У стены Аврелиана

У СТЕНЫ АВРЕЛИАНА, 9 БЕЛАЯ ЧАЙКА, 15 СТРАНА ХАР, 32 РИЧАРДУ ЛОУЭЛСУ, 42
 МОРСКАЯ МЕТКА, 44 СЛОВО О ВОДЕ, 57 ФИЛЛИПС БРУКС, 59 ДЖОН ЭЛИОТ БОУЭН, 64
ГЕНРИ ДЖОРДЖ, 67 ИЛИЦЕТ, 70 РАФАЭЛЮ, 76 П. В., 82 РЕКВИЕМ ПО РЕБЁНКУ НОРСА, 87
В СЕРДЦЕ ХИЛЛОВ, 91 ПОСЛЕСЛОВИЕ, 96 СЕМЬ ПЕСЕН ВЕТРА, 102 ЭНДРЮ СТРАТОН, 112
МОГИЛЬНОЕ ДЕРЕВО, 127
***
У Аврелиановой стены
 _Памяти Джона Китса_


 У Аврелиановой стены,
 Где длинные тени веков ложатся
 На гробницу Гая Цестия,
 Утомлённый смертный, ищущий покоя, нашёл место
 Для тихого упокоения,

 Оставив среди своих друзей
 Книгу стихов.
 Такие невыразимые блага
 Может обрести путник
 В чужой стране, приглашенный принять участие
 Прежде чем отправиться дальше;

 Кто застенчиво должен подарить
 Иностранную тростниковую флейту, на которой, как они видели, он играл
 И хитро ткни пальцем
 В одного из стоящих рядом детей тьмы,
 Затем подними его плащ и уходи.

 Проходят годы. И ребенок
 Вдумчивее своих собратьев, серьезнее и кротче,
 Дорожит грубо сделанной игрушкой,
 Пока однажды не дунет в нее от чистого удовольствия,
 И музыка не заиграет вовсю.

 Из-за его нежности это кажется
 Вещью, впервые созданной в бредовом сне,
 Которую вырезал и испытал какой-то бог,
 И наполнил томительной страстью, и отбросил в сторону
 У какого-то далекого лесного ручья,--

 После долгих лет скитаний
 Он был найден незнакомцем и привезён через море,
 Чудо и радость
 Чтобы скрасить полдень и рассеять тёмно-синюю ночь
 Для таких детей, как он.

 Он учится извлекать серебристые звуки
 Которыми звенят призрачные дома из серого дождя
 И одинокие долины,
 Когда беззаботные белогорлые птицы наполняют весну
 Миром без единого пятна;
 Затем на своём речном тростнике
 Он извлекает странные и неожиданные звуки, которые
 Сами по себе
 Требуют слов, которых не может произнести ни одна птица,
 Поднимая их до уровня человеческих потребностей.

 Его товарищи прекращают игру,
 Когда он зовёт их и манит вдаль,
 К берегам реки и холмам,
 Он зовёт их, куда пожелает,
 Весь долгий прекрасный день.

 Даже его старшие товарищи приходят.
 «Наверняка это дитя эльфов», — шепчутся некоторые,
 И качают знающими головами;
 «Дайте нам вместо этого старые добрые простые вещи,
 Как напевали наши отцы».

 Другие стоят у открытой двери
 И улыбаются, слушая то, к чему они прислушивались
 Все эти долгие лета,
 Веря, что они должны дожить до того, чтобы узнать
 То, чего никогда не знали прежде.

 Но он может только рассказывать
 Как шёпот флейты манит его чарами,
 Но всегда ускользает
 От утраченного совершенства, о котором он мечтает;
 И как же сильно он его любит.

 Пока вся округа,
 Его волынка, известная повсюду,
 стала его собственной.
 Это странное очарование, навеянное вечером, —
 его слава и гордость.

 И так его блистательное имя,
 тот, кто оставил после себя книгу стихов и небольшую известность
 среди своих товарищей,
 распространяется по миру, как осень, — кто знает, когда? —
 пока не загорятся все холмы.

 Гран Пре и Маргари
 Услышь его, доносящийся с неспокойного моря;
 И маленький Гаспаро,
 Чьи жёлтые листья вторят ему, кажется, познал
 Новое счастье.

 Даже высокие тени
 Прогуливаясь на закате по равнине, вспомните
 Холмик, покрытый травой,
 Куда однажды пришел смертный и нашел долгий сон
 У стены Аврелиана.




 БЕЛАЯ ЧАЙКА

 _ К столетию со дня рождения Шелли_


 Я

 У бездействующего колокола на рифе
 Прилив наступает;
 И сегодня бездействующему сердцу
 Ветер может многое сказать;
 Море может многое рассказать
 Своим младшим братьям.

 Ибо мы — его плоть от плоти,
 Дыхание от дыхания;
 Роковые приливы несут нас по своей воле;
 Небо бытия по-прежнему окружает нас;
 И вот наконец над нами пронёсся
 Ветер смерти.


 II

 Сто лет назад, в этот самый день,
 Появилась душа,
 Странник в опасном свете,
 Идущий по сферическим тропам ночи,
 На которого слово и видение
 Наложили свой жуткий контроль.

 Теперь бледное лето стоит рядом
 И рассказывает мне
 Обо всех своих блужданиях.
 И старые, милые, забытые вещи
 Она любила, теряла и мечтала о них здесь
 У синего моря.

 Огромные флотилии облаков, одна за другой,
 Натягивают паруса и наполняются
 Из портов под круглой морской кромкой;
 Я смотрю, как они собираются и появляются,
 И направляются к солнечным гаваням
 За холмом.

 Серые морские коньки собираются и бродят;
 Тени летят
 По ветру, по пятам за ними;
 И там, где кружится золотой дневной свет,
 Белая чайка вглядывается в голубой купол
 С пронзительным криком.

 И что-то, Шелли, подобное твоей славе,
 Бросает вызов широкому утру
 В мерцающем полёте этого морского скитальца,
Как будто Север и ночь
 Услышали твоё славное доблестное имя,
 Презрение к презрению.


 III

 Ты — сердце всех сердец людских,
 Непокорный и свободный,
 И смутен, как блуждающий по болотам огонь,
 Ведомый изжившим себя желанием мира,
 Совершающий ночной переход по этой призрачной трясине
 От моря до моря!

 Сквозь этот разделённый лагерь грёз
 Прошли твои ноги,
 Как у того, кто должен поднять руку, чтобы разбудить
 Своих товарищей от тяжёлого сна;
 Ибо только их собственные дела искупают
 Сынов Божьих в конце концов.

 Но тусклый мир будет грезить и спать
 Под твоей рукой
 Как маки в ветреную пору,
 Или долины, где стоящее зерно
 Шепчет, когда кто-то идет жать
 Утомленную землю.

 О предводитель мятежного войска,
 Веди вперёд и дальше!
 Твои изнурительные ночные походы
 Продолжают бесполезную борьбу;
 Мрачное поле ещё не проиграно,
 С тобой в качестве звезды.

 Твои уста возвестили гром и спешку
 Свободных горнов,
 Чтобы протрубить на зимнем рубеже
 Вечности, где прибой
 Грохочет и разбивается о пустошь
 И открытое море.


 IV

 Задумались ли холодные норны, что прядут нить жизни
 В спешке и без отдыха,
 О том, чтобы подбодрить своих пилигримов
 В бескрайних сумерках, тусклых и безрадостных,
 В череде неудач и раздоров,
 От одного испытания к другому, —

 Поцеловали они тебя в последний раз,
 И отпустили,
 Чтобы ты поведал призрачным шёпотам
 О невообразимых вещах,
 Которые преследуют твоих товарищей,
 О том, чего они не могут знать?

 Чтобы они могли создать и отправить
 Свой роковой дом
 Сквозь бледное великолепие ночи,
 В стремительном, порывистом, неудержимом полёте,
 Звучащий метеор Севера
 От мрака к мраку.


 V

 Я думаю, ты, должно быть, забрел далеко
 Под предводительством Весны
 И слышал, как робкие лесные цветы
 Разговаривают с ветром среди ливней,
 Сквозь внезапно распахнувшиеся двери
 Когда ветер вздыхал;
 Ты, должно быть, слышал, как марширует
 Белый дождь,
 Бьющий залпами по ледяным трупам, —
 И наблюдал вместе с Летом, как холмы
 Шептали о свободе во сне
 И снова засыпали.

 Несомненно, ты был одинок,
 Нежен и необуздан;
 И круглое солнце задержалось ради тебя
 На красных вересковых пустошах у моря,
 Когда тирийская осень поманила тебя,
Задумчивого ребёнка,
 Бродить по безмятежному, пустому миру,
 От долины к долине;
 И великая Мать взяла твоё лицо
 В свои ладони, чтобы долго вглядываться в него,
 И повелел тебе следовать без страха
 Бесконечной тропой.

 И твой ясный дух, наполовину покинутый,
 В поисках своего,
 Обитал в шатрах кочевников дождя,
 Шел с золотисто-красными рядами зерна,
 Или патрулировал границы утра,
 И был один.


 VI

 Один краткий тревожный и славный день!
 Как ты мог научиться
 Безмолвие лесного солнца,
 Где текут тёмные, шепчущие реки
 Путешествие, в котором нет задержек
 И нет возврата?

 И всё же в тебе пылало и пело
 Бесстрашное сердце,
 Знавшее все страсти и боль
 На высокомерное презрение человека,
 С тех пор как великая часть Бога в тебе дала трещину,
 Хрупкая часть земли.

 В ней звучали голоса холмов,
 Глубоко в её сердце;
 Блуждающие тени моря
 Звали её, но она не поддавалась;
 Урожай этих бесплодных ручьёв
 Был в её кладовых.

 Твоей была любовь, которая борется и зовёт
 Изгнанный из дома,
 Стремящийся освободить душу человека
 Новой жизнью. Как странно, что запрет
 Заставляет тебя спать под стенами
 Неизменного Рима!


 VII

 Мне кажется, что от весны к весне
 Твой сон становился бы мягче
 Там, где лежит этот далёкий западный мыс
 С его имперским лазурным небом,
 Под тобой бьётся и плещется
 Вечное море.

 Где весь долгий день
 И всю долгую ночь
 Должен дуть далёкий морской ветер,
 Спускаясь к порогу твоего дома,
 Чтобы заманить тебя на старый путь
 Старой песней.

 Но тёмный лес так и манит
 Твое сердце так дорого мне,
Что даже тихий плеск дождя,
 Где призрачные века стенают,
 Мог бы биться в твою дверь и пробудить
 Здесь нет сердечной боли.

 Ибо здесь безраздельно властвуют дрозды,
 Вечно правящие.
 Чьи величественно-царственные золотые глотки
 Восстанавливают свои забытые ноты
 В клавишах, где не таятся руины мечты,
 Ни намека на боль.

 И здесь безжалостное шумное море,
 По воле прилива,
 Сильный серый борец, напрасно
 Снова простирает на тебя руку--
 Возвысит свой голос и призовет тебя,
 И ты замри.

 Ибо ты наконец-то победил.
 И судьба, и страх,
 И раздоры, и слухи больше не
 Тревожат тебя на продуваемом всеми ветрами берегу.
 Твои ноги прошли по усеянным камнями тропам
 Далеко, далеко отсюда.


 VIII

 Под звон ленивого колокола
 Наступает прилив;
 И сегодня беспокойному сердцу
 Ветер может многое сказать;
 Море может многое рассказать
 Своим младшим братьям.

 Серые морские коньки собираются в стаи и бродят по волнам;
 Тени летят
 По ветру, наступая им на пятки;
 И там, где кружится золотой дневной свет,
 Белая чайка ищет что-то на голубом куполе
 С пронзительным криком.




 Страна Хар

 _К столетию со дня публикации «Песен невинности» Блейка_


 Сто лет назад
 В Лондоне горел свет,
 Для снежного ангела
 Ходил по ее улице взад и вперед.

 Как мальчик-фантаст
 Он протянул руку, чтобы поразить
 Песни невинности и радости
 Из плачущих аккордов ночи,
 Как рокот грома
 Услышанный под полярной звездой;
 Для его души все было чудом
 В зовущих долинах Хара.

 Он, дневной путешественник
 И паломник солнца,
 Он отправился в путь без провожатых
Туда, где путешествие ещё не окончено.

 Туда, куда не может стремиться ни один смертный.
 Его чистое сердце было готово взлететь
 К вершинам желаний
 И к речным источникам времени.

 Он вернулся домой в долину
 Там, где берут начало утренние лучи,
 И морские полчища собираются
 На сумеречных равнинах Хара.

