сказал, что форма болезни может быть гораздо более лёгкой, что они постараются подобрать лекарства, но Леон прекрасно понимал, что довольно даже одного розово-синюшного нароста на лбу или щеке – и с актёрской карьерой можно завязывать, сыграв на прощание, разве что, Квазимодо. И ещё неизвестно, с каким выражением лица сможет тогда смотреть на него Орли. А выражение лица Орли было и так его  постоянным кошмаром. На нём всё отражалось, как в чёртовом зеркале – каждая мысль Леона, каждое движение его души тут же высвечивались крупными буквами какого-то глубинного, сочувственно-осуждающего понимания. Когда Рубинштейн повелась  на это сочувственное осуждение и на прозрачно-голубые, как весенний лёд, глаза Орли, Леон изгрыз все кулаки – не от ревности, как таковой – скорее, от страха потери. И пошёл на подлость – под видом поисков дружеского совета саму Лайзу затащил в постель, чтобы уж наверняка поставить жирную точку в их с Орли отношениях. И правильно сделал, надо полагать, судя по той лёгкости, с которой у него всё получилось.
Впрочем, ему и всегда всё давалось, как посмотреть со стороны, легко и просто, как поцелованному богом. К тому же он сознательно поставил себе на службу и своё естественное обаяние, осознанное и отточенное. Привык показываться в своей собственной, для себя написанной, роли — талантливого повесы, состоятельного, не лишённого вкуса, хотя и немного с уклоном в пижонство, лёгкого и ветреного, обаятельного, дружелюбного, самоуверенного. Ему настолько  шла эта маска, что он просто сросся с ней и надевал, едва разлепив глаза после ночного сна. Но внутри, в глубине души,  он таким не был. В глубине души он всегда чувствовал некоторую наигранность, недостоверность образа, и испытывал иногда просто непреодолимое желание маску снять и быть собой.
Орли дал ему такую возможность. Ещё навещая его в психушке – сначала просто от неспокойной совести – Леон вдруг начал находить особую прелесть в этом общении. С Орли он мог быть грустным, нежным, озорным, циничным, смешливым. Так же и Орли в его присутствии вдруг стал позволять себе то, чего за ним по определению водиться не могло – эгоизм, демонстрацию любви к сладкому, гневливость. Он словно вытягивал из души Орли то, от чего его друг нуждался в освобождении, но эта чернота почему-то не отвращала, а притягивала его. И уже к выписке Орли из клиники домой он влюбился в него по уши, заодно почувствовав, что все прежние романы были так, забавой, шуткой, приятным чесанием приятных мест, но не глубоким чувством, которое единственное, и оно – вот. Орли и не четверть не представлял, насколько важен и любим. Леон таился. Он, осторожный и ранимый, просто боялся потерять то, что приобрёл. Боялся, боялся, боялся. Особенно когда увидел, как настойчиво Орли пытается сблизиться с Хаусом. Странно, но ни в Лайзе, ни в Кадди он не видел такой опасности. И теперь, когда Орли уехал на похороны в его сопровождении, уязвимый, слабый, практически без кожи, Леон места себе не находил. «Да брось себя накручивать, Хаус – не тот, кого следует бояться», - убеждал он сам себя. И тут же возражал себе. Что самое скверное, похожее беспокойство, как отражение собственного, читалось и не подвижной физиономии Джима Уилсона. Это была другая сторона, с теми же резонами для беспокойства.
Уилсон тоже был его странной, болезненной привязанностью практически с первого дня знакомства. Тут на любовь и намёка не было, но он тревожил и вызывал желание покровительствовать, не отпускать далеко, приглядывать. Может, из-за внешности – очень напоминал покойного брата, может, наоборот, из-за особенностей натуры и характера – в нём проглядывали некоторые черты Орли. А теперь, после инсульта Уилсона, Леон и вовсе попал в зависимость к чувству вины. А Уилсон переменился – стал резче, стал нервным, нетерпимым и, раньше тщательно скрываемая, привязанность к Хаусу теперь проступила в нём ярко, как переводная картинка. Но это было совсем другое, не как у них с Орли, и не отменяло его беспокойства.
