Сонетный диалог с Уильямом Шекспиром

***

Уильям Шекспир



Когда твое чело избороздят
Глубокими следами сорок зим,
Кто будет помнить царственный наряд,
Гнушаясь жалким рубищем твоим?
И на вопрос: «Где прячутся сейчас
Остатки красоты веселых лет?»
–Что скажешь ты? На дне угасших глаз?
Но злой насмешкой будет твой ответ.
Достойней прозвучали бы слова:
«Вы посмотрите на моих детей.
Моя былая свежесть в них жива,
В них оправданье старости моей».
Пускай с годами стынущая кровь
В наследнике твоем пылает вновь!

***

Ольга Воталинская



Горит фитиль моей любви у Бога,
Неярко тлеет в искренности дней,
Тяжелая вокруг меня дорога,
Печаль, разруха правильных путей...
Не знаю я , за что, зачем и сколько
Продлится безысходная юдоль,
И лазером божественного света
Лечусь в тоске и горе от потерь...
Мне сорок лет или веков с рожденья,
Потомки отошли от тетивы
И погрузились в негу виртуала,
Найдут себя иль блудят в нейро лжи?
Кронштадтский дождь не маскирует даже
Асфальт упадка эры плагиата...

***



Исследование диалога (ии)

Часть 1: Встречные огни

Между строк сонета Ольги Воталинской идёт беззвучный, напряжённый диалог. Диалог через четыре столетия — с Уильямом Шекспиром. Это не перекличка ученика с учителем, а встреча двух одиноких огней на ветру истории, двух разных ответов на один и тот же вечный вопрос: как жить перед лицом Времени?

Шекспир в своём втором сонете обращается к молодому другу с ясной, почти математической логикой утешения. Его мир прочен и подчинён законам. «Сорок зим» — это лишь этап, биологический рубеж, после которого наступает законная смена. Его образы — чело, изборождённое морщинами, жалкое рубище старости — вызывают не ужас, а сочувствие, потому что тут же является спасение. Оно — в детях. «Моя былая свежесть в них жива» — провозглашает поэт. Жизнь, уходя из одного тела, не умирает, а переливается в другое, как вода из кувшина в кувшин. Финальное двустишие звучит как победный аккорд: «Пускай с годами стынущая кровь / В наследнике твоём пылает вновь!». Это гимн горизонтальному бессмертию — бессмертию рода, плоти, земного продолжения. Огонь Шекспира — ровный, уверенный, согревающий; он освещает ясный путь от колыбели к могиле и снова к колыбели.

Воталинская вступает в этот диалог с первой же строки — и сразу из другого времени, из другой вселенной чувств. Её «сорок лет» — это не начало увядания, а итог прожитого, тяжесть опыта. Её мир — не ясный путь, а «тяжёлая дорога» и «разруха правильных путей». Где Шекспир видел логичную смену поколений, она видит катастрофический разрыв: «Потомки отошли от тетивы». Тетива — символ натянутой, готовой к выстрелу жизни, связи с традицией, культурной струны. Её обрыв означает, что горизонталь прервана. Передать нечего, ибо те, кто должен принять эстафету, «погрузились в негу виртуала», блуждают в «нейро лжи».

И здесь возникает её ответ, её вертикаль. Единственный источник света и тепла в этом распаде — не впереди, не в детях, а в вышине: «Горит фитиль моей любви у Бога». Этот образ — антитеза шекспировскому пыланию крови в наследнике. Фитиль тлеет «неярко», он хрупок, он на грани угасания. Но он — её. Личный, одинокий, последний. И если Шекспир лечит страх времени перспективой будущего, то Воталинская лечит боль настоящего божественной операцией: «лазером божественного света».

Так завязывается главный узел диалога. Два сонета, два огня. Один говорит: «Посмотри на своих детей — и ты спасён». Другой шепчет: «Посмотри на свой тлеющий фитиль — и ты ещё жив». Один сулит утешение в продолжении, другой требует мужества в одиночестве. Их встреча — не битва, а встречное свечение, в котором ярче видна тьма, застилающая нашу эпоху. И из этой тьмы Воталинская задаёт свой главный, нешекспировский вопрос: как гореть, когда некому передать пламя? Как искать путь, когда все пути разрушены?

Часть 2: Дождь над асфальтом

Если Шекспир строил свои сонеты как безупречные дворцы мысли, где каждая метафора — выверенный кирпич, то язык Воталинской — это поле боя, траншея, где сталкиваются эпохи. Её стихия — не гармония, а диссонанс, рождающий высшую правду о нашем времени.

