Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 69

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Я стал слишком много времени уделять чтению опуса Виолетты, а она стала слишком часто отлучаться. Хорошо ли это? Оба этих факта вызывают у меня лёгкую досаду. Я взял лист бумаги, обмакнул перо в чернила и … задумался. Что же я хотел написать?

«Напишу что угодно, – подумал я. – Главное начать писать, потом само польётся изложение, я себя знаю! А потом отредактирую, лишнее зачеркну, недостающее допишу, вот и получится хорошо».

Чепуха какая-то! Я уже стал беседовать сам с собой, уговаривая себя написать хотя бы что-то! Но что же написать? Начать писать пьесу заново? Нет, это отработанный материал! Читать и править опус Виолетты? Да, мне хотелось это, но я хотел возвратить себя к творчеству, а для этого надо оторваться от чтения. Надо написать что угодно, хотя бы одно слово. Надо не думать ни о чём, просто сначала написать хотя бы одно слово.

Моя рука вывела: «Гайдэ».

Вот оно что! Сам не подозревая, я выдал бумаге свои потаённые мысли. Я скомкал лист и спрятал его в карман.

Пожалуй, начну писать о том, как… Нет, сначала дочитаю опус Виолетты.

Но пока я размышлял, вернулась Виолетта.

– Милый, ты не скучал? – спросила она.

– Я читал твой опус, – ответил я. – Но меня удивила одна твоя пометка на полях. Почему ты написала «Гайдэ»?

– Для того, чтобы ты вспомнил про неё, – ответила Виолетта. – Вспомни, какими словами ты её описывал. В ней всё замечательно. И внешность, и образованность, и ум, и молодость. Она – идеал.

– Не думаю, что всё это так, как ты говоришь, но допустим, – продолжал я. – Всё равно не понимаю, почему я должен её вспоминать? Зачем?

– Ну как же ты не понимаешь! – воскликнула Виолетта. – Твоя Гайдэ – это воплощение мечты любого мужчины, это сама любовь, это Венера и Артемида, заключённые в одной женщине! Она и умна, и ловка, это и воительница, и богиня любви.

– Пусть так, что из того? – спросил я.

– Если бы ты встретил такую женщину, как Гайдэ… – предположила Виолетта.

В эту минуту мне показалось, что она прочитала мои мысли.

– Не понимаю, к чему всё это, – сказал я, отмахиваясь от этого наваждения. – Я встретил тебя! Этого достаточно. Ты – и воплощение любви, и воплощение ума. Мне не нужна другая.

– Нет, ты уже разоблачил некоторые мои проделки, и поэтому ты мне не доверяешь, – возразила Виолетта.

– Я имею на это право, – ответил я.
 
– Да, ты имеешь на это право, и ты этим правом воспользовался, – настаивала Виолетта. – Если бы ты, имея на это право, отмахнулся от этого, пренебрёг своим правом, не воспользовался, и продолжал бы доверять мне так же точно, как если бы у тебя не было никаких причин мне не доверять, тогда бы…

– Что тогда бы? – продолжал я допытываться.

– Я только хотела сказать, что таким должен быть образ Миледи в твоей пьесе, – закончила Виолетта. – Эта женщина должна обладать такой внешностью, такими манерами говорить, таким голосом, чтобы любой мужчина не мог себе представить, что она – не ангел.

– Ну это же и есть – ты! – возразил я. – Сама рассуди! Я знаю твоё коварство, я осведомлён, как ты меня несколько раз обманула, но я не разорвал с тобой отношения!

– Да, ты продолжил со мной общаться, и даже сожительствовать, но ты лишил меня своего доверия, – ответила Виолетта. – А это – намного хуже. Я предпочла бы, чтобы ты продолжал мне доверять, словно ничего не случилось. Или уж если перестал доверять, то расстался бы со мной навсегда.