 Там он нашёл Книгу Тела
 В лилейном саду блаженства,
 Сотворённую так, как не может сказать ни один человек,
 Подобно белому ветроцвету:

 Подобно убаюкивающему вздоху,
 Произнесённому в дрожащей траве.
 Когда пройдет ливень,
 И пронесутся стремительные тени,--

 Сквозь гиацинтовую погоду,
 Валите их без опрокидывания,--
 Вздымая весь пестрый вереск
 В струящихся долинах Хара.

 В дожде была манна небесная;
 И над ручьями раздался голос:
 «Сын мой, ты жалуешься?
 Я заставлю тебя радоваться.

 Ты будешь ребёнком для людей,
 С запинкой в речи;
 И миры, что в пределах твоего понимания,
 Не будут тебе доступны.

 Но райские птицы откроют для себя
 И нарциссы распустятся,
 Тихие воды для своего возлюбленного
 На сияющих равнинах Хара.

 «Апрельские дожди и ледяные морозы
 Украсят твою руку цветами;
 Каждое поле, по которому ступали твои ноги,
 Оживёт от смертного одра.

 «Охота с поводком из ветра
 По углам земли,
 Возьми гончих Весны, чтобы найти
 Забытые тропы веселья;
 Ибо одинокое детское сердце умирает
 От любви, которую не может омрачить время,
 Не слыша ответа
 Из радостных долин Хара.

 «Воспылай же, сердце! Но не торопись:
 Разве я не приготовил для тебя
 Царские покои на Востоке
 И ветреные залы у моря?

 «Будь глашатаем того,
 Что нигде не записано в глуши,
 С тем сумеречным зовом весны,
 Когда старые тайны преследуют дитя.

 «Пусть трубач моего ухода
 Не трубит в горн войны;
 Ибо развевается бумажный тростник
 На речных равнинах Хара ”.

 Столетия запятнанной славы
 Канули В ревущую тьму.:
 В Лондоне горе,
 И плач о рассвете.

 Апрельский мороз и железный дождь
 Созревают мертвые плоды похоти,
 И остаются сыны Божьи
 Дети мечты из праха,

 Ибо сердце их в насмешке,
 И их насмешки доносились издалека,
 Из бреда видений,
 Из священных долин Хара.

 Однажды осенью мне приснился сон;
 Белый вестник Севера,
 Идущий на запад, чтобы перейти мой ручей вброд,
 Он миновал мою хижину и велел мне идти за ним.
 Я с радостью поднялся и пошёл за ним,
Чувствуя его руку на своём плече.
 Мир северного сияния померк,
 И земля, где не собирают урожай.

 Тогда я увидел, как хранитель поднимает
 С вершины Северную переправу,
 И вечные снега поползли
 По продуваемым ветрами равнинам Хара.

 «Слушай смиренно», — сказал мой проводник.
 «Я мрачен, ибо я — смерть»,
 — прошептал Снег; но Ветер ответил:
 «Я переживу тебя на одно дыхание,

 Я — Время». И тогда я услышал,
 Дороже всех источников росы,
 Одну серую птицу с золотым пером,
 Приветствующую возвышенности; и я понял

 Весна, ангел нашей печали,
Задерживается, как будто далеко.
 Должна вернуться в какой-то далёкий день
 В зовущие долины Хар.




 К РИЧАРДУ ЛОУЭЛСУ

 Ах, Лоуэлс, какие желания властвуют
 В белой тени твоего сердца,
 Которое больше не отсчитывает дни,
 Не разделяет годы?

 Сколько времён года ради тебя
 Веками люди учили друг друга:
«Каменные стены не превратят дом в тюрьму,
 а железные прутья — в клетку!» —

 С того самого апреля, когда ты вошёл
 в сторожевую башню, довольный собой,
 не заботясь ни о чём, кроме того, о чём заботился ты
 За честь и за Кент.

 Сколько их было, с тех пор как прошел апрельский дождь
 Они были унылыми, бесцветными и хриплыми
 По Лондону, когда ты покинул Шу-Лейн,
 Маршируя без войны!

 До сих пор, с апрелем на море,
 И солнцем в сотканном году,
 Дождевые ветры освобождают от мечтательности
 Лирика и веселье.




 МОРСКАЯ МЕТКА

 _Плач по Роберту Льюису Стивенсону_


 Холод, унылый холод! Что тревожит солнце,
 И лишает день его сердца?
 Что делает утро таким мрачным,
 А площадь — такой унылой и серой?

 Гранитное сердце зимнего города
 Стучит в железной насмешке,
 И, как блуждающие горные дожди,
 Я слышу, как мимо проносятся шаги.

 Это одинокий человеческий прибой,
 Набегающий на грязные переулки,
 Бормочущий, непрестанно бурлящий поток,
 Дрейфующий с севера времени.

 Исчезает, всё исчезает! Я вижу только
 Плакат с красными и синими полосами
 Приказываю сердцу остановиться, чтобы принять
 эту обескураживающую новость.

 Это близкое и волшебное имя:
 «Мёртв на Самоа». ... Плачь,
 о город с золотым куполом,
 под серым атлантическим небом!

 Но теперь я должен странствовать.
 Далеко в солнечных широтах
Островная гора в море,
 Пронзающая зелёную и розовую зоны,

 Возносится в чудесный день.
 И там смуглые островитяне
 Несут на погребение
 В лучах заходящего солнца

 Владыку странствующих людей.
 И там, где время не оставит следа
 Для его безвременного покоя,
 Под бескрайней тающей тьмой,

 Со всеми кочующими звёздами
 Вокруг него они положили его
 Над бушующим морем,
 По ту сторону славы.

 О все сердца мира
 В ком дремлет цыганская кровь,
 Под морозом этого бледного времени,
 Спит, как дерзкий сок и поток,
 Та мечта об апреле и отсрочке!
 Ты, кого преследует призрачное видение,
 Не верящий в дом и покой,
 Всю жизнь влюблённый в совершенство!

 Ты, кого любит дух странствий,
 Ведомый какой-то забытой подсказкой,
 Навсегда исчезающий за
 Краем горизонта, вечно новый;

 Дорога, не отмеченная указателями, предначертанная, по которой
 Твои братья по земле и воздуху
 Предстали перед тобой, верные, слепые и радостные,
 Вышедшие из хаоса, пара за парой;

 Дорога, по которой вы тоже должны прийти,
 В незамутненные и легендарные годы
 В страну вашей мечты,
 Со всеми вашими запоздалыми знаниями!

 Вы, кто никогда не сможет полностью забыть
 Твой взгляд на Красоту, когда она проходила мимо,
 Исток колодца, к которому прижималось ее колено,
 Роса, в которую была брошена ее нога;

 О ты, повелевающий краске и глине
 Будь славен, когда ты умрешь,
 И в рифму подогнаны пронзительные слова,
 Где тёмная тайна таится невысказанной;

 Вы, братья из гильдии беззаботных,
 Мистическое братство радости,
 Что ждёт вестей об истине,
 И прислушайся к громкому «ахой»
 Принесённому с моря, к тем, кто толпится на причалах
 С горящими глазами, ожидая корабль
 Чей иностранный язык может наполнить мир
 Чудесными историями, передаваемыми из уст в уста;

 Наш неугомонный любимый искатель приключений
 По тайному приказу прибыл к нему,
 Отвязал швартов, миновал риф
 И растворился в белой морской глади.

 О, гранитные холмы, погрузитесь в синеву!
 И, словно зелёные облака в опаловых водах,
 Вы, острова, стоящие на якоре,
 Поднимайте свои перистые пальмы!

 Ибо глубоко в ваших долинах лежит
 Отважный землянин, суровый и немой.
 Это дикое, бесхитростное сердце
 Смолкло перед молчаливыми вождями, которые пришли
 Чтобы оплакать своих близких и принести ему дары, —
 Которые целуют его руку и занимают свои места,
 В эту последнюю ночь он принимает своих друзей,
 На его лице — удивление от путешествия.

 Он «не был рождён для старости». О нет,
 Ибо ему суждена вечная молодость!
 Часть земной лирики
 С весной, листвой и травами он.

 Теперь апрель уже не наступит.
 Но мысль о нём будет таиться
 На углах улиц, пестрящих цветами.
 Из дождливых долин, багровых от заката.

 О вожди, вы скорбите не одни!
 На суровом Севере, где таится тайна,
 У нашей матери-печали много сыновей,
 Выросших в этом железном одиночестве.

 Им не помогает то, что они спрятали
 Свои молнии под водой;
 Они так же бессильны, как и ты,
 Чтобы скрепить разболтавшиеся запястья и колени.

 И всё же, сколько ночей в разгар сбора урожая,
 Когда вспыхивают огромные светящиеся метеоры
 В сумрачных траншеях,
 Люди, живущие под Медведицей,
 Видящие этих небесных скитальцев,
 Плывущих в глубине за пределами их слуха,
 Подобно арабам в воздушных просторах, —
 Вспышка, сон, от тьмы к тьме, —

 Должно быть, ты испытываешь благоговейный трепет:
 По смутному, бескрайнему и опасному пути
 Мы мчимся сквозь неопределённое время,
 Освещая эту глинистую почву,
 На мгновение останавливаясь, а затем снова в путь.
 Ах, ты не один взбираешься на кручу,
 Чтобы возложить своё любящее бремя
 На могучие колени сна.

 Вместе с тобой мы храним мрачную веру,
 Где вероучения сеются, как дождь в море.
 И оставь самое прекрасное дитя на земле
 Спать там, где он так хотел быть.

 Его отцы осветили опасный берег
 Чтобы отважный торговец мог вернуться домой;
 Его мужество освещает тёмный порт
 Туда, где должен оказаться каждый видавший виды парус.

 И поскольку он был воплощением всего
 Того, что в нас ещё должно проявиться,
 Мимолётного странника дня,
 Сердцем устремлённого в иные края,

 Теперь же, где проплывающие корабли
 Зависают на краю полудня,
 А северные лайнеры оставляют за собой дым
 Над восходящей жёлтой луной,

 Направляясь домой, с дрожащим винтом
 Он вкладывает всю свою силу в скорость,
Пока часы не начинают отсчитывать
 На морской глади алое семя.

 Тлеют, разгораются и поджигают
 Тёмную кромку ночи.
 Глубоко-синий звёздный гобелен,
 Затем купол озаряется жемчужным светом,

 Там, в вечных приливах дня,
 Где люди могут восхвалять его и оплакивать,
 Место его одинокой могилы
 Навсегда останется путеводной звездой,

 Высоко на вершине, окутанной туманом,
 Вокруг подножия которой, далеко внизу,
 Кружат белоснежные тропические птицы,
 Изумрудный дракон скалит зубы.




 СЛОВО О ВОДЕ

 _К открытию фонтана Стивенсона в Сан-Франциско_


 Бог с самого начала создал меня простым,
 И я могу утолить жажду твоего тела.
 Думаешь, у него нет служителей,
 Чтобы утешить твою измученную душу?

 Здесь, у многолюдных Золотых ворот,
 Я жду тебя и тысячи других,
 Видя, как расправляются паруса,
 Несущие весть в четыре конца света.

 Однажды он прошёл здесь и больше не вернулся,
 Принц среди племён людских.
 (Ибо человек, как и я, с самого рождения
 Бродяга на этой земле.)

 Будь благодарен, друг, что ты идёшь дальше,
И молись за Луи Стивенсона,
 Чтобы, каким бы путём он ни шёл,
 Он был под защитой Господа!




 ФИЛЛИПС БРУКС


 Это белый зимний день его похорон.
 Время остановило его тяжкий труд.
 На земле больше ничего нет. Проводите его через портал,
 Сердце Бостона, наш лучший человек!

 Похороните его под открытым солнцем,
 Под голубым небом, чтобы город мог видеть.
 Трубите в горн над скорбящей толпой!
 Церкви слишком малы для таких, как он.

 Здесь, на ступенях храма, который он построил,
 Дайте ему покой, пока на большой городской площади
 Толпятся его люди, его тысячи, его скорбящие;
 Слёзы за его упокой и молитвы множества людей.

 Как вы думаете, почему в городе приостанавливается движение транспорта
 Вот так в полдень? Можем ли мы, торговцы богатством, горевать?
 Здесь, в "Величайшем печальном сюрпризе Америки"
 Показывает на мгновение свое сердце на рукаве.

 Та, о ком говорят, что она отдает жизнь-кровь за серебро,
 Доказывает, не выставляя напоказ, что она ценит больше золота.
 Просто прямая мужественность, чистая, нежная и бесстрашная,
 Созданная по подобию Божьему, как и в старые времена.

 Ещё раз доказан несостоятельность грубого, наспех составленного закона, —
 Душа, освобождённая от греха, будет искать Бога вопреки всему;
 Ещё раз более радостный путь приведёт к откровению, —
 Душа, устремлённая к Богу, напрочь забывает о зле.

 Снова голос серафима возвещает о красоте,
Снова трубный глас велит не бояться!
 Снова оправдан новый, более чистый замысел, —
Человек — это Божий замысел, и Небеса здесь.