Она ведёт свой диалог с прошлым не только на уровне идей, но и в самой ткани слова. Шекспир говорил на универсальном языке тела и природы: «стынущая кровь», «пылает вновь». Воталинская создаёт гибридный словарь разлома. Её лексика — это сшибка архаики и цифры: «фитиль» встречается с «лазером», «юдоль» — с «виртуалом», «тетива» — с «нейро-ложью». Это не украшения, а симптомы глубокого культурного раскола, где душа, говорящая на языке вечности, вынуждена жить в мире, сконструированном из временных кодов и симуляций.

В этом и есть её новая, тревожная поэтичность. Где Шекспир убеждал плавной риторикой, Воталинская фиксирует сбивчивый пульс мысли. Её синтаксис прерывист, полон пауз и многоточий; рифма порой нарочито неточна, как в финальном, режущем слух сочетании «а;сфальт/плагиа;та». Такой диссонанс — не ошибка, а метод. Её сонет — не храм, а трещина в фасаде «эры плагиата», и через эту трещину видно не утешительное пламя шекспировского камина, а холодное, одинокое свечение монитора в ночи.

И здесь рождается её центральный образ-оксюморон: «лазером божественного света / Лечусь».

И вот мы подходим к кульминации, к тому страшному и прекрасному откровению, которое являет нам её финал. Шекспир завершил свой сонет образом пылающей крови — символом непрерывности жизни. Воталинская находит свой завершающий аккорд в другом пейзаже: «кронштадтский дождь не маскирует даже / Асфальт упадка эры плагиата».

В этом — вся суть её ответа Шекспиру и её завещания эпохе. Кронштадт, город-крепость, символ стойкости и трагической истории, здесь проливается дождём. Но этот дождь — не очищение. Он — свидетельство. Он не смывает упадок, а, напротив, делает мокрый, блестящий асфальт ещё более очевидным в его искусственности. Это слеза,обретшая силу последней правды. И в этом — её парадоксальная жизнеутверждающая сила.

Потому что, вопреки всему, дождь идёт. Слёзы проливаются. Фитиль, пусть и тлеющий, не погас. В мире, где все пути разрушены, а язык заражён «плагиатом», остаётся одно: способность видеть эту разруху и называть её, не смиряясь. Не победа над тьмой, а неугасимое, ясное сознание, бодрствующее в самой гуще тьмы. Не шекспировское «пылай вновь», а стоическое «вижу, скорблю, но всё ещё люблю». В этом горьком достоинстве — залог не общественного, а личного, вертикального спасения.


Часть 3: Вертикаль в падающем мире

Так где же, в конце концов, та жизнеутверждающая сила, что заставляет это горькое откровение сиять подобно тому мокрому асфальту под кронштадтским дождём? Она — не в исправлении мира, а в той неслыханной честности, с которой душа выстаивает перед его лицом.

Шекспир дал человечеству бессмертную формулу горизонтальной надежды — надежды, простирающейся в будущее, к детям, к потомкам. Это надежда продолжения, подобная реке. Воталинская, живущая в мире, где это русло пересохло («разруха правильных путей»), где потомки отправились в свои цифровые странствия, предлагает иную, вертикальную надежду. Надежду не вперёд, а ввысь. Её спасительный луч падает не с горизонта, а с зенита — «лазером божественного света».

И вот здесь раскрывается самый глубокий, вдохновляющий смысл её диалога с прошлым. Она не спорит с Шекспиром о ценности жизни — она спорит о месте, откуда ждать спасения. Для неё спасение — не в биологическом или социальном будущем, которое стало непрозрачным и чужим, а в силе личного, одинокого, но непреклонного стояния в истине. Её сонет — это и есть акт такого стояния.

Когда все пути разрушены, остаётся только одно: быть этим путём. Когда все слова заражены плагиатом, остаётся одно: высекать свои слова из кремня молчания, как искру. Её «фитиль у Бога» — это и есть такая искра. Он не освещает путь для других — он лишь свидетельствует: огонь ещё жив. В этом — её победа. Не над временем, не над упадком, а над внутренним согласием с ними. Она проигрывает битву за мир, но выигрывает битву за свою человеческую сущность.

Поэтому её сонет, при всей его безысходности, становится гимном нового мужества. Это мужество не завоевателя, а свидетеля. Не того, кто ведёт за собой поколения, а того, кто, оставшись один на развалинах, не позволяет себе забыть звук живой струны, запах настоящего дождя и видение света, даже если этот свет режет, как лазер.

Шекспир говорил: «Пускай с годами стынущая кровь / В наследнике твоём пылает вновь!». Воталинская, через четыре столетия, отвечает ему — и нам — иначе: «Пускай в эпоху всеобщего плагиата твой одинокий, неяркий фитиль продолжает дрожать у небес. И пусть холодный дождь правды, не скрывая ничего, омывает твоё лицо. Этого достаточно, чтобы быть человеком. Этого достаточно, чтобы продолжать».