После диализа ему вдруг сделалось плохо – действительность подёрнулась прозрачной плёнкой, заломило виски, затошнило, налилось болезненной тяжестью сердце, о котором он после аорто-коронарной пластики и думать забыл. Леон испугался, сказал сестре, ему измерили давление и положили в палату ОРИТ под капельницу с неутешительным вердиктом: «предынсультное состояние», или – на их языке – «острое преходящее нарушение кровообращения в бассейне внутренней сонной артерии». Сутки он пролежал, почти не открывая глаз, под действием медикаментов не вполне соображая, на каком свете находится, вечером его осмотрел Уилсон.
- Ничего страшного, - успокоил он в своей обычной Уилсоновской манере, - Твои почки сейчас испытывают гипоксию, от этого повышается давление. Мы его снижаем, всё будет хорошо. Полежи пару дней.
- Тебе не звонил Хаус? – спросил он.
Уилсон покачал головой:
- Тебе же не Хаус важен – он, кстати, не из тех, кто висит на созвоне. Похороны были только что – думаю, им пока не до звонков. Ты зря тревожишься. И, кстати, в ОРИТ держать включенными телефоны не положено – могут мешать работе приборов. Отдай на пост.
- Джим… ты сердит на меня? – прямо спросил он, потому что на прямой вопрос  был шанс получить прямой ответ.
- Потому что рекомендую тебе соблюдать больничные правила?
- Не поэтому.
Уилсон тяжело вздохнул и наклонил голову набок, как человек, вынужденный вести совсем не желанный, но – не отвертишься – разговор.
-Зачем ты спрашиваешь, Леон? Ты прекрасно знаешь, злюсь ли я на тебя, и из-за чего злюсь, ты тоже знаешь. Я был бы рад вообще больше не возвращаться к этому – учти на всякий случай, но если ты не можешь не говорить на эту тему… Люди твоего типа склонны считать себя хозяевами себе и своей судьбе ровно до той поры, пока жизнь не ткнёт их носом в обратное. А после этого они склонны считать… ты склонен считать, - поправился он, намеренно уходя от третьего лица, - что что-то вроде Бога – карманного, личного, но всемогущего и вездесущего, как полагается – предало тебя и подложило тебе свинью. А раз так, ты чувствуешь, что у тебя вроде на руках индульгенция на все тяжкие. Ты такой; «Ах, вы так со мной?  А я тогда… - и запросто пускаешься во все эти тяжкие, без оглядки не только на других, но даже и на себя, и, делая себе всё настолько хуже, что и в страшном сне не приснится. Меня это и злит больше всего, Леон Харт.
- Можно подумать, что ты не такой, - хмыкнул Леон, признавая в глубине души правоту слов Джеймса.
- Нет, я как раз, вот именно, что такой же, поэтому я лучше понимаю, что и почему ты творишь. Только тебе от этого ни черта не легче. Орли твой другой совсем – он склонен исправлять, латать, чинить, связывать концы с концами. Он тебя любит, но он тебя не поймёт. Я злюсь на тебя, но я тебя понимаю. И ещё у меня есть лекарство от этого.
- Лекарство? Какое у тебя лекарство? – недоверчиво переспросил Леон.
Нужно просто забить на попранное чувство справедливости и признать, что небесный реестр, в которых кто-то записывает твои дурные и добрые дела, существует только у тебя в  голове. А всё то, что происходит - просто происходит. С тобой или с другими, а вернее, с другими и с тобой. Это как дождь. Он просто льётся с неба, а ты стоишь или ходишь, или, может быть, бегаешь, с зонтом или без, новсё равно какие-то из капель попадут  на тебя. Зонт, конечно, отличное средство, но он смягчает – не спасает, и тебе не приходит в голову размышлять о справедливости распределения количества капель на голову того, кто под зонтом и того, кто без. И при ясном небе в другой раз ты возьмёшь зонт, или не возьмёшь зонт, и если будешь винить себя в том, что поступил так, а не иначе, ты же первый в дураках и окажешься. Потому что зонт нужен, когда собирается дождь, а при ясном небе он может собраться, а может и не собраться, и носить зонт в любую погоду, конечно, можно, но лишь в том случае. Если он не слишком громоздкий и не слишком тяжёлый.