– Я ничего не понимаю! – воскликнул я в отчаянии. – Как такое может быть? Как может быть для тебя хуже, что я продолжил нашу совместную жизнь, чем это хуже, чем если бы мы расстались?

– Если ты продолжил наши отношения, сделав поправку на то, что ты мне теперь не доверяешь, следовательно, ты легко можешь смириться с моим недостатком, который, я знаю точно, для тебя один из важнейших, – настаивала на своём Виолетта. – Ты совершенно безболезненно для своей души снял меня с пьедестала «ангела» и низвёл до уровня «временной сожительницы». И в тебе не появилось раздражения ко мне. Значит, потеряв часть меня, ты даже не почувствовал никакой потери. Это означает, что ты меня не любил, и, конечно же, не любишь и теперь. Поэтому я не гожусь для образа Миледи. Её нельзя писать с меня, и я не могу играть её в твоей пьесе.

– Что за ерунду ты говоришь? – спросил я.

– Вот и теперь тебя мои слова лишь удивляют, но не гневят, – продолжала Виолетта. – А ведь если бы ты боялся меня потерять и видел, что это может произойти, ты бы гневался. Но ты не гневаешься, потому что ты готов к тому, чтобы мы расстались. Ты с лёгкостью отбросил из наших отношений может быть самое главное – доверие ко мне!  Значит, ты легко отбросишь и всё остальное. Наверное, для тебя твоя выдуманная Гайдэ значит намного больше, чем реальная Виолетта. Поэтому я и написала её имя на полях той страницы, которую ты должен был прочесть сегодня.

– Ты мастерски начинаешь ссору из любого пустяка, – сказал я. – И даже отсутствие самого малейшего пустяка для тебя не помеха. Неприятный разговор ты можешь составить вовсе из ничего. 

– Женщины начинают неприятный разговор, чтобы разобраться в неприятных обстоятельствах, в надежде, что после того, как всё разъяснится, эти обстоятельства исчезнут или хотя бы ослабнут, – возразила Виолетта. – А мужчины инициируют неприятный разговор только тогда, когда…

– Никогда! – ответил я. – Никогда мужчины не инициируют неприятный разговор с женщиной, которую любят. Или с которой, как минимум, хотят сохранить хорошие отношения.

– В целом ты прав, – согласилась Виолетта.  – Можешь гордиться этим, как гордился бы хирург тем, что он никогда не пользуется скальпелем, дабы не навредить больному.

– Это – совсем другое! –  возразил я.

– Это – то же самое! – настаивала Виолетта.

– Послушай, дорогая, мы обсуждали твой опус, но ты перешла на обсуждение наших отношений, и стала настаивать, что я тебя не люблю, из чего я делаю вывод, что ты хочешь расстаться со мной, чего я вовсе не хочу, – сказал я, стараясь быть предельно спокойным. – Хотя, по совести сказать, если любой наш разговор будет превращаться в выяснения того, люблю ли я тебя… Нет, в то, что ты настаиваешь, что лучше меня знаешь, кого я люблю, кого я не люблю, что ты читаешь в моём сердце лучше, чем я сам, что ты обо мне знаешь что-то, и что я … Короче, ты видишь меня гораздо более плохим человеком, чем я есть на самом деле, и с видом оскорблённой гордости мне это сообщаешь. 

– После таких слов мы должны начать громко скандалить, затем разойтись по своим комнатам и не разговаривать три дня, – сказала Виолетта. – Нет, неделю. Месяц. Три месяца. 

– Я не собираюсь дуться даже одну минуту, – возразил я. – Продолжим наши литературные прения. Итак, стало быть, Миледи должна быть такой, что любой мужчина должен ей верить во что бы то ни стало? Хорошо же. Тогда почему Атос не стал выслушивать её, а сразу же … Ну, в общем, ты знаешь, как он поступил.

