13. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 13

 Майор Сергей Шаповалов солидно расположился в тяжёлом дубовом кресле за письменным столом Евгения Литвина и выглядел в нём куда более внушительно, чем сам хозяин кабинета.

 Перед ним на столе лежала аккуратная кипа бумаг. Форменную фуражку он оставил в прихожей. В строгом тёмном форменном костюме, сидящем безупречно, Шаповалов держался прямо, был крепко сбит и основателен — почти, как то самое кресло, на котором он восседал. Жёсткие тёмные волосы заметно отступили от лба, открыв виски, и от этого его квадратное лицо казалось ещё массивнее и значительнее, чем лет двадцать назад. Круглые карие глаза — те самые, которые Виктор Зотов позволял себе называть «изюминками в киевских булочках» — были устремлены на молодого человека в светло-сером летнем костюме. Тот, небрежно откинувшись на спинку стула, сидел напротив майора.

 Трудно было представить себе более непохожих людей.

 Шаповалов — полицейский старой закалки, служака до мозга костей, прямой, жёсткий, справедливый, с огромным опытом за плечами.

 И Виктор Зотов — выпускник спецшколы и академии МВД, образованный, ироничный, внешне подчеркнуто расслабленный. При всём своём показном отсутствии почтительности к начальству Зотов был предан Шаповалову безоговорочно и работал с полной самоотдачей. Однако, глядя на него, трудно было поверить, что такой человек вообще способен кому-то подчиняться: утончённый, светловолосый, с рассеянным, чуть мечтательным взглядом серо-голубых глаз, одетый со вкусом и почти демонстративной аккуратностью. Идеально подобранный галстук, безупречный воротничок, ухоженные руки, стройные ноги в мягких кожаных туфлях — скорее адвокат или преподаватель, чем оперативник.

 Майор хлопнул ладонью по столу.
— Ну что, Виктор, какие у тебя мысли?
— Ваше слово первое, товарищ майор.
Стол снова сотрясся от удара.
— Я задал вопрос. Твоя задача — отвечать.
— Прежде хотелось бы услышать ваше мнение, — спокойно отозвался Зотов, не моргнув глазом.

 Шаповалов побагровел. Вот ведь характер. Не первый раз ему, Сергею Ивановичу, хотелось как следует осадить этого умника, и пару раз он своё желание уже приводил в исполнение. Сейчас это тоже было бы к месту. Майор терпеть не мог самодовольных интеллектуалов. Зотов был толковым парнем, но временами явно перебарщивал с уверенностью в себе. И сейчас — бил начальника его же оружием: формальной вежливостью, к которой не придерёшься.

 Всё это Шаповалов прокрутил у себя в голове, а вслух сказал лишь громче обычного:
— Для выводов пока рано. Но одно можно утверждать наверняка: местные не стали бы вызывать нас, если бы не были уверены, что это убийство.
— Полностью согласен, — сдержанно ответил Зотов, слегка наклонив голову.
— Начальник райотдела явно не горит желанием влезать в это дело. И, по-моему, его мнение особого веса не имеет — ему давно пора на пенсию. Зато здешний следователь, Грушевский, — парень шустрый. И его позиция вполне определённая. Да, и доктор Холоденко придерживается того же взгляда.

 Что касается версии самоубийства с помощью снотворного — тут врач абсолютно прав. Такие люди почти всегда принимают препараты в постели. Это логично. Лёг — значит заснёшь. Особенно часто так поступают женщины. Исключение — те, кто хочет «исчезнуть»: уходят в лес, на пустырь, куда-нибудь подальше, надеясь, что их не найдут.

 Теперь посмотрим на Анну Литвин. Умная, светская женщина, эффектная. С мужем — серьёзный конфликт. Он застаёт её ночью в комнате двоюродного брата. По словам Лизы, она буквально вешалась ему на шею, а он её оттолкнул. Входит муж, говорит, что всё слышал, и выгоняет её. Для женщины — пощёчина страшная. После такого можно решиться на многое. Теоретически — и на самоубийство.
Зотов кивнул, не перебивая.