 Похорони его, Гарвард, своего героя!
 Он не только на твоих плечах.
 Они, обременённые ношей, идут завтра утром,
Тяжёлые и медлительные, по миру, оставленному без присмотра.

 Не горюй о нём, горюй о себе;
 Какая гигантская рука сейчас поддержит твою храбрость?
 Мы идём тысячным строем к Городу,
 Связанные друг с другом, мы научились этому у него!

 Никогда не пугались ни темноты, ни расстояния!
 Никогда не пасовали ни перед крутыми склонами, ни перед бурей!
 Услышьте, как он говорит: «Держитесь, ночь сменится утром!
 Этот Бог, давший обещание, — Бог, который его исполняет».

 Выше, сердце страха, взлети, как небо!
 Ты познал того, кто прожил эту жизнь без пятен.
 Что, если для нас с тобой — для улицы, двора или площади —
Такой белый капитан больше не появится!

 Сражайся в одиночку! Пусть твой дух не дрогнет.
 Вспомни, как он вёл за собой войско.
 Вперёд и назад, как ветер, вздымающий пыль;
 В одном направлении, пока не закончится борьба, каждый будет бороться изо всех сил.

 Надень на себя последнее одеяние красоты,
 Сомневающийся мир, и, не отводя глаз,
 Скажи, когда тебя спросят, знаешь ли ты Спасителя:
«Брукс был Его братом, и мы знали его».




 ДЖОН ЭЛИОТ БОУЭН


 Здесь, за столом, за которым ты когда-то сидел,
 Кто теперь бродит с мёртвыми поэтами
 И ушедшими летами, затерянными где-то далеко,
 На твоём месте сидит незнакомец.

 Сюда день за днём приходят люди, которые знали
 Твою непоколебимость и любили тебя.
 И каждый встречный с сожалением
 Расскажет что-нибудь новое в твою честь.

 Старый поэт, чьё лирическое сердце
 Свежо, как роса, и ярко, как пламя,
 Тоскует по «своему мальчику», но не находит тебя,
 И возвращается тем же задумчивым путём, каким пришёл.

 Здесь, где ты трудился без упрёка,
 Строил, любил, мечтал и планировал,
 У каждой двери, на каждой странице
 Таится след твоей руки.

 И если к тебе, как в грёзах,
 Приходит мысль о том, как поживают те,
 Чьи шаги ты слышал, пока бродил
 По шумной улице и узкой лестнице,

 Знай, они познали новое желание.
 Что делает неверных и колеблющихся ненужными;
 И триумф наполняет их мечты, потому что
 Одна жизнь была верной, одна надежда была высокой.




 ГЕНРИХ ДЖОРДЖ

 Мы всего лишь простые люди,
 И он был таким же, как мы.
 Но он любил своих товарищей больше, чем себя;
 И он умер за меня и за тебя,
 Чтобы заново искупить мир
 От жестокости и жадности.
 Ибо любовь — единственное вероучение,
 А честь — единственный закон.

 Жил-был человек из народа,
 Такой же, как ты и я,
 Который трудился, чтобы заработать себе на хлеб,
 И любил своих ближних больше, чем себя.
 Но он погиб от рук толпы
 Чтобы искупить зло в мире,
 И мы называем его Сыном Божьим,
 Из-за любви, которую он испытывал.

 И был человек из народа,
 Который сидел в народном кресле,
 И приказал рабам выйти на свободу;
 Ибо он любил своих собратьев больше, чем себя.
 Они отняли у него жизнь; но его слово
 Они не могли принять. Это было слышно
 Над прекрасной землей,
 Гром и шепот любви.

 И нет другого пути,
 С тех пор как мужчина и женщина были созданы,
 Кроме пути бунтарей и святых,
 С любовью и упорным трудом,
 Чтобы наконец спасти мир
 От жестокости и жадности.
 Ибо любовь — это единственное вероучение,
 А честь — единственный закон.




 ILICET

 Друзья, дайте ему отдохнуть
 В эту полночь.
 Желание ушло
 В утомительный поиск
 С наморщенным лбом;
 До рассвета,
 Друзья, дайте ему отдохнуть.

 С юношеским рвением
 Он поднес чашу
 К своим губам, чтобы выпить;
 Румяный огонь
 Был поднят
 На заре прохладного дня
 С мальчишеским рвением.

 С сердцем мальчишки!
 Он вкусил жизнь,
 И горькое жало
 Печали в радости,
 Неудачи в борьбе
 Было болью для
 Сердца мальчишки.

 В детской прихоти,
 Он пролил вино
 На пол, —
 Бусинки на ободке
 Блестели от рассола, —
 А потом за дверью
 В порыве детской прихоти!

 Из-за бури,
 В мерцающем свете,
 На нашем тёплом
 Очаге сегодня ночью
 Лежит разбитый бокал,
 Пока тени скользят
 Из-за бури.

 Друзья, дайте ему покой
 Сейчас полночь.
 Желание ушло
 В утомительный поиск
 С наморщенным лбом:
 До рассвета,
 Друзья, дайте ему отдохнуть.

 В печали и стыде
 За трусливое сердце,
 В груди мужчины
 С именем доблести,
 Пусть он уйдёт
 На его упокоение
 В печали и стыде.

 В последующие годы
 Бог, который дарует
 Или лишает доблести,
 Сотрёт все слёзы —
 Кто знает? —
 С его бледного лица
 В последующие годы.

 Он не смог научиться
 Сражаться со своими сверстниками
 Более стойко;
 Пусть он вернётся
 Всю ночь он плакал,
 Охваченный страстью,
 Которую не мог обуздать.

 Всеблагая, спокойная,
 Где горят великие звёзды,
 И весеннее цветение окутывает
 Ночь благоуханием,
 Пусть он вернётся
 К безмолвной Матери,
 В её всеблагае спокойствие.

 Друзья, дайте ему отдохнуть
 В эту полночь.
 Желание ушло
 В утомительных поисках
 С наморщенным лбом:
 До рассвета,
 Друзья, дайте ему отдохнуть.




 Рафаэлю

 Мастеру обожаемых Мадонн,
 Что говорят о тебе люди?
 Ты был чем-то меньшим, чем воплощение чести?
 Самое точное определение?

 Да, говорят, ты слишком многих любил,
 Любил слишком часто, любил слишком сильно.
 Как будто можно любить слишком сильно, Рафаэль!

 Это было: «Сэр, откуда у вас эти волосы,
Длинные и чёрные, как вороново крыло? Мои — золотые!»
 Тебе следовало сделать искусство своей любовницей,
 Жил отшельником и был стар!

 Ах, без сомнения, эти милые добрые люди
 Будучи в близких отношениях с Богом,
 Могли бы изобрести приходскую колокольню
 Возведенную до небес без всякой опоры.

 Ты, Соломон и Цезарь
 Были бы трое парней в своем роде;
 Не женщина, а чтобы угодить ей
 Ты бы оставил свою душу позади.

 Эти мертвые женщины с их красотой,
 Как они, должно быть, сильно любили тебя,--
 Осмелился сделать желание долгом,
А еретики — в аду!

 А твой брат, тот самый Катулл,
 Должно быть, в отчаянном положении,
Если те серебряные песни, что убаюкивают нас,
 Были результатом смертного греха!

 Если бы художник был нечестивцем,
Похотливым в мыслях и сердце,
 я бы сказал, что они странно рассуждают,
 воздвигая алтари перед его искусством.

 Не самое низкое стремление
 когда-либо исходило из развращённой души
 к искусству, но восторг от искусства
 был той святостью, которой оно жаждало.

 О, без сомнения, у тебя были свои проблемы,
 дьявольская синева, которая обесцветила твою надежду.
 Осмелюсь предположить, что пузыри твоего воображения,
 лопаясь, имели мыльный привкус.

 Неужели твои возлюбленные погубили тебя
 каким-то средневековым способом?
 Ах, мой Рафаэль, за тебя!
 Сегодня почти то же самое.

 Неужели их дразнящий смех
 Стала ли твоя мудрость дерзкой?
 Был ли ты сначала огнём, а потом
 их поцелуи сделали тебя холодным?

 Неужели какая-то коварная Нэнси
С розами в волосах
 разожгла в твоём воображении болотный огонь
 над трясинами отчаяния?

 Мой бедный мальчик, неужели во Флоренции и Риме
 было больше цветов,
 увядающих в роскошные часы,
 чем ты мог принести домой?

 Будь доволен; ты добился своего;
 Жизнь была полна, и сон сладок.
 Чем закончится эта история,
 Об этом не стоит и говорить.




 П. В.


 Так они воздвигнут тебе памятник,
 Старый бродяга прекрасной земли?
 Ещё один ответ без слов
 На вопрос Хамдрама: «Чего стоят поэты?»

 Мы мало что дали тебе при жизни,
 Которого теперь так щедро оплакиваем, —
 Немного хлеба, немного вина,
 Немного капораля — не больше.

 Здесь, в нашем дневном пристанище
 Ты веселился так, что мы пришли в ужас;
 Уходя, мы нашли в твоей комнате
 Нацарапанную строку золотых стихов.

 Княжеский особняк искусств,
 Где странствующий художник развлекается;
 И когда он отправляется в путь,
 Смотри, ему остаётся княжеский дар.

 Стыдясь, мы ставим ваше имя выше
 Именитых покровителей нашего совета;
 Напоминаем новичкам, подталкивая их локтем:
«Верлен когда-то получил то, что мы можем себе позволить!»

 Сады Люксембургского дворца,
 Расстилающиеся под ярким солнцем,
 Станут вашим любимым местом отдыха,
 Когда все ваши странствия закончатся.

 Там вы будете стоять с тем же видом,
 С каким ходили по улицам Парижа в былые времена.
 И поразмышляй о том, что такое жизнь,
Или понаблюдай за тем, как распускаются каштаны.

 Там ты, осмелюсь предположить,
 Найдешь иную терпимость, чем наша,
 Любовь и доброту травы,
 Нежное терпение цветов.

 И каждый год, когда возвращается май,
 Чтобы вновь принести золотой век,
 И надежда возвращается с поэзией
 В твою любимую страну за Сеной,

 Придёт какой-нибудь юноша с чужеземной речью,
 Принесёт свою мечту из-за моря,
 Влюблённый в твоё безупречное ремесло,
 Обучающийся у твоей бедности.

 Он будет безмолвен перед тобой,
 И заметит те черты, которые говорят
 Какая бурная, неумолимая судьба
 ждала того, кто так хорошо служил своему искусству.

 И пусть твой день будет долгим,
 за пределами мучительной боли.
 Маленькое евангелие из листьев,
 «Ныне отпускаешь раба твоего» дождя!




 Погребальная песнь норвежскому ребёнку

 Спи спокойно, маленький Торлак,
 Там, где лежат все твои ровесники,
 Не участвовавший в битвах герой,
 Святой без пятен!

 Да пребудет с тобой твоя храбрость,
 Не запятнанная сожалением,
 Ради того приключения, куда
 Твой путь был предопределён.

 Да пребудет с тобой солнце,
С птицами, ветрами и деревьями.
 Твои попутчики унаследуют
 Не более того, что есть у них.

 И да воцарится вокруг тебя
 Тишина, отвернувшаяся от нашей войны,
 Чтобы в одиночку встретить долину
 О ночи без звезды.

 Душа любви и доблести,
 Равнодушная к славе,
 Будь с тобой, сердце викингов,
 За гранью порицания.

 Твоя доля мужественности
 Неизрасходованная и прекрасная, иди вниз,
 И, не смущаясь, встреться
 С братьями, пользующимися славой.

 Так скромна в своей свободе
 И владении землёй,
 Твои нужды, несмотря на все наше вмешательство,
 Немногочисленны и не имеют особой ценности.

 Удовлетвори себя, но не жалостью.;
 Будь утешен, но не слезами.;
 Но когда проснутся белокрылки,
 Через череду лет,

 Отныне будь таким же несравненным
 И траурным ритмом, дитя,
 Твоя песнь незапятнанна,
 Мелодична и дика.

 Тогда пусть зима станет твоим пристанищем,
 А колыбельной — дождь,
 Ты — герой без битвы,
 Ты — святой без пятна.




 В СЕРДЦЕ ХИЛЛОВ

 В тёплом голубом сердце холмов
 Мой прекрасный, прекрасный
 Спит там, где он лёг
 Перед тем, как отправиться в путь.

 Весь долгий летний день
 Призраки полудня приблизится,
 И у трепетных Осин слушать
 Опора ветров пройти.

 Вплоть до самых морских ворот,
 Выйдя из врат запада,
 Путешествует по шепчущей реке.
 Перед местом своего упокоения.

 Дорога, по которой он любил ходить
 Когда июнь проходил мимо его двери,
 Сквозь тусклую голубую дымку
 Ведет, но больше не манит.