– Это все мы, твои читатели, должны спросить у тебя, почему он так поступил, – отпарировала Виолетта. – Я полагаю, одно из двух. Либо он был до того безумно влюблён в неё, читал её ангелом, спустившимся с небес, что даже не допускал мысли о том, что она может преподнести ему такой неожиданный сюрприз. Он разочаровался не только в ней, но в жизни вообще. Именно поэтому он решился на суицид, и именно поэтому он покусился также на её жизнь. Эта версия вскрывает в нём неуравновешенного человека, опасного для общества, и уж точно не оставляет шансов называть его «благородный Атос». Другая версия – это то, что я тебе говорила. Он должен был бы предпринять прежде своё собственное расследование, по результатам которого он совершенно точно убедился в том, что её следует казнить, причём, способом, более жестоким, чем выбрал для неё он. Но и в этом случае он должен был бы не повесить её, а отравить. Ему не следовало выбирать столь мучительный способ казни. Следовательно, вторую версию мы отвергаем, но это превращает твоего Атоса в злодея. А уж если припомнить, что он и второй раз осмелился лишить её жизни, тогда твой Атос – просто чудовище!

– Это невозможно слушать! – возразил я. – Три книги. Пять объёмных томов трилогии о моих мушкетёрах! В этой трилогии Атос – самый благородный человек изо всех, может быть, не считая только самого д’Артаньяна! И вдруг такое! И это говоришь мне ты, та, кто говорила, что без ума от моих романов!

– Ещё одна частичка меня, которую ты во мне обожал, перестала для тебя иметь значение, – подметила Виолетта с саркастической усмешкой. – Ну что же, теперь ты меня, конечно же прогонишь? Или оставишь при себе ради моего тела? Ты по-прежнему хочешь меня, хотя и не согласен со мной во всём, что я говорю?

– При чём тут твоё тело? – спросил я усталым и равнодушным голосом.

– А разве не при чём? – спросила Виолетта с ехидством. – Да неужели же? Господин Дюма, вы уже не интересуетесь моим телом? Вот это вам уже не интересно?

Она обнажила своё плечо.

– Здесь нет никакой лилии, смотрите, господин писатель! – сказала она и приблизила своё обнажённое плечо к моему лицу. – До этого плеча не дотрагивался не только ни один палач, но вдобавок и ни один мужчина, кроме вас! Вы цените это? Не хотите ли погладить?

– Оставь эти шутки, Виви, – сказал я, стараясь притворяться равнодушным.

– Не нравится левое плечо, может быть понравится правое? – спросила Виолетта.

 При этих словах она обнажила второе плечо и также теперь уже его приблизила к моему лицу. Запах подаренной мной кёльнской воды, смешанный с её запахом, был волшебным. Мне захотелось дотронуться до её плеча губами, но я решил держать себя в руках.

– Сейчас не то настроение, – неуверенно сказал я. – И потом после такого разговора. Мужчины не приходят в возбуждение от ссоры со своими дамами, пора бы тебе знать. Может быть после, но сейчас я …

– И даже это тебе не интересно? – спросила Виолетта, сбрасывая блузку и приближая свою нежную грудь к моим глазам.

– Послушай, Виви, дорогая, ну зачем надо было прежде затевать этот дурацкций…

– А вот так? – прошептала Виолетта и, взяв обеими руками мою голову, уткнула меня лицом между её грудок.

Чёрт меня побери совсем! Я сдался. То есть я пошёл в наступление, чего она и добивалась. Ну вы понимаете о каком сражении я говорю. О том самом, где не бывает проигравших, где обе стороны – победители. Где все бастионы рады сдаться тому напору, который сами же и спровоцировали. У нас опять была любовь, полное взаимопонимание и взаимное обожание. Все мысли о Гайдэ улетучились из моей головы и из моей памяти. Потому что Виолетта и была той Гайдэ – той, которая доставляет столь сильное наслаждение, что одно воспоминание о нём заставляет сердце трепетать.