- И ты всё время ходишь без зонта? – недоверчиво улыбнулся Леон – это не было похоже на Джеймса.
- Я слишком долго всё время ходил с зонтом, - сказал Уилсон. – И вымокал до нитки, потому что зонт не срабатывал, или ветер был боковой. Пока один разумный человек не посоветовал мне бросить чёртов зонт, раз уж от него всё равно никакого проку.
- И ты бросил? – ещё более недоверчивоспросил Леон.
- Ну… бросил, - Уилсон вдруг сверкнул зубами в своей фирменной раздолбайской солнечной улыбке. – Не сразу, не с размаху – просто начал его забывать в шкафу или столе.
- И перестал мокнуть под дождём?
- Перестал злиться на дождь за то, что он не замечает моего зонта.
- Ага, - кивнул так, словно отложил в сознании что-то для себя, Леон. – А человек, посоветовавший тебе бросить зонт…
- Хаус.
- Конечно…
Они помолчали, Уилсон - как то странно задумчиво улыбаясь, Леон -сосредоточенно, как будто что-то обдумывая.
- Какие у вас, в самом деле, отношения с Хаусом? – вдруг спросил он.
- То есть? Что значит «в самом деле»? – улвбка Уилсона стала растерянной.
- Вы же не просто друзья. Это чувствуется. Между вами искрит. Вы… вы не любовники часом?
Уилсон тихо рассмеялся:
- Только у Хауса об этом не спрашивай, - попросил он.
- Да? А что мне сделает за это Хаус?
- Ничего он тебе не сделает. У него резьбу сорвёт. Он ведь…
- Что?
-Ничего. Подожди, я сформулирую… - Уилсон поднял глаза в потолок, словно искал формулировку там. Леон терпеливо ждал в предвкушении разрешить не просто любопытный вопрос, но и что-то для себя.
- Он мог бы, - наконец, сказал Уилсон. – Если бы мне было нужно, он бы мог. Но мне не это нужно. И если бы нужно ему, я бы, скорее всего, не стал.
- То есть, он для тебя, но не ты для него. И это – дружба?
- У вас иначе? – мягко, но многозначительно спросил Уилсон.
Леон снова задумался.
- Я не знаю, кто у вас донор, - проговорил Уилсон, глядя в сторону. – Может, вы даже меняетесь. Но кто-то даёт, а кто-то берёт. А кто-то, как располовиненная лошадь барона Мюнхгаузена, не может напиться.
- Ты?
- Я – слишком проточный, а Хаус, на моё счастье, бездонный. Только все, кто наблюдает это со стороны и умён – вот, как ты – заблуждаются на наш счёт, подозревая, что мы не видим и не понимаем этого изнутри. Вот. Я сформулировал. Это – переливание. Потому и искрит.
- Выливание, ты хочешь сказать? Ведь лошадь располовинена.
Уилсон снова улыбнулся – эта изменчивая улыбка, плавающая по его лицу, как будто вообще без привязки к нему, как улыбка чеширского кота, немного беспокоила Леона – он навязчиво искал за ней чсто-то более определённое, но не находил.
- Хаус говорит, что бывает ещё двадцать девятое февраля, когда я возвращаю ему всё сторицей.
- Раз в четыре года?
- Я родился двадцать девятого февраля. Забавно, правда? Мы не любовники, Леон, мы друзья. Но он мог бы. Мог бы. И ты сможешь.
- Тогда я должен подписать контракт на съёмки. И я должен идти до конца.
- Подпиши. Иди.