 Тянущиеся тени облаков
 Крадутся со склонов и исчезают;
 Мириады живых существ в траве
 Шевелятся, но он продолжает дремать;

 Кочующие крачки внутри страны
 Скрилы, добывающие корм и летающие;
 Его гагары на пустынном берегу
 Издают свой жалобный крик;

 Над плавающими лилиями
 Стрекоза кружит и парит;
 Далеко в синеве
 Селится и кружит малиновка;

 К каждому придорожному чертополоху
 К нему прильнула золотисто-коричневая бабочка;
 Но у него больше нет товарищей,
 Нет ничего дорогого, что можно было бы назвать своим.

 Сильное красное солнце в пути,
 Бледный блуждающий дождь,
 Будут вечно скитаться по холмам,
 И никогда больше его не найдут.

 Затем на землю опускаются сумерки,
 Словно рука, которая успокаивает и умиротворяет,
 И болотная малиновка поёт на свету,
 Под одинокой белой звездой на холмах.

 В одиночестве он поёт в сумерках,
 И бремя печали и несправедливости
 Поднимается с земли
 И уносится его песней.

 В одиночестве он поёт в сумерках,
 И радость нового дня
 Сложен с миром и унесён
 Течением лет.

 Но там, в сердце холмов,
 Мой прекрасный усталый друг
 Спит там, где лёг;
 И начинается долгая сладкая ночь.




 ПОСЛЕСЛОВИЕ

 _Посвящается Дж. Б. Р._


 Брат, мир над тобой
 Сегодня очень прекрасен,
 И кажется, что всё вокруг любит тебя
 По-старому, как обычно.

 Здесь, в райской погоде,
 В белых июньских объятиях ты спишь,
 Там, где когда-то на холмах вы вместе
 Свои охотничьи угодья охраняли.

 Ленивое солнце, что дремлет
 В открытом поле
 И шепчется с маргаритками
 О тайнах, которые не раскрыты;

 Ветер, что колышет травы
 Мгновение, а затем стихает,
 Обходит их беды стороной,
 Поднимаясь к тёмным холмам, —

 И клеверу, что любит ветер,
 Есть что сказать
 О том неутомимом страннике,
 Что когда-то прошёл здесь;

 О милях лугов, поросших вязами;
 Облака, что плывут по небу,
Отбрасывая свои бесшумные тени,
 Из стран, где светит солнце;
 Спокойная река;
 И бледные звёзды на рассвете;
 Дрозды в буковых рощах,
 Погружённые в раздумья;
 Со всеми твоими лесными друзьями
 В ком зовёт слепое сердце,
 Для кого желтеет зелёный лист,
 На кого падает красный лист;

 Немые и крошечные создания
 Из цветов, травинок и дёрна,
 В которых смутно проступают черты
 И атрибуты Бога;

 Воздушные странники
 На прозрачных огненных крыльях,
 Эти скитальцы и бродяги
 С неопределёнными желаниями;

 Птицы, живущие в дожде, и все обитатели
 В одиночестве и покое,
 Те, кто задержался и предсказатели
 Бесконечного освобождения;

 Да, все дорогие живые существа
 Которые бродят, греются или плавают,
 Помня и предчувствуя,
 Я почувствовал, как день померк.

 Даже радостные растения,
 Цветы, плоды и стебли,
 Становятся беднее с твоим уходом,
 Потому что ты был одним из них.

 Но поскольку ты любил лелеять
 Их умоляющую красоту,
 Твоё сердце не совсем угаснет
 В этот золотой год.
 Но великая мечта Бога о них
 Должна стать чуть менее бледной,
 Потому что ты жил, чтобы любить их
 И делать их радость безграничной.




 СЕМЬ ПЕСЕН ВЕТРА

 _Вот семь песен ветра
 В память о смерти Эндрю Стрейтона,
 Пронесшихся сквозь тростник у реки,
 Вздохе последнего вздоха мира,_

 _Там, где мерцают красные полярные сияния
 На тёмных сладостных холмах
 Следуй за мной всю ночь через лес
 Под крик дербенника иволистного._

 _Ибо смыслов жизни много,
 Но цель любви одна,
 Путешествие, ожидание, одиночество
 Как морской ветер или солнце._


 Я

 Ветер северной земли,
 Ветер моря,
 Больше его любимая рука
 Не вернётся ко мне.

 Ветер северного мрака,
 Ветер моря,
 Бродяги рока,
 Мы беспомощны.

 Ветер северной земли,
 Ветер моря,
 Я не могу понять
 Как всё это происходит.


 II

 Ветер низкого красного утра
 На краю света,
 Над стоячей кукурузой
 Шепчет и склоняется.

 Затем сквозь низкое красное утро
 На краю света,
 Вдали от печальных берегов,
 Вниз по течению славы,

 Поведай о последних годах
 На краю света,
 О моём единственном несравненном рождённом
 Товарище и друге.


 III

 Ветер апрельских звёзд,
 Ветер рассвета,
 Близко ли Бог, или далеко,
 Он жил и сиял.

 Ветер апрельской ночи,
 Ветер рассвета,
 Больше не радует моё сердце
 То, что зовёт меня вперёд.

 Ветер апрельского дождя,
Ветер рассвета,
Убаюкай старый мир от боли
 Пока боль не уйдёт.


 IV

 Ветер летнего полдня,
Ветер холмов,
 Нежно рука июня
 Успокаивает тебя.

 Далеко, вдали от слёз,
Восторга или бед,
 Он спит тысячу лет
 На холмах.

 Ветер летнего полдня,
Ветер с холмов,
Разве эта земля прекрасна и щедра
 Там, куда он пожелает?


 V

 Ветер ночных заливов,
Ветер моря,
 Где блестят огни,
 Мой мир для меня, —

 Дыхание ветраПопытайся, Норны,
 Прикоснуться к морозу или ко сну, —
 Тот, по кому скорбит моя душа,
 Глубоко за пределами глубин

 В последней пустоте и мраке,
 Где текут века, —
 Есть ли для него место
 Во всём этом сне?


 VI

 Ветер из бескрайней пустоты,
 Трене из внешнего мира,
 Развязанный поводок звёзд,
 Распустившийся рассвет,

 Где-то там, когда Богу было особенно тяжело,
 я не знаю как,
 С прежней силой и скоростью
 Он явился сейчас;

 Поэтому моя душа радуется
 С прежней гордостью,
 Хоть эта маленькая жизнь и печальна
 Здесь, рядом со мной.


 VII

 Ветер, гонящий снег,
 Ветер с моря,
 Мы идём долгим и медленным путём,
 Мы — странники.

 Ветер северного мрака,
 Ветер с моря,
 Смогу ли я однажды вернуть
 Его любовь ко мне?

 Ветер, гонящий снег,
Ветер с моря,
 Тогда твой странник узнает,
 Как обстоят дела.

 _Это семь песен ветра
 За упокой души Эндрю Стратона,
 С холмов Алого охотника
 И тропы бесконечных поисков._

 _ Колодцы восхода солнца слушают,
 Они ждут год и день:
 Только спокойные уверенные дрозды
 Уносящие мир вдаль!_

 _Ибо шелуха жизни — это печаль;
 Но зёрна радости остаются,
 Полные, слепые и вечные,
 Как ветер в горах или дождь._




 ЭНДРЮ СТРАТОН

 Эндрю Стратон был моим другом,
 С его саксонскими глазами и волосами,
 И верным духом викинга,
 Как уроженец северных островов,
 С его графством на море.

 При его рождении могущественная Мать
 Сделала его ласковым,
 Успокоила от боли в своих объятиях,
 Поставив печать на его губах;

 И с того дня он был причислен
 К сыновьям утешения,
 Мир и радость были в его руках,
 И её тайна в его воле.

 Теперь ночь укрыла Эндрю Стрейтона
 От ветра и бури навеки
 В комнате, погружённой во мрак,
 Где нет окон, выходящих на восток,
 Усыпанная наконец-то после скитаний
 Под музыку дождя.

 И он спит в далёких
 Чужих деревнях в сумерках,
 Где нет приветливых голосов
 В стране чужаков,
 Лишь шёпот сосен.

 И порывистый ветер весь день
 Беспокойно шагает по траве
 Вокруг его узкой двери,
 Бормоча что-то о бескрайней неизвестности
 Пограничная баллада о времени,
 Под хриплый рокот моря.

 Там он вновь обретает покой,
 Тот, кто никогда не знал беспокойства,
 Здесь, среди нашей ярости труда,
 Невозмутимый, хотя всё вокруг него
 Для когорты ночи
 Звучат горны весны;
 И его сон не нарушается,
 Когда на гранитных холмах
 Вспыхивают факелы зари.

 Для меня он был ближе, чем брат или родственник.
 Тишина его речи.
 И спокойствие его глаз,
 Собранных на одиноком склоне
 Гиацинтовых холмов,
 Были лучше для изнемогающего духа,
 Чем речная гладь в июне.
 И искать его по вечерам
 Было приятнее, чем проводить время с друзьями.

 Как лесные ручьи в полдень
 Были его смуглыми и нежными руками,
 А его лицо — холмистой местностью,
 Озаренной красным осенним солнцем

 Откровенный, терпеливый и невозмутимый,
 Если не считать старого рока
 В истории мира.
 Так проходили годы, становясь всё ярче.

 Теперь лирический ветер и погода
 Разрушает союз мороза,
 И сияющий суровый март
 Рассыпается в солнце и дождь;
 Но радостный и шумный год
 Проносится над его покоем и пробуждает его
 Не мечта для Эндрю Стрейтона.

 Теперь возвышенности отзываются эхом
 С лугов по утрам;
 И болота слышат, как реки
 Снова пробуждают своё гигантское сердце, —

 Слышишь, как хрустит лёд, уходящий в море
 С тысяч долинных равнин;
 А далеко среди холмов
 Под звёздами в ясную ночь
 Раздаётся ответ, раздаётся ответ
 Ледяных ручейков
 С шумом низвергаясь в торжественные ущелья,
 В своей стремительной голубой скорости,
 Они наполняют и тревожат ясные голубые сумерки
 Бесчисленными звуками, —
 Шепотом весны.

 Но тающие поля пусты,
 Что-то тревожит наступающий год.

 Ах, теперь вы беспомощны, о мои реки,
 Где ваши возвышенные голоса!
 Где всё то нежное сострадание,
 Что когда-то было в вашем шёпоте для меня?
 Я слушал вас, убаюканный в ваших долинах,
 Я выучил ваш язык,
 Я стал вашим братом и родственником.

 Когда у меня было утро для веселья,
 Ты пела у моей двери;
 Теперь дни становятся всё мрачнее,
 И я не могу разгадать, что ты говоришь.
 Будет ли у юной радости множество соседей,
 В то время как это горе должно быть одиноким?

 О, мои братья с холмов,
 Тот, кто выстоит в испытаниях и переменах,
 На границах нашей скорби,
 Не причастный к людским слезам,
 Вознеси мой голос вновь
 И покончи с этой печалью!

 Ах, мои реки, Эндрю Стратон
 Оставляет меня в пустом мире!

 Я должен слышать рёв городов
 И жаргон школ,
 Но ни слова от того единственного духа,
 Который был непоколебим, как солнце
 И хранил молчание со звёздами.
 Я должен сидеть и слушать болтовню
 Мирских людей и глупцов,
 Болтливых всезнаек и реформаторов,
 Стремящихся улучшить человека
 Своими разговорами о Боге;
 Нигде, нигде не видно голубых глаз,
Их быстрого и серьёзного взгляда,
 устремлённого на меня, как взгляд Бога.

 Я видел, знал и любил
 того, кто был слишком уверен в себе, чтобы печалиться,
 слишком безмятежно мудр, чтобы торопиться,
 слишком сострадателен, чтобы презирать,
 бесстрашного человека и безупречного товарища,
 одно большое сердце, в котором билась любовь.

 В тысяче тысяч пустот
 Сегодня на холмах мерцают
 Ледяно-голубые апрельские лучи,
 Где тающие снега исчезают
 Под вечным солнцем;
 И тысячи крошечных созданий
 Раскрывают свои сердца, чтобы наполнить мир.

 Теперь по чудесной тропе
 Эндрю Стратон любил следовать за ней
 День за днем и год за годом,
 Ожидаемое верное возвращение
 Всех обитателей спящего леса
 Повторяется за границей,
 До мест их путешествия,--
 Колодцы, которые мороз больше не замолкает,
 Пути, которые теперь не занесет сугробом,
 Лес, и ручей, и дорога, и склон холма,--
 Приветствую их приход, как в старину.

