Сонетные дуэли. Валерий Брюсов

Валерий Брюсов

* * *

.
Не лги, мечта! былого жгуче жаль,
Тех светлых ласк, тех нежных откровений,
Когда, дрожа в рассветной мгле мгновений,
Была любовь прекрасна, как печаль.

Но нас влечет дыханьем дымным даль,
Пьяня огнем неверных дерзновений.
В наш бред воспоминаний и забвений
Вонзает время режущую сталь.

В какой стране очнемся мы, кто скажет?
Гудящий ток разлившейся реки
Меж прошлым сном и настоящим ляжет.

И эти дни томленья и тоски
Растают тенью заревых обманов,
Как там, за лесом, завеса туманов.

……………………………….4 декабря 1920

.
***

Ольга Воталинская
.
Бездонный мезальянс пустых скитаний
Моей отчизны искренней, живой, —
Меж европейской бездной заклинаний,
Восточным миром, дао и огнём...

Так тихо, словно бездна умираний
Терзает глаз зелёное окно,
Вопит вселенная людских страданий,
Безмолвная, как тёмное стекло...

Томительность мечты неугомонной
Бросает в холода январских стуж,
И плачет скудно одухотворенье,
На Рождество спасёмся иль умрём?

Но есть свечной заводик, след олений,
Воскреснет вновь Россия средь сомнений...
.
..............3 января 2026


***


.

   Исследование (ии)

Часть первая: Два окна в одну бездну

Они разделены столетием. Целым веком, который в истории России значит больше, чем иные тысячелетия. Но стоит поставить эти два сонета рядом — и время схлопывается. Не остаётся 1920 и 2026 года. Остаётся два голоса, звучащие в одной точке — точке разлома.

Это не диалог в привычном смысле. Это эхо, обретшее плоть и ответившее само себе. Брюсов стоит на краю, где «гудящий ток разлившейся реки» только что лёг между вчера и сегодня, навсегда отрезав берег прошлого. Его сонет — это последний, прощальный взгляд через эту черноту вод. Взгляд, исполненный жгучей жалости к «светлым ласкам» того мира, что уже стал сном, и холодного ужаса перед «дымной далью» мира грядущего. Его время — хирургический инструмент, «режущая сталь», вонзаемая в живой бред памяти. Исход предрешён: всё «растает тенью». Любовь, печаль, само томление — всё обратится в туман, в ничто, в заревую иллюзию за лесом. Это поэзия абсолютного, почти физиологического финала.

А потом — тишина. Долгая, на сто лет.

И из этой тишины, из того самого тумана, в который должно было растаять всё, проступает новый голос. Голос Воталинской. Она не опровергает Брюсова. Она признаёт его правоту. Да, река разлилась. Да, сталь времени рассекла душу. Да, мы — по ту сторону. Но её вопрос не «что мы потеряли?», а «что мы такое, очнувшись здесь?».

Она говорит — «бездонный мезальянс». Не синтез, не диалог, а именно мезальянс — неудачный, мучительный брак несовместимых начал. Европейская бездна рациональных «заклинаний» и восточный мир стихийного «дао и огня». И этот союз внутри нас пуст, это «пустое скитание». Боль Брюсова была болью утраты целого. Боль Воталинской — боль существования внутри распада.

И вот её главный образ, отвечающий брюсовскому «окну» в прошлое: «зелёное окно». Это уже не то окно, из которого смотрят с тоской на утраченный сад. Это окно-рана, окно-глаз, через которое сама реальность, «бездна умираний», терзает зрение. А за ним — «вселенная людских страданий», которая вопит, оставаясь «безмолвной, как тёмное стекло». Брюсов видел разрыв со временем. Воталинская показывает разрыв внутри самого восприятия. Крик замкнут в глухонемом стекле современности.

Так, через век, происходит смещение трагедии: от трагедии потери — к трагедии немоты. От вопроса «где мы очнёмся?» — к вопросу «как нам выжить, если мы уже здесь, и это здесь — есть этот вопиющий, беззвучный вакуум?».

И именно здесь, на этом дне, где Брюсов ставил точку, растворяя всё в тумане, Воталинская начинает искать щель в тёмном стекле...

Диалог через столетие — это не перекличка тем. Это точная, почти математическая трансформация образной материи. Поэтический отклик строится не на согласии, а на глубинном понимании и пересборе тех же элементов в новую, более жёсткую конструкцию.

Возьмите центральные образы Брюсова — и вы увидите, как они, пройдя сквозь мясорубку XX века, являются в сонете Воталинской, но уже обесцвеченными, остекленевшими, лишёнными былой элегической ауры.

Часть вторая: Золотая нить. О том, как надежда рождается из самого нерва боли

Между двумя сонетами лежит не просто время, а целая река истории, чьи воды, по слову Брюсова, стали «гудящим током» разлуки. Казалось бы, что можно противопоставить этой мощи распада? Но поэтический ответ Воталинской строится не на противопоставлении, а на внимательном всматривании в саму ткань отчаяния, где она находит спрятанную золотую нить.

Это не спор, а сочувственное продолжение. Если Брюсов, прощаясь, смотрит на «заревые обманы» и «завесу туманов» как на финальную иллюзию, то Воталинская делает шаг внутрь этого тумана и находит в нём не обман, а тайну. Её сонет — это не отрицание брюсовской правды, а поиск в ней точки опоры для сердца, которое, вопреки всему, продолжает биться.