- А если я не смогу сниматься? А если…
- На самом деле сослагательного наклонения нет, - перебил Уилсон. – Мы простоне знаем или не можем – и тогда говорим «если» и «бы».
- Знаешь… - доверительно проговорил Леон. – Тебя не всегда легко понимать.
-Слава богу, - кивнул Уилсон и, резким движением развернув кресло, выехал из ОРИТ, оставив у Леона стойкое ощущение, будто его улыбка всё ещё плавает в воздухе, а ещё, будто разговор был нужный, важный, и уж теперь-то он, Леон, точно знает, что ему делать. Он отдал телефон медсестре, получил свои уколы и остался лежать, продолжая напряжённо думать, даже не вполне в состояниим сформулировать, о чём. Пока не уснул.

Он много раз засыпал и просыпался под действием лекарств, и его решение, его выбор, оформлялись при этом всё отчётливее. В одно из таких пробуждений он вдруг, как продолжение сна, увидел у своей постели Орли.
- Я звонил, - сказал Орли. – Ты не отвечал. Ты спишь и спишь весь день -  мне медсестра сказала. Тебе плохо?
Леон смотрел, медленно приходя в себя, и молчал. Орли был в тёмной рубашке, непривычный, старый, худой, измученный. Леон, глядя на него, вдруг вспомнил, как Лайза Рубинштейн – не в их проекте, а в другом, в котором подрабатывала параллельно - как-то смывала грим в своей гримуборной, где он, Леон, нетерпеливо ждал её, чтобы ехать в гостиницу, и её потасканное лицо сорокапятилетней женщины проступало из-под личины юной роковой красавицы, которую она играла. И Леон, который прекрасно знал и сто раз видел Лайзу во всех ипостасях, тогда не выдержал зрелища этого преображения-распада - и вышел. Сейчас выходить было некуда.
- Мне плохо, - наконец, шевельнул он губами, - когда я вижу тебя таким. Как там всё прошло?
- Ужасно, - с облегчением – он всегда чувствовал облегчение от возможности выговориться – ответил Орли. - Я сразу поймал кураж и начал играть. И все тоже играли, только Хаус смотрел на нас со стороны с оторопью, как на буйнопомешанных... – он сначала слабо и криво усмехнулся, а потом сильно втянул носом воздух и, запрокинув голову, стал смотреть в потолок, продолжая при этом говорить. – Как будто это был просто новый проект. А их смерть… Знаешь… я так и не почувствовал до конца – всё кажется, что они просто, как всегда, далеко, и ещё приедут навестить… через какое-то время.
- Ну… а что в этом плохого? – смешался Леон. – Так и думай.
Орли покачал головой:
- Это нечестно.
- Пусть нечестно. А то, что случилось - честно? – он вдруг вспомнил аллегорию Уилсона про зонт и добавил. – При совершенно чистом небе…
Орли прерывисто вздохнул, словно подводя черту под темой, и посмотрел ему в глаза:
- Ладно. С тобой что?
- Гипертонический криз. Пустяки.
- Это не пустяки. Это предынсультное состояние. Уилсон обезножел после такого. Они знают причину?
- Причина всё та же, Джим. Мои почки, мои лекарства, моя, как они говорят, наследственность. Я ничего не могу изменить, я могу только так или иначе строить свою жизнь с учётом этой данности. И я буду, - с неожиданным упрямством вдруг вызывающе вздёрнул он подбородок.
Орли удивлённо и озадаченно нахмурился решительному до резкости тону Леона.
- Ну а… что, прямо сейчас?
- Да, прямо сейчас. Дай мне твой телефон – мой у медсестры.
Недоумевая, Орли протянул ему мобильник.