 Но мой прекрасный потерянный товарищ
 О золотом сердце, чья жизнь
 Прозвучала в апреле, как голос
 Из какой-то норландской саги, взывающий
 _Скоаль_ к смерти, больше не вернётся;
 Время не вернёт того, что было.
 Он желаннее всех цветов,
 Его ждут дольше, чем птиц.

 Наступает апрель, но возлюбленный апреля
 Ушёл и его здесь нет.

 Он задержался за пределами заморозков,
 И теперь его больше нет, —
 Хотя прилетают златокрылки
 С их звонкой трелью,
 И вдоль пограничных сосен
 На холмах краснеет заря.
 Там, где дрозды просыпаются раньше него, —
 больше не слышно зовов флейт
 из леса Эндрю Стратон
 выходит налегке, с легким сердцем,
 на малохоженые тропы
 вместе с дружелюбной Весной.

 Возвращаются лишь старые мечты.
 Так я лелею здесь эту фантазию,
 Глупец я! об Эндрю Стратоне;
 как земли этого нового рода
 удерживают его в своей верности,
 и в один прекрасный день я найду его,
 там, как и здесь, моего единственного капитана,
 Хозяина крайних островов
 в обширных морских проливах.

 Из голубой тающей дали
 мечтательного южного хребта
 Возвращайтесь, блуждающие ветры,
 Уверенные и ленивые, как время;
 И трепещущие проснувшиеся лесные цветы
 Поднимают свои нежные маленькие головки
 К солнечному свету; и птицы, живущие в дождевых лесах
 С одиноких кедровых пустошей
 Доносится их далёкий мольбный крик.

 Вверх по низинам и выжженным землям
 Где мягкий серый цвет сменяется пурпурным,
 Превращаясь в алый туман,
 Доносится звук, похожий на марш,
 Тихое журчание апреля
 На холмах, изрезанных множеством рек.

 Затем пробуждается старый смутный восторг,
 Словно вернувшийся странник,
 Всё ещё жаждущий, израненный, но бессмертный,
 Из-за пелены слёз,
 Заблудший в своей пустой хижине,
 В этом глупом бесстрашном сердце.

 Скоро большие ласковые звёзды весны
 Вернут древние сумерки
 И вернёт сердце земли
 Безмятежное вечное равновесие;
 Ибо великая Воля, спокойная и одинокая,
 Не может быть нарушена ни смертельной скорбью,
 Ни утраченными воспоминаниями;
 И утренние шлюзы
 Будут открыты, и рассвет
 Будет наполнен пением птиц и журчанием ручьёв,
 Пока в золотой мечте мира
 Не останется места для отчаяния.




 МОГИЛЬНОЕ ДЕРЕВО

 Позволь мне посадить алый клён
 У моей могилы,
 Чтобы за ним светило спокойное солнце
 В те годы, когда я умру.

 Позволь мне посадить его в качестве знака,
 Там, где дуют долгие ветры.
 Сквозь тусклую синеву виднеется
 Словно звук горна во сне;
 Алый, когда апрельский авангард
 Протрубит в рог, призывая запоздавшую весну,
 Алый, когда осенняя рать
 Марширует, не колеблясь.

 Он утешит меня мёдом,
 Когда сияющие ручьи и ливни
 Пронесутся по пурпурной долине
 И вернут лесные цветы.

 Это будет моя зелёная хижина,
Достаточно большая, когда вернётся июнь.
 И я слышу, как золотые дрозды
 Поют и перекликаются по очереди.

 А осенью, в одно жёлтое утро,
 Когда подкрадётся мороз,
 Лист за листом он будет дружить со мной,
 Как с товарищами, возвращающимися домой.

 Дай мне Безмолвную долину
 И холм, обращённый к востоку,
 Чтобы я мог наблюдать за утром,
 За алым рассветом и восходом звёзд.

 Оставь меня в Великой Одинокой Стране,
 Ибо я не буду бояться
 Вместе с пугливым лосем и бобром
 Там, в моей алой тени.

 Я бы спал, но не слишком крепко,
Там, где куропатка греется на солнце,
 Пока сверчки не затихнут перед ним,
 Когда придёт Алый Охотник.

 Это будет в тёплый сентябрь,
 В безветренный год.
 Когда синева реки станет глубочайшей
 И другой мир будет близок.

 Когда яблоки станут самыми красными
 И зерно будет в снопах,
 Я слегка пошевелюсь и проснусь
 От шороха листьев.

 Это будет Алый Охотник
 Придёт, чтобы сказать мне, что время вышло;
 На праздных холмах навеки
 Будет стоять праздное солнце.

 Там ветер будет шептать
 Много чудес таит в себе тростник;
 Но я не побоюсь последовать
 За моим Алым Охотником.

 Я узнаю его в темноте
 По шуму речных отмелей,
 Пока его ноги ступают по горам
 Я пройду по тлеющим звёздам.

 Я узнаю его в лучах солнца.
 Спящего на моём алом дереве,
 Задолго до того, как он остановится рядом с ним.


 Тогда не бойтесь, друзья мои, оставить меня
 В зловещей осенней пустоте;
 Есть о чём подумать,
 Когда пройдут дни скитаний.

 Оставьте меня у алого клёна,
 Когда блуждающие тени угаснут,
В ожидании Алого Охотника
 Пройди по бесконечному пути.
**************
 By the Aurelian Wall, and Other Elegies

Author: Bliss Carman

Release date: September 15, 2016 [eBook #53053]
                Most recently updated: October 23, 2024

Language: English

Credits: Produced by Larry B. Harrison, Chuck Greif and the Online
        Distributed Proofreading Team at http://www.pgdp.net (This
        book was produced from scanned images of public domain
        material from the Google Books project.)


*** START OF THE PROJECT GUTENBERG EBOOK BY THE AURELIAN WALL, AND OTHER ELEGIES ***

                By the Aurelian Wall




                By the Aurelian Wall
                _And Other Elegies_

                By BLISS CARMAN

                _Author of_
               Low Tide on Grand Pr;, Behind the Arras,
                Ballads of Lost Haven, &c.

                [Illustration: colophon]

                Lamson, Wolffe and Company
                Boston, New York and London
                MDCCCXCVIII

                Copyright, 1898,
                By Lamson, Wolffe and Company.

                _All rights reserved._

                _Norwood Press_
                _J. S. Cushing & Co.--Berwick & Smith_
                _Norwood Mass. U.S.A._




        CONTENTS


    BY THE AURELIAN WALL, 9

    THE WHITE GULL,  15

    THE COUNTRY OF HAR, 32

    TO RICHARD LOVELACE, 42

    A SEAMARK, 44

    THE WORD OF THE WATER, 57

    PHILLIPS BROOKS, 59

    JOHN ELIOT BOWEN, 64

    HENRY GEORGE, 67

    ILICET, 70

    TO RAPHAEL, 76

    TO P. V., 82

    A NORSE CHILD’S REQUIEM, 87

    IN THE HEART OF THE HILLS, 91

    AN AFTERWORD, 96

    SEVEN WIND SONGS, 102

    ANDREW STRATON, 112

    THE GRAVE-TREE, 127




        BY THE AURELIAN WALL

      _In Memory of John Keats_


    By the Aurelian Wall,
    Where the long shadows of the centuries fall
    From Caius Cestius’ tomb,
    A weary mortal seeking rest found room
    For quiet burial,

    Leaving among his friends
    A book of lyrics.
    Such untold amends
    A traveller might make
    In a strange country, bidden to partake
    Before he farther wends;

    Who shyly should bestow
    The foreign reed-flute they had seen him blow
    And finger cunningly,
    On one of the dark children standing by,
    Then lift his cloak and go.

    The years pass. And the child
    Thoughtful beyond his fellows, grave and mild,
    Treasures the rough-made toy,
    Until one day he blows it for clear joy,
    And wakes the music wild.

    His fondness makes it seem
    A thing first fashioned in delirious dream,
    Some god had cut and tried,
    And filled with yearning passion, and cast aside
    On some far woodland stream,--

    After long years to be
    Found by the stranger and brought over sea,
    A marvel and delight
    To ease the noon and pierce the dark blue night,
    For children such as he.

    He learns the silver strain
    Wherewith the ghostly houses of gray rain
    And lonely valleys ring,
    When the untroubled whitethroats make the spring
    A world without a stain;

    Then on his river reed,
    With strange and unsuspected notes that plead
    Of their own wild accord
    For utterances no bird’s throat could afford,
    Lifts it to human need.

    His comrades leave their play,
    When calling and compelling far away
    By river-slope and hill,
    He pipes their wayward footsteps where he will,
    All the long lovely day.

    Even his elders come.
    “Surely the child is elvish,” murmur some,
    And shake the knowing head;
    “Give us the good old simple things instead,
    Our fathers used to hum.”

    Others at the open door
    Smile when they hear what they have hearkened for
    These many summers now,
    Believing they should live to learn somehow
    Things never known before.

    But he can only tell
    How the flute’s whisper lures him with a spell,
    Yet always just eludes
    The lost perfection over which he broods;
    And how he loves it well.

    Till all the country-side,
    Familiar with his piping far and wide,
    Has taken for its own
    That weird enchantment down the evening blown,--
    Its glory and its pride.

    And so his splendid name,
    Who left the book of lyrics and small fame
    Among his fellows then,
    Spreads through the world like autumn--who knows when?--
    Till all the hillsides flame.

    Grand Pr; and Margaree
    Hear it upbruited from the unresting sea;
    And the small Gaspareau,
    Whose yellow leaves repeat it, seems to know
    A new felicity.

    Even the shadows tall,
    Walking at sundown through the plain, recall
    A mound the grasses keep,
    Where once a mortal came and found long sleep
    By the Aurelian Wall.




        THE WHITE GULL

    _For the Centenary of the Birth of Shelley_


        I

    Up by the idling reef-set bell
    The tide comes in;
    And to the idle heart to-day
    The wind has many things to say;
    The sea has many a tale to tell
    His younger kin.

    For we are his, bone of his bone,
    Breath of his breath;
    The doom tides sway us at their will;
    The sky of being rounds us still;
    And over us at last is blown
    The wind of death.


        II

    A hundred years ago to-day
    There came a soul,
    A pilgrim of the perilous light,
    Treading the spheral paths of night,
    On whom the word and vision lay
    With dread control.

    Now the pale Summer lingers near,
    And talks to me
    Of all her wayward journeyings,
    And the old, sweet, forgotten things
    She loved and lost and dreamed of here
    By the blue sea.

    The great cloud-navies, one by one,
    Bend sails and fill
    From ports below the round sea-verge;
    I watch them gather and emerge,
    And steer for havens of the sun
    Beyond the hill.

    The gray sea-horses troop and roam;
    The shadows fly
    Along the wind-floor at their heels;
    And where the golden daylight wheels,
    A white gull searches the blue dome
    With keening cry.

    And something, Shelley, like thy fame
    Dares the wide morn
    In that sea-rover’s glimmering flight,
    As if the Northland and the night
    Should hear thy splendid valiant name
    Put scorn to scorn.


        III

    Thou heart of all the hearts of men,
    Tameless and free,
    And vague as that marsh-wandering fire,
    Leading the world’s outworn desire
    A night march down this ghostly fen
    From sea to sea!

    Through this divided camp of dream
    Thy feet have passed,
    As one who should set hand to rouse
    His comrades from their heavy drowse;
    For only their own deeds redeem
    God’s sons at last.

    But the dim world will dream and sleep
    Beneath thy hand,
    As poppies in the windy morn,
    Or valleys where the standing corn
    Whispers when One goes forth to reap
    The weary land.

    O captain of the rebel host,
    Lead forth and far!
    Thy toiling troopers of the night
    Press on the unavailing fight;
    The sombre field is not yet lost,
    With thee for star.

    Thy lips have set the hail and haste
    Of clarions free
    To bugle down the wintry verge
    Of time forever, where the surge
    Thunders and crumbles on a waste
    And open sea.


        IV

    Did the cold Norns who pattern life
    With haste and rest
    Take thought to cheer their pilgrims on
    Through trackless twilights vast and wan,
    Across the failure and the strife,
    From quest to quest,--

    Set their last kiss upon thy face,
    And let thee go
    To tell the haunted whisperings
    Of unimaginable things,
    Which plague thy fellows with a trace
    They cannot know?

    So they might fashion and send forth
    Their house of doom,
    Through the pale splendor of the night,
    In vibrant, hurled, impetuous flight,
    A resonant meteor of the North
    From gloom to gloom.


        V

    I think thou must have wandered far
    With Spring for guide,
    And heard the shy-born forest flowers
    Talk to the wind among the showers,
    Through sudden doorways left ajar
    When the wind sighed;

    Thou must have heard the marching sweep
    Of blown white rain
    Go volleying up the icy kills,--
    And watched with Summer when the hills
    Muttered of freedom in their sleep
    And slept again.