— Я сказал «теоретически», — продолжал Шаповалов. — Но не думаю, что она выбрала бы такой способ. Женщина её типа обставила бы свою смерть эффектнее. Приоделась бы, привела себя в порядок. Самоубийцы часто так делают. Знаете, внутренний расчёт: «Вот вы пожалеете, когда меня не станет». Особенно если дело в несчастной любви. Им нужна драма, шум, долгие муки совести у тех, кто остался.
А Анна Литвин, судя по всему, была не из тех, кто уходит тихо. Женщина, сумевшая восстановить против себя почти всех, вряд ли стала бы щадить чужие чувства. Скорее — наоборот. Она бы накрасилась, красиво уложила волосы, надела самую соблазнительную ночную рубашку и обязательно оставила бы записку.

 Безразличие исчезло с лица Зотова.
— Именно. Вы правы.
— Конечно, прав, — довольно отозвался Шаповалов. — А если это не самоубийство, остаётся что? Убийство. И совершить его мог кто-то из домашних.
Антона Литвина мы исключаем — он был в Киеве. Да и мотива у него нет. Не травят же людей за безответную любовь.

 Остаётся муж — Евгений Литвин. Дальше — две сводные сестры, которые ему, по сути, и не родня. Затем Маня Мороз, да ещё прислуга: старая кухарка, молодая помощница и Лиза. — Последнее имя майор произнёс с явным раздражением. — Её мужу можно только посочувствовать. Испорченная до основания. Имеет наглость строить глазки даже мне.

 — Невероятно, — невозмутимо откликнулся Зотов.
 Карие «изюминки» подозрительно уставились на него.
— Что значит «невероятно»?
— Я бы не поверил, если бы не видел собственными глазами.
 Шаповалов хмыкнул.
— Как бы там ни было, её мы тоже можем исключить. Мотива не вижу. Если бы она была замешана, сидела бы тихо, а не болтала лишнего. Если бы не её истерика, мы бы вообще не узнали ни о страхах Анны, ни о разговорах про отравление. Семья всегда держится вместе. Даже старая кухарка, служащая здесь полвека, будет защищать хозяев яростнее, чем родные.
— Быть большим роялистом, чем сам король, — пробормотал Зотов по-французски и тут же добавил: — Вы правы.

 Шаповалов бросил на него злой взгляд.
— Мне и русского языка хватает. Иностранные выражения используют либо когда стыдно, либо когда выпендриваются. На чём я остановился?
— На кухарке и её подчинённой.
— Точно. Девчонка у неё под каблуком. В деревне перемены идут медленно. Я сам вырос в селе — знаю. Так что кухонная прислуга скажет ровно то, что ей велят.

 Итак, если убрать Лизу, остаются семья и старая кухарка. Девчонку можно не учитывать — мотива нет. Значит, Юлия, Алла, Маня и сам Евгений Литвин.
Самый весомый мотив — у мужа. Ревность. Он боготворил жену, а она рухнула с пьедестала в одно мгновение. Возможность у него была: он остался один в гостиной, когда на подносе уже стояли чашки с кофе.

 Шаповалов изложил показания Юлии, затем Мани, затем Аллы, методично разбирая каждую паузу, каждый выход из комнаты, каждую минуту одиночества возле подноса.
— Возможность была у всех, — подвёл он итог. — Но кто-то из них знал наверняка, где яд, а где нет. И этот человек либо переставил чашку, либо рассчитывал очень точно.
— Значит, — тихо сказал Зотов, — остаётся мотив.
— Именно. Возможность была у всех. А вот мотив — у троих.

 И ненависть… — майор помолчал. — Ненависть в таком количестве — вещь опасная. Из-за неё люди теряют контроль. Факт один: женщина мертва.
Зотов медленно кивнул.
— Да.

 Он подошёл к окну. С фасада к дому неспешно подъезжала машина.
— Антон Литвин, — произнёс он, прищурившись. — И, кажется, не один.
 Шаповалов поднял глаза.
— Что ты хочешь сказать?
— Он ездил кого-то встречать. Теперь мы знаем — кого.
— Только не говори, что…
— Аглая Антоновна Трубецкая, — с лёгкой усмешкой ответил Зотов. — Лично.
 Щёки майора налились краской.
— Вот этого нам только не хватало…