- Нужно сразу сжечь мосты и перестать… ага… подожди… - он поднял ладонь, услышав щелчок соединения. – Бич, это Леон Харт. Вы ещё не списали нас со счетов? Ну, а в каком ещё смысле я могу спрашивать? Я говорю о «Билдинге», о проекте… Да… Я согласен. Я заключу контракт – можешь считать, что моя подпись там уже стоит… Да, разумеется, и его тоже, само собой… Нет, мне твёрдо пообещали, что до конца сезона я не сдохну… Будем решать по мере поступления… Смогу… Чёрт, я говорю тебе: смогу. Ты от меня больше месяца домогался этих слов. Я тебе их говорю, и ты опять недоволен, что ли? Да, он сделает по-моему, а я сделаю по-его – можешь нас воспринимать, как единое целое… Не твоё дело. Тем более, не твоё дело! – он покраснел и уже почти орал в трубку. Встревоженный Орли взял его за локоть, стараясь успокоить, но он только дёрнул рукой, продолжая говорить. – Прикинь, я в курсе, что вы её только что похоронили, - язвительность в его голосе зашкалила. – И Орли тем более знает об этом – он как бы там был. Тебе третий раз повторить, что это не твоё дело? – он передохнул, посопел носом, выпуская пар, и продолжал уже спокойно: - Присылай факс и сценарий – меня выпишут, скорее всего, уже к началу съёмок, мы должны к этому времени быть во всеоружии… Нет, я сейчас не дам ему трубку… - он отвёл руку Орли потянувшуяся было к мобильнику. - Можешь. И это можешь. Всё, бывай! – нажал отбой и только после этого обернулся к Орли с многозначительным и веским:
- Вот так!
- Ты что, ты, кажется, только что сказал ему, что будешь сниматься во втором сезоне?
Леон насмешливо наклонил голову к плечу.
- Ты всё слышал, что я сказал.
- И что, теперь у нас так и будет? Ты всё решаешь, а моё дело – кирхен, кухен, киндер? – вопреки перенесённому горю, вопреки серьёзности положения Леона и серьёзности демонстрируемых им намерений — вопреки всему его, покрасневшие от слёз и усталости глаза смеялись, и даже опасное сейчас слово «киндер» не сбило с него этот полускрытый смех.
- Ты сам прекрасно знаешь, что ты для меня, - тихо и без улыбки ответил Леон. – Твоё слово – и я сам буду «кирхен, кухен, киндер». И чистить тебе ботинки.
- Ну, вот что ты со мной делаешь… - тоже тихо и тоже погасив даже тень остаточного веселья, заговорил Орли. – Я сейчас слабый, вообще никакой, ты улучил момент и…так, наверное, даже не честно, Леон, и что я могу поделать? Ведь я ничего сейчас не могу поделать. Ты – здесь, и ты принимаешь все решения – за меня, за себя… А что я могу? Ну, что я реально могу сейчас – я, нищий во всех смыслах, кроме, разве что, денежного? Я не могу… - его голос сорвался, и он замолчал, боясь продолжить, чтобы не сорваться.
- Ну, вот этого, может быть, я и ждал, - совсем уже тихо, как  будто самому себе, проговорил Леон, зачем-то шаря в прикроватной тумбочке. – Подожди-ка, сейчас. Я его всё время с собой таскаю – вот и сюда взял. Дай руку. Левую.
Ничего не понимающий Орли неуверенно протянул руку. И в следующий миг Леон проворно надел ему на безымянный палец плоское золотое кольцо с гравировкой.
- Подарок, - объяснил он. – Ты пропустил день своего рождения. А смысл можешь ему придавать, какой хочешь.
Орли, совершенно дезориентированный и не понимающий, как себя вести, поднёс руку с кольцом к глазам:
- «Гам Зе Йаавор»? Что это?
- Соломон носил примерно такое же. Надпись означает: «не парься». Ну… мне так объяснили. Слушай, позови сестру – опять голова разболелась
- Учти, на твоём я напишу: «скотина».
- Очень изобретательно.
- Хотя нет. Я на твоём как раз напишу: «кухен, кирхен, киндер».
- Чистку ботинок не забудь.
- Не уместится, -  с притворным сожалением вздохнул Орли и пошёл звать сестру.