    Surely thou wert a lonely one,
    Gentle and wild;
    And the round sun delayed for thee
    In the red moorlands by the sea,
    When Tyrian Autumn lured thee on,
    A wistful child,

    To rove the tranquil, vacant year,
    From dale to dale;
    And the great Mother took thy face
    Between her hands for one long gaze,
    And bade thee follow without fear
    The endless trail.

    And thy clear spirit, half forlorn,
    Seeking its own,
    Dwelt with the nomad tents of rain,
    Marched with the gold-red ranks of grain,
    Or ranged the frontiers of the morn,
    And was alone.


        VI

    One brief perturbed and glorious day!
    How couldst thou learn
    The quiet of the forest sun,
    Where the dark, whispering rivers run
    The journey that hath no delay
    And no return?

    And yet within thee flamed and sang
    The dauntless heart,
    Knowing all passion and the pain
    On man’s imperious disdain,
    Since God’s great part in thee gave pang
    To earth’s frail part.

    It held the voices of the hills
    Deep in its core;
    The wandering shadows of the sea
    Called to it,--would not let it be;
    The harvest of those barren rills
    Was in its store.

    Thine was a love that strives and calls
    Outcast from home,
    Burning to free the soul of man
    With some new life. How strange, a ban
    Should set thy sleep beneath the walls
    Of changeless Rome!


        VII

    More soft, I deem, from spring to spring,
    Thy sleep would be
    Where this far western headland lies
    With its imperial azure skies,
    Under thee hearing beat and swing
    The eternal sea.

    Where all the livelong brooding day
    And all night long,
    The far sea-journeying wind should come
    Down to the doorway of thy home,
    To lure thee ever the old way
    With the old song.

    But the dim forest would so house
    Thy heart so dear,
    Even the low surf of the rain,
    Where ghostly centuries complain,
    Might beat against thy door and rouse
    No heartache here.

    For here the thrushes, calm, supreme,
    Forever reign,
    Whose gloriously kingly golden throats
    Regather their forgotten notes
    In keys where lurk no ruin of dream,
    No tinge of pain.

    And here the ruthless noisy sea,
    With the tide’s will,
    The strong gray wrestler, should in vain
    Put forth his hand on thee again--
    Lift up his voice and call to thee,
    And thou be still.

    For thou hast overcome at last;
    And fate and fear
    And strife and rumor now no more
    Vex thee by any wind-vexed shore,
    Down the strewn ways thy feet have passed
    Far, far from here.


        VIII

    Up by the idling, idling bell
    The tide comes in;
    And to the restless heart to-day
    The wind has many things to say;
    The sea has many a tale to tell
    His younger kin.

    The gray sea-horses troop and roam;
    The shadows fly
    Along the wind-floor at their heels;
    And where the golden daylight wheels,
    A white gull searches the blue dome
    With keening cry.




        THE COUNTRY OF HAR

   _For the Centenary of Blake’s “Songs of Innocence”_


    Once a hundred years ago
    There was a light in London town,
    For an angel of the snow
    Walked her street sides up and down.

    As a visionary boy
    He put forth his hand to smite
    Songs of innocence and joy
    From the crying chords of night,
    Like a muttering of thunder
    Heard beneath the polar star;
    For his soul was all a-wonder
    At the calling vales of Har.

    He, a traveller by day
    And a pilgrim of the sun,
    Took his uncompanioned way
    Where the journey is not done.

    Where no mortal might aspire
    His clear heart was set to climb,
    To the uplands of desire
    And the river wells of time.

    Home he wandered to the valley
    Where the springs of morning are,
    And the sea-bright cohorts rally
    On the twilit plains of Har.

    There he found the Book of Thel
    In the lily-garth of bliss,
    Fashioned, how no man can tell,
    As a white windflower is:

    Like the lulling of a sigh
    Uttered in the trembling grass,
    When a shower is gone by,
    And the sweeping shadows pass,--

    Through the hyacinthine weather,
    Wheel them down without a jar,--
    Heaving all the dappled heather
    In the streaming vales of Har.

    There was manna in the rain;
    And above the rills, a voice:
    “Son of mine, dost thou complain?
    I will make thee to rejoice.

    “Thou shalt be a child to men,
    With confusion on thy speech;
    And the worlds within thy ken
    Shall not lie within thy reach.

    “But the rainbirds shall discover,
    And the daffodils unbar,
    Quiet waters for their lover
    On the shining plains of Har.

    “April rain and iron frost
    Shall make flowers to thy hand;
    Every field thy feet have crossed
    Shall revive from death’s command.

    “Hunting with a leash of wind
    Through the corners of the earth,
    Take the hounds of Spring to find
    The forgotten trails of mirth;

    “For the lone child-heart is dying
    Of a love no time can mar,
    Hearing not a voice replying
    From the gladder vales of Har.

    “Flame thy heart forth! Yet, no haste:
    Have not I prepared for thee
    The king’s chambers of the East
    And the wind halls of the sea?

    “Be a gospeller of things
    Nowhere written through the wild,
    With that gloaming call of Spring’s,
    When old secrets haunt the child.

    “Let the bugler of my going
    Wake no clarion of war;
    For the paper reeds are blowing
    On the river plains of Har.”

    Centuries of soiled renown
    To the roaring dark have gone:
    There is woe in London town,
    And a crying for the dawn.

    April frost and iron rain
    Ripen the dead fruit of lust,
    And the sons of God remain
    The dream children of the dust,

    For their heart hath in derision,
    And their jeers have mocked afar,
    The delirium of vision
    From the holy vales of Har.

    Once in Autumn came a dream;
    The white Herald of the North,
    Faring West to ford my stream,
    Passed my lodge and bade me forth;

    Glad I rose and went with him,
    With my shoulder in his hand;
    The auroral world grew dim,
    And the idle harvest land.

    Then I saw the warder lifting
    From its berg the Northern bar,
    And eternal snows were drifting
    On the wind-bleak plains of Har.

    “Listen humbly,” said my guide.
    “I am drear, for I am death,”
    Whispered Snow; but Wind replied,
    “I outlive thee by a breath,

    I am Time.” And then I heard,
    Dearer than all wells of dew,
    One gray golden-shafted bird
    Hail the uplands; so I knew

    Spring, the angel of our sorrow,
    Tarrying so seeming far,
    Should return with some long morrow
    In the calling vales of Har.




        TO RICHARD LOVELACE


    Ah, Lovelace, what desires have sway
    In the white shadow of your heart,
    Which no more measures day by day,
    Nor sets the years apart?

    How many seasons for your sake
    Have taught men over, age by age,
    “Stone walls do not a prison make,
    Nor iron bars a cage!”--

    Since that first April when you fared
    Into the Gatehouse, well content,
    Caring for nothing so you cared
    For honor and for Kent.

    How many, since the April rain
    Beat drear and blossomless and hoar
    Through London, when you left Shoe Lane,
    A-marching to no war!

    Till now, with April on the sea,
    And sunshine in the woven year,
    The rain-winds loose from reverie
    A lyric and a cheer.




        A SEAMARK

   _A Threnody for Robert Louis Stevenson_


    Cold, the dull cold! What ails the sun,
    And takes the heart out of the day?
    What makes the morning look so mean,
    The Common so forlorn and gray?

    The wintry city’s granite heart
    Beats on in iron mockery,
    And like the roaming mountain rains,
    I hear the thresh of feet go by.

    It is the lonely human surf
    Surging through alleys chill with grime,
    The muttering churning ceaseless floe
    Adrift out of the North of time.

    Fades, it all fades! I only see
    The poster with its reds and blues
    Bidding the heart stand still to take
    Its desolating stab of news.

    That intimate and magic name:
    “Dead in Samoa.” ... Cry your cries,
    O city of the golden dome,
    Under the gray Atlantic skies!

    But I have wander-biddings now.
    Far down the latitudes of sun,
    An island mountain of the sea,
    Piercing the green and rosy zone,

    Goes up into the wondrous day.
    And there the brown-limbed island men
    Are bearing up for burial,
    Within the sun’s departing ken,

    The master of the roving kind.
    And there where time will set no mark
    For his irrevocable rest,
    Under the spacious melting dark,

    With all the nomad tented stars
    About him, they have laid him down
    Above the crumbling of the sea,
    Beyond the turmoil of renown.

    O all you hearts about the world
    In whom the truant gipsy blood,
    Under the frost of this pale time,
    Sleeps like the daring sap and flood

    That dream of April and reprieve!
    You whom the haunted vision drives,
    Incredulous of home and ease,
    Perfection’s lovers all your lives!

    You whom the wander-spirit loves
    To lead by some forgotten clue
    Forever vanishing beyond
    Horizon brinks forever new;

    The road, unmarked, ordained, whereby
    Your brothers of the field and air
    Before you, faithful, blind and glad,
    Emerged from chaos pair by pair;

    The road whereby you too must come,
    In the unvexed and fabled years
    Into the country of your dream,
    With all your knowledge in arrears!

    You, who can never quite forget
    Your glimpse of Beauty as she passed,
    The well-head where her knee was pressed,
    The dew wherein her foot was cast;

    O you who bid the paint and clay
    Be glorious when you are dead,
    And fit the plangent words in rhyme
    Where the dark secret lurks unsaid;

    You brethren of the light-heart guild,
    The mystic fellowcraft of joy,
    Who tarry for the news of truth,
    And listen for some vast ahoy

    Blown in from sea, who crowd the wharves
    With eager eyes that wait the ship
    Whose foreign tongue may fill the world
    With wondrous tales from lip to lip;

    Our restless loved adventurer,
    On secret orders come to him,
    Has slipped his cable, cleared the reef,
    And melted on the white sea-rim.

    O granite hills, go down in blue!
    And like green clouds in opal calms,
    You anchored islands of the main,
    Float up your loom of feathery palms!

    For deep within your dales, where lies
    A valiant earthling stark and dumb,
    This savage undiscerning heart
    Is with the silent chiefs who come

    To mourn their kin and bear him gifts,--
    Who kiss his hand, and take their place,
    This last night he receives his friends,
    The journey-wonder on his face.

    He “was not born for age.” Ah no,
    For everlasting youth is his!
    Part of the lyric of the earth
    With spring and leaf and blade he is.

    ’Twill nevermore be April now
    But there will lurk a thought of him
    At the street corners, gay with flowers
    From rainy valleys purple-dim.

    O chiefs, you do not mourn alone!
    In that stern North where mystery broods,
    Our mother grief has many sons
    Bred in those iron solitudes.

    It does not help them, to have laid
    Their coil of lightning under seas;
    They are as impotent as you
    To mend the loosened wrists and knees.

    And yet how many a harvest night,
    When the great luminous meteors flare
    Along the trenches of the dusk,
    The men who dwell beneath the Bear,

    Seeing those vagrants of the sky
    Float through the deep beyond their hark,
    Like Arabs through the wastes of air,--
    A flash, a dream, from dark to dark,--

    Must feel the solemn large surmise:
    By a dim vast and perilous way
    We sweep through undetermined time,
    Illumining this quench of clay,

    A moment staunched, then forth again.
    Ah, not alone you climb the steep
    To set your loving burden down
    Against the mighty knees of sleep.

    With you we hold the sombre faith
    Where creeds are sown like rain at sea;
    And leave the loveliest child of earth
    To slumber where he longed to be.

    His fathers lit the dangerous coast
    To steer the daring merchant home;
    His courage lights the dark’ning port
    Where every sea-worn sail must come.

    And since he was the type of all
    That strain in us which still must fare,
    The fleeting migrant of a day,
    Heart-high, outbound for otherwhere,

    Now therefore, where the passing ships
    Hang on the edges of the noon,
    And Northern liners trail their smoke
    Across the rising yellow moon,

    Bound for his home, with shuddering screw
    That beats its strength out into speed,
    Until the pacing watch descries
    On the sea-line a scarlet seed

    Smolder and kindle and set fire
    To the dark selvedge of the night,
    The deep blue tapestry of stars,
    Then sheet the dome in pearly light,

    There in perpetual tides of day,
    Where men may praise him and deplore,
    The place of his lone grave shall be
    A seamark set forevermore,

    High on a peak adrift with mist,
    And round whose bases, far beneath
    The snow-white wheeling tropic birds,
    The emerald dragon breaks his teeth.




        THE WORD OF THE WATER

   _For the Unveiling of the Stevenson Fountain in San Francisco_


    God made me simple from the first,
    And good to quench your body’s thirst.
    Think you he has no ministers
    To glad that wayworn soul of yours?

    Here by the thronging Golden Gate
    For thousands and for you I wait,
    Seeing adventurous sails unfurled
    For the four corners of the world.

    Here passed one day, nor came again,
    A prince among the tribes of men.
    (For man, like me, is from his birth
    A vagabond upon this earth.)

    Be thankful, friend, as you pass on,
    And pray for Louis Stevenson,
    That by whatever trail he fare
    He be refreshed in God’s great care!




        PHILLIPS BROOKS


    This is the white winter day of his burial.
    Time has set here of his toiling the span
    Earthward, naught else. Cheer him out through the portal,
    Heart-beat of Boston, our utmost in man!

    Out in the broad open sun be his funeral,
    Under the blue for the city to see.
    Over the grieving crowd mourn for him, bugle!
    Churches are narrow to hold such as he.

    Here on the steps of the temple he builded,
    Rest him a space, while the great city square
    Throngs with his people, his thousands, his mourners;
    Tears for his peace and a multitude’s prayer.

    How comes it, think you, the town’s traffic pauses
    Thus at high noon? Can we wealthmongers grieve?
    Here in the sad surprise greatest America
    Shows for a moment her heart on her sleeve.

    She who is said to give life-blood for silver,
    Proves, without show, she sets higher than gold
    Just the straight manhood, clean, gentle, and fearless,
    Made in God’s likeness once more as of old.

    Once more the crude makeshift law overproven,--
    Soul pent from sin will seek God in despite;
    Once more the gladder way wins revelation,--
    Soul bent on God forgets evil outright.

    Once more the seraph voice sounding to beauty,
    Once more the trumpet tongue bidding, no fear!
    Once more the new, purer plan’s vindication,--
    Man be God’s forecast, and Heaven is here.

    Bear him to burial, Harvard, thy hero!
    Not on thy shoulders alone is he borne;
    They of the burden go forth on the morrow,
    Heavy and slow, through a world left forlorn.

    No grief for him, for ourselves the lamenting;
    What giant arm to stay courage up now?
    March we a thousand file up to the City,
    Fellow with fellow linked, he taught us how!

    Never dismayed at the dark nor the distance!
    Never deployed for the steep nor the storm!
    Hear him say, “Hold fast, the night wears to morning!
    This God of promise is God to perform.”

    Up with thee, heart of fear, high as the heaven!
    Thou hast known one wore this life without stain.
    What if for thee and me,--street, Yard, or Common,--
    Such a white captain appear not again!

    Fight on alone! Let the faltering spirit
    Within thee recall how he carried a host,
    Rearward and van, as Wind shoulders a dust-heap;
    One Way till strife be done, strive each his most.

    Take the last vesture of beauty upon thee,
    Thou doubting world; and with not an eye dim
    Say, when they ask if thou knowest a Saviour,
    “Brooks was His brother, and we have known him.”




        JOHN ELIOT BOWEN


    Here at the desk where once you sat,
    Who wander now with poets dead
    And summers gone, afield so far,
    There sits a stranger in your stead.

    Here day by day men come who knew
    Your steadfast ways and loved you well;
    And every comer with regret
    Has some new thing of praise to tell.

    The poet old, whose lyric heart
    Is fresh as dew and bright as flame,
    Longs for “his boy,” and finds you not,
    And goes the wistful way he came.

    Here where you toiled without reproach,
    Builded and loved and dreamed and planned,
    At every door, on every page,
    Lurks the tradition of your hand.

    And if to you, like reverie,
    There comes a thought of how they fare
    Whose footsteps go the round you went
    Of noisy street and narrow stair,

    Know they have learned a new desire,
    Which puts unfaith and faltering by;
    And triumph fills their dream because
    One life was leal, one hope was high.




        HENRY GEORGE


    We are only common people,
    And he was a man like us.
    But he loved his fellows before himself;
    And he died for me and you,
    To redeem the world anew
    From cruelty and greed--
    For love the only creed,
    For honor the only law.

    There once was a man of the people,
    A man like you and me,
    Who worked for his daily bread,
    And he loved his fellows before himself.
    But he died at the hands of the throng
    To redeem the world from wrong,
    And we call him the Son of God,
    Because of the love he had.

    And there was a man of the people,
    Who sat in the people’s chair,
    And bade the slaves go free;
    For he loved his fellows before himself.
    They took his life; but his word
    They could not take. It was heard
    Over the beautiful earth,
    A thunder and whisper of love.

    And there is no other way,
    Since man of woman was born,
    Than the way of the rebels and saints,
    With loving and labor vast,
    To redeem the world at last
    From cruelty and greed;
    For love is the only creed,
    And honor the only law.




        ILICET


    Friends, let him rest
    In midnight now.
    Desire has gone
    On the weary quest
    With aching brow;
    Until the dawn,
    Friends, let him rest.

    With a boy’s desire
    He set the cup
    To his lips to drink;
    The ruddy fire
    Was lifted up
    At day’s cool brink,
    With a boy’s desire.

    The heart of a boy!
    He tasted life,
    And the bitter sting
    Of sorrow in joy,
    Failure in strife,
    Was pain to wring
    The heart of a boy.

    In a childish whim,
    He spilled the wine
    Upon the floor,--
    In beads on the brim
    Was a glitter of brine,--
    Then, out at the door
    In a childish whim!

    Out of the storm,
    In the flickering light,
    A broken glass
    Lies on our warm
    Hearthstone to-night,
    While shadows pass
    Out of the storm.

    Friends, let him rest
    In midnight now.
    Desire has gone
    On the weary quest
    With aching brow:
    Until the dawn,
    Friends, let him rest.

    In sorrow and shame
    For the craven heart,
    In manhood’s breast
    With valor’s name,
    Let him depart
    Unto his rest
    In sorrow and shame.

    In after years
    God, who bestows
    Or withholds the valor,
    Shall wipe all tears--
    Haply, who knows?--
    From his face’s pallor
    In after years.

    He could not learn
    To fight with his peers
    In sturdier fashion;
    Let him return
    Through the night with tears,
    Stung with the passion
    He could not learn.

    All-bountiful, calm,
    Where the great stars burn,
    And the spring bloom smothers
    The night with balm,
    Let him return
    To the silent Mother’s
    All-bountiful calm.

    Friends, let him rest
    In midnight now.
    Desire has gone
    On the weary quest
    With aching brow:
    Until the dawn,
    Friends, let him rest.




        TO RAPHAEL


    Master of adored Madonnas,
    What is this men say of thee?
    Thou wert something less than honor’s
    Most exact epitome?

    Yes, they say you loved too many,
    Loved too often, loved too well.
    Just as if there could be any
    Over-loving, Raphael!

    Was it, “Sir, and how came this tress,
    Long and raven? Mine are gold!”
    You should have made Art your mistress,
    Lived an anchorite and old!

    Ah, no doubt these dear good people
    On familiar terms with God,
    Could devise a parish steeple
    Built to heaven without a hod.

    You and Solomon and C;sar
    Were three fellows of a kind;
    Not a woman but to please her
    You would leave your soul behind.

    Those dead women with their beauty,
    How they must have loved you well,--
    Dared to make desire a duty,
    With the heretics in hell!

    And your brother, that Catullus,
    What a plight he must be in,
    If those silver songs that lull us
    Were result of mortal sin!

    If the artist were ungodly,
    Prurient of mind and heart,
    I must think they argue oddly
    Who make shrines before his art.

    Not the meanest aspiration
    Ever sprung from soul depraved
    Into art, but art’s elation
    Was the sanctity it craved.

    Oh, no doubt you had your troubles,
    Devils blue that blanched your hope.
    I dare say your fancy’s bubbles,
    Breaking, had a taste of soap.

    Did your lady-loves undo you
    In some medi;val way?
    Ah, my Raphael, here’s to you!
    It is much the same to-day.

    Did their tantalizing laughter
    Make your wisdom overbold?
    Were you fire at first; and after,
    Did their kisses leave you cold?

    Did some fine perfidious Nancy,
    With the roses in her hair,
    Play the marsh-fire to your fancy
    Over quagmires of despair?

    My poor boy, were there more flowers
    In your Florence and your Rome,
    Wasting through the gorgeous hours,
    Than your two hands could bring home?

    Be content; you have your glory;
    Life was full and sleep is well.
    What the end is of the story,
    There’s no paragraph to tell.




        TO P. V.


    So they would raise your monument,
    Old vagabond of lovely earth?
    Another answer without words
    To Humdrum’s, “What are poets worth?”

    Not much we gave you when alive,
    Whom now we lavishly deplore,--
    A little bread, a little wine,
    A little caporal--no more.

    Here in our lodging of a day
    You roistered till we were appalled;
    Departing, in your room we found
    A string of golden verses scrawled.

    The princely manor-house of art,
    A vagrant artist entertains;
    And when he gets him to the road,
    Behold, a princely gift remains.

    Abashed, we set your name above
    The purse-full patrons of our board;
    Remind newcomers with a nudge,
    “Verlaine took once what we afford!”

    The gardens of the Luxembourg,
    Spreading beneath the brilliant sun,
    Shall be your haunt of leisure now
    When all your wander years are done.

    There you shall stand, the very mien
    You wore in Paris streets of old,
    And ponder what a thing is life,
    Or watch the chestnut blooms unfold.

    There you will find, I dare surmise,
    Another tolerance than ours,
    The loving-kindness of the grass,
    The tender patience of the flowers.

    And every year, when May returns
    To bring the golden age again,
    And hope comes back with poetry
    In your loved land across the Seine,

    Some youth will come with foreign speech,
    Bearing his dream from over sea,
    A lover of your flawless craft,
    Apprenticed to your poverty.

    He will be mute before you there,
    And mark those lineaments which tell
    What stormy unrelenting fate
    Had one who served his art so well.

    And there be yours, the livelong day,
    Beyond the mordant reach of pain,
    The little gospel of the leaves,
    The _Nunc dimittis_ of the rain!




        A NORSE CHILD’S REQUIEM


    Sleep soundly, little Thorlak,
    Where all thy peers have lain,
    A hero of no battle,
    A saint without a stain!

    Thy courage be upon thee,
    Unblemished by regret,
    For that adventure whither
    Thy tiny march was set.

    The sunshine be above thee,
    With birds and winds and trees.
    Thy way-fellows inherit
    No better things than these.

    And silence be about thee,
    Turned back from this our war
    To front alone the valley
    Of night without a star.

    The soul of love and valor,
    Indifferent to fame,
    Be with thee, heart of vikings,
    Beyond the breath of blame.

    Thy moiety of manhood
    Unspent and fair, go down,
    And, unabashed, encounter
    Thy brothers of renown.

    So modest in thy freehold
    And tenure of the earth,
    Thy needs, for all our meddling,
    Are few and little worth.

    Content thee, not with pity;
    Be solaced, not with tears;
    But when the whitethroats waken
    Through the revolving years,

    Hereafter be that peerless
    And dirging cadence, child,
    Thy threnody unsullied,
    Melodious, and wild.

    Then winter be thy housing,
    Thy lullaby the rain,
    Thou hero of no battle,
    Thou saint without a stain.




        IN THE HEART OF THE HILLS


    In the warm blue heart of the hills
    My beautiful, beautiful one
    Sleeps where he laid him down
    Before the journey was done.

    All the long summer day
    The ghosts of noon draw nigh,
    And the tremulous aspens hear
    The footing of winds go by.

    Down to the gates of the sea,
    Out of the gates of the west,
    Journeys the whispering river
    Before the place of his rest.

    The road he loved to follow
    When June came by his door,
    Out through the dim blue haze
    Leads, but allures no more.

    The trailing shadows of clouds
    Steal from the slopes and are gone;
    The myriad life in the grass
    Stirs, but he slumbers on;

    The inland wandering tern
    Skreel as they forage and fly;
    His loons on the lonely reach
    Utter their querulous cry;

    Over the floating lilies
    A dragon-fly tacks and steers;
    Far in the depth of the blue
    A martin settles and veers;

    To every roadside thistle
    A gold-brown butterfly clings;
    But he no more companions
    All the dear vagrant things.

    The strong red journeying sun,
    The pale and wandering rain,
    Will roam on the hills forever
    And find him never again.

    Then twilight falls with the touch
    Of a hand that soothes and stills,
    And a swamp-robin sings into light
    The lone white star of the hills.

    Alone in the dusk he sings,
    And a burden of sorrow and wrong
    Is lifted up from the earth
    And carried away in his song.

    Alone in the dusk he sings,
    And the joy of another day
    Is folded in peace and borne
    On the drift of years away.

    But there in the heart of the hills
    My beautiful weary one
    Sleeps where he laid him down;
    And the large sweet night is begun.




        AN AFTERWORD

       _To G. B. R._


    Brother, the world above you
    Is very fair to-day,
    And all things seem to love you
    The old accustomed way.

    Here in the heavenly weather
    In June’s white arms you sleep,
    Where once on the hills together
    Your haunts you used to keep.

    The idling sun that lazes
    Along the open field
    And gossips to the daisies
    Of secrets unrevealed;

    The wind that stirs the grasses
    A moment, and then stills
    Their trouble as he passes
    Up to the darkling hills,--

    And to the breezy clover
    Has many things to say
    Of that unwearied rover
    Who once went by this way;

    The miles of elm-treed meadows;
    The clouds that voyage on,
    Streeling their noiseless shadows
    From countries of the sun;

    The tranquil river reaches
    And the pale stars of dawn;
    The thrushes in their beeches
    For reverie withdrawn;

    With all your forest fellows
    In whom the blind heart calls,
    For whom the green leaf yellows,
    On whom the red leaf falls;

    The dumb and tiny creatures
    Of flower and blade and sod,
    That dimly wear the features
    And attributes of God;

    The airy migrant comers
    On gauzy wings of fire,
    Those wanderers and roamers
    Of indefinite desire;

    The rainbirds and all dwellers
    In solitude and peace,
    Those lingerers and foretellers
    Of infinite release;

    Yea, all the dear things living
    That rove or bask or swim,
    Remembering and misgiving,
    Have felt the day grow dim.

    Even the glad things growing,
    Blossom and fruit and stem,
    Are poorer for your going
    Because you were of them.

    Yet since you loved to cherish
    Their pleading beauty here,
    Your heart shall not quite perish
    In all the golden year;

    But God’s great dream above them
    Must be a tinge less pale,
    Because you lived to love them
    And make their joy prevail.




        SEVEN WIND SONGS


    _Now these are the seven wind songs
    For Andrew Straton’s death,
    Blown through the reeds of the river,
    A sigh of the world’s last breath,_

    _Where the flickering red auroras
    Out on the dark sweet hills
    Follow all night through the forest
    The cry of the whip-poor-wills._

    _For the meanings of life are many,
    But the purpose of love is one,
    Journeying, tarrying, lonely
    As the sea wind or the sun._


        I

    Wind of the Northern land,
    Wind of the sea,
    No more his dearest hand
    Comes back to me.

    Wind of the Northern gloom,
    Wind of the sea,
    Wandering waifs of doom
    Feckless are we.

    Wind of the Northern land,
    Wind of the sea,
    I cannot understand
    How these things be.


        II

    Wind of the low red morn
    At the world’s end,
    Over the standing corn
    Whisper and bend.

    Then through the low red morn
    At the world’s end,
    Far out from sorrow’s bourne,
    Down glory’s trend,

    Tell the last years forlorn
    At the world’s end,
    Of my one peerless born
    Comrade and friend.


        III

    Wind of the April stars,
    Wind of the dawn,
    Whether God nears or fars,
    He lived and shone.

    Wind of the April night,
    Wind of the dawn,
    No more my heart’s delight
    Bugles me on.

    Wind of the April rain,
    Wind of the dawn,
    Lull the old world from pain
    Till pain be gone.


        IV

    Wind of the summer noon,
    Wind of the hills,
    Gently the hand of June
    Stays thee and stills.

    Far off, untouched by tears,
    Raptures or ills,
    Sleeps he a thousand years
    Out on the hills.

    Wind of the summer noon,
    Wind of the hills,
    Is the land fair and boon
    Whither he wills?


        V

    Wind of the gulfs of night,
    Wind of the sea,
    Where the pale streamers light
    My world for me,--

    Breath of the wintry Norns,
    Frost-touch or sleep,--
    He whom my spirit mourns
    Deep beyond deep

    To the last void and dim
    Where ages stream--
    Is there no room for him
    In all this dream?


        VI

    Wind of the outer waste,
    Threne of the outer world,
    Leash of the stars unlaced,
    Morning unfurled,

    Somewhere at God’s great need,
    I know not how,
    With the old strength and speed
    He is come now;

    Therefore my soul is glad
    With the old pride,
    Tho’ this small life is sad
    Here in my side.


        VII

    Wind of the driven snow,
    Wind of the sea,
    On a long trail and slow
    Farers are we.

    Wind of the Northern gloom,
    Wind of the sea,
    Shall I one day resume
    His love for me?

    Wind of the driven snow,
    Wind of the sea,
    Then shall thy vagrant know
    How these things be.

    _These are the seven wind songs
    For Andrew Straton’s rest,
    From the hills of the Scarlet Hunter
    And the trail of the endless quest._

    _The wells of the sunrise harken,
    They wait for a year and a day:
    Only the calm sure thrushes
    Fluting the world away!_

    _For the husk of life is sorrow;
    But the kernels of joy remain,
    Teeming and blind and eternal
    As the hill wind or the rain._




        ANDREW STRATON


    Andrew Straton was my friend,
    With his Saxon eyes and hair,
    And his loyal viking spirit,
    Like an islesman of the North
    With his earldom on the sea.

    At his birth the mighty Mother
    Made of him a fondling one,
    Hushed from pain within her arms,
    With her seal upon his lips;

    And from that day he was numbered
    With the sons of consolation,
    Peace and cheer were in his hands,
    And her secret in his will.

    Now the night has Andrew Straton
    Housed from wind and storm forever
    In a chamber of the gloom
    Where no window fronts the morning,
    Lulled to rest at last from roving
    To the music of the rain.

    And his sleep is in the far-off
    Alien villages of the dusk,
    Where there is no voice of welcome
    To the country of the strangers,
    Save the murmur of the pines.

    And the fitful winds all day
    Through the grass with restless footfalls
    Haunt about his narrow door,
    Muttering their vast unknown
    Border balladry of time,
    To the hoarse rote of the sea.

    There he reassumes repose,
    He who never learned unrest
    Here amid our fury of toil,
    Undisturbed though all about him
    To the cohorts of the night
    Sound the bugles of the spring;
    And his slumber is not broken
    When along the granite hills
    Flare the torches of the dawn.

    More to me than kith or kin
    Was the silence of his speech;
    And the quiet of his eyes,
    Gathered from the lonely sweep
    Of the hyacinthine hills,
    Better to the failing spirit
    Than a river land in June:
    And to look for him at evening
    Was more joy than many friends.

    As the woodland brooks at noon
    Were his brown and gentle hands,
    And his face as the hill country
    Touched with the red autumn sun

    Frank and patient and untroubled
    Save by the old trace of doom
    In the story of the world.
    So the years went brightening by.

    Now a lyric wind and weather
    Breaks the leaguer of the frost,
    And the shining rough month March
    Crumbles into sun and rain;
    But the glad and murmurous year
    Wheels above his rest and wakens
    Not a dream for Andrew Straton.

    Now the uplands hold an echo
    From the meadow lands at morn;
    And the marshes hear the rivers
    Rouse their giant heart once more,--

    Hear the crunching floe start seaward
    From a thousand valley floors;
    While far on amid the hills
    Under stars in the clear night,
    The replying, the replying,
    Of the ice-cold rivulets
    Plashing down the solemn gorges
    In their arrowy blue speed,
    Fills and frets the crisp blue twilight
    With innumerable sound,--
    With the whisper of the spring.

    But the melting fields are empty,
    Something ails the bursting year.

    Ah, now helpless, O my rivers,
    Are your lifted voices now!
    Where is all the sweet compassion
    Once your murmur held for me?
    Cradled in your dells, I listened
    To your crooning, learned your language,
    Born your brother and your kin.

    When I had the morn for revel,
    You made music at my door;
    Now the days go darkling on,
    And I cannot guess your words.
    Shall young joy have troops of neighbors,
    While this grief must house alone?

    O my brothers of the hills,
    Who abide through stress and change,
    On the borders of our sorrow,
    With no part in human tears,
    Lift me up your voice again
    And put by this grievous thing!

    Ah, my rivers, Andrew Straton
    Leaves me here a vacant world!

    I must hear the roar of cities
    And the jargon of the schools,
    With no word of that one spirit
    Who was steadfast as the sun
    And kept silence with the stars.
    I must sit and hear the babble
    Of the worldling and the fool,
    Prating know-alls and reformers
    Busy to improve on man,
    With their chatter about God;
    Nowhere, nowhere the blue eyes,
    With their swift and grave regard,
    Falling on me with God’s look.

    I have seen and known and loved
    One who was too sure for sorrow,
    Too serenely wise for haste,
    Too compassionate for scorn,
    Fearless man and faultless comrade,
    One great heart whose beat was love.

    In a thousand thousand hollows
    Of the hills to-day there twinkle
    Icy-blue handbreadths of April,
    Where the sinking snows decay
    In the everlasting sun;
    And a thousand tiny creatures
    Stretch their heart to fill the world.

    Now along the wondrous trail
    Andrew Straton loved to follow
    Day by day and year on year,
    The awaited sure return
    Of all sleeping forest things
    Is reheralded abroad,
    Till the places of their journey,--
    Wells the frost no longer hushes,
    Ways no drift can bury now,
    Wood and stream and road and hillside,--
    Hail their coming as of old.

    But my beautiful lost comrade
    Of the golden heart, whose life
    Rang through April like a voice
    Through some Norland saga, crying
    _Skoal_ to death, comes not again;
    Time shall not revive that presence
    More desired than all the flowers,
    Longer wished for than the birds.

    April comes, but April’s lover
    Is departed and not here.

    Sojourning beyond the frost,
    He delays; and now no more,--
    Though the goldenwings are come
    With their resonant tattoo,
    And along the barrier pines
    Morning reddens on the hills
    Where the thrushes wake before it,--
    No more to the summoning flutes
    Of the forest Andrew Straton
    Gets him forth afoot, light-hearted,
    On the unfrequented ways
    With companionable Spring.

    Only the old dreams return.
    So I shape me here this fancy,
    Foolish me! of Andrew Straton;
    How the lands of that new kindred
    Have detained him with allegiance,
    And some far day I shall find him,
    There as here my only captain,
    Master of the utmost isles
    In the ampler straits of sea.

    Out of the blue melting distance
    Of the dreamy southward range
    Journey back the vagrant winds,
    Sure and indolent as time;
    And the trembling wakened wood-flowers
    Lift their gentle tiny faces
    To the sunlight; and the rainbirds
    From the lonely cedar barrens
    Utter their far pleading cry.

    Up across the swales and burnt lands
    Where the soft gray tinges purple,
    Mouldering into scarlet mist,
    Comes the sound as of a marching,
    The low murmur of the April
    In the many-rivered hills.

    Then there stirs the old vague rapture,
    Like a wanderer come back,
    Still desiring, scathed but deathless,
    From beyond the bourne of tears,
    Wayworn to his vacant cabin,
    To this foolish fearless heart.

    Soon the large mild stars of springtime
    Will resume the ancient twilight
    And restore the heart of earth
    To unvexed eternal poise;
    For the great Will, calm and lonely,
    Can no mortal grief derange,
    No lost memories perturb;
    And the sluices of the morning
    Will be opened, and the daybreak
    Well with bird-calls and with brook-notes,
    Till there be no more despair
    In the gold dream of the world.




        THE GRAVE-TREE


    Let me have a scarlet maple
    For the grave-tree at my head,
    With the quiet sun behind it,
    In the years when I am dead.

    Let me have it for a signal,
    Where the long winds stream and stream,
    Clear across the dim blue distance,
    Like a horn blown in a dream;

    Scarlet when the April vanguard
    Bugles up the laggard Spring,
    Scarlet when the bannered Autumn,
    Marches by unwavering.

    It will comfort me with honey
    When the shining rifts and showers
    Sweep across the purple valley
    And bring back the forest flowers.

    It will be my leafy cabin,
    Large enough when June returns
    And I hear the golden thrushes
    Flute and hesitate by turns.

    And in fall, some yellow morning,
    When the stealthy frost has come,
    Leaf by leaf it will befriend me
    As with comrades going home.

    Let me have the Silent Valley
    And the hill that fronts the east,
    So that I can watch the morning
    Redden and the stars released.

    Leave me in the Great Lone Country,
    For I shall not be afraid
    With the shy moose and the beaver
    There within my scarlet shade.

    I would sleep, but not too soundly,
    Where the sunning partridge drums,
    Till the crickets hush before him
    When the Scarlet Hunter comes.

    That will be in warm September,
    In the stillness of the year,
    When the river-blue is deepest
    And the other world is near.

    When the apples burn their reddest
    And the corn is in the sheaves,
    I shall stir and waken lightly
    At a footfall in the leaves.

    It will be the Scarlet Hunter
    Come to tell me time is done;
    On the idle hills forever
    There will stand the idle sun.

    There the wind will stay to whisper
    Many wonders to the reeds;
    But I shall not fear to follow
    Where my Scarlet Hunter leads.

    I shall know him in the darkling
    Murmur of the river bars,
    While his feet are on the mountains
    Treading out the smoldering stars.

    I shall know him, in the sunshine
    Sleeping in my scarlet tree,
    Long before he halts beside it
    Stooping down to summon me.

    Then fear not, my friends, to leave me
    In the boding autumn vast;
    There are many things to think of
    When the roving days are past.

    Leave me by the scarlet maple,
    When the journeying shadows fail,
    Waiting till the Scarlet Hunter
    Pass upon the endless trail.