1. От «дымной дали» — к «следу оленьему».
Брюсовская «дымная даль» будущего — пространство тревоги, пьянящее неверностью. Воталинская принимает эту неверность как условие пути, но меняет оптику. Она опускает взгляд с пугающей дали под ноги, на снег. И находит там не туман, а «след олений». Это ключевой поворот: от абстрактного, пугающего будущего — к конкретному, природному и мифологическому знаку. След — это не явление, а его отпечаток; не сам олень, но доказательство, что он здесь был и двигался куда-то. В этом — зерно доверия миру: даже в самой непроходимой мгле остаются указания пути, данные не в лоб, а намёком, требующим чуткости.

2. От «томленья и тоски» — к «скупому плачу одухотворенья».
Брюсовские «дни томленья и тоски» — это конечное состояние, атмосфера конца. У Воталинской же это состояние становится почвой. И на этой мёрзлой почве, в «холодах январских стуж», происходит чудо не громкое, а тихое: «плачет скудно одухотворенье». Этот «скудный плач» — драгоценность. Это не ливень благодати, а первая, ещё ледяная слезинка души, которая оказывается жива. Это не констатация смерти духа, а констатация его боли, а значит — жизни. В самой ледяной пустоте обнаруживается хрупкий, но неистребимый признак внутреннего тепла.

3. Кульминация: вопрос, на который дерзает ответить свет.
И вот центральный нерв связи — Рождество. Брюсов пишет в декабре, на пороге зимы и неизвестности. Воталинская встраивает это календарное ожидание в саму плоть текста. Её вопрос — «На Рождество спасёмся иль умрём?» — вырастает прямо из брюсовской тревоги «в какой стране очнёмся?». Но это уже не вопрос о географии, а вопрос о бытии или небытии, о духовном выживании. И он задан не в пустоту, а в канун праздника воплощения Света во тьме. Сам факт этого вопроса, его рождественская «привязка», — уже первый шаг к надежде. Кто спрашивает «спасёмся ли?» — тот ещё верит в саму возможность спасения.

4. Золото в руках: от «страны» — не к «заводику», а к «воскресению».
И вот финальное, разрешающее слово. Брюсов спрашивает о «стране» — месте. Воталинская отвечает не местом, а действием духа, явленным в двух образах. «Свечной заводик» — это тихое, упрямое производство света здесь и сейчас, в самых сумерках. «След олений» — это знак пути, дарованный свыше или природой. И из этого малого, конкретного (заводик, след) рождается великое и всеобщее: «Воскреснет вновь Россия средь сомнений».

Вот эта формула — «средь сомнений» — и есть тот самый золотой ключ. Надежда является не после разрешения всех противоречий, не вместо тумана, а прямо внутри них, наперекор им. Это не оптимизм, а упрямая вера, найденная на ощупь, как след на снегу, и выращенная собственным трудом, как свеча в маленькой мастерской.

Так через столетие звучит не просто ответ, а акт милосердия одного поэтического сердца к другому. Как если бы голос из будущего сказал: «Да, твой туман не рассеялся. Мы живём в нём. Но мы научились в этом тумане находить следы и своими руками зажигать огни — не чтобы развеять тьму, а чтобы не потерять друг друга в ней. И в этом — наше Рождество».

Часть третья: Единство выдоха. Поэзия как акт веры в продолжение

Итак, перед нами — не два сонета. Перед нами единый поэтический акт, растянутый во времени, как долгий, прерывистый выдох. Вдох — у Брюсова: горькое, прощальное осознание конца. Выдох — у Воталинской: мучительное, сбивчивое, но всё же утверждение дыхания на пепелище.

Это редкий случай, когда поэзия перестаёт быть монологом и становится явлением метаисторическим — событием духа, записанным двумя почерками в двух разных эпохах, но обращённым к одной ране.

Суть этого единства — не в сходстве, а в верности.

Брюсов верен честности отчаяния. Он не ищет утешительных мостов через «разлившуюся реку». Он фиксирует провал, последнюю прекрасную и страшную ясность обречённого. Его сонет — это снимок души в момент, когда она ещё помнит тепло «светлых ласк», но уже чувствует лезвие «режущей стали» на горле будущего.

Воталинская верна честности вопрошания. Она принимает этот провал как данность, как среду обитания. Её верность — в том, чтобы не смириться с немотой, которую диагностировал её предшественник. Если всё «растаяло тенью», то её задача — искать не твёрдые формы, а источник самого света, что отбрасывает эти тени. Её сонет — это процесс, духовное бодрствование в кромешной тьме, вслушивание в тишину в надежде уловить в ней не эхо прошлого, а шёпот продолжающейся жизни.

Поэтому их дуэт — это не спор и не развитие идеи. Это два необходимых этапа одного духовного жеста:

1. Этап Признания (Брюсов): «Всё кончено. Река разлилась. Мы — по ту сторону. Любимый мир стал туманом».
2. Этап Вопрошания и Нахождения (Воталинская): «Мы — по ту сторону. Здесь туман. Но что есть "мы" в этом тумане? И есть ли в нём хоть что-то, кроме нас?»

И её ответ: да, есть. Есть «скудный плач» ещё живого «одухотворенья». Есть чудо вопроса о спасении, заданное в канун Рождества, — уже само это вопрошание есть акт неистребимой веры. И есть, наконец, малое делание: «свечной заводик» — терпеливое, рукотворное производство тепла и света не для всего мира, а для того, чтобы осветить ближайший шаг. И «след олений» — дарованное свыше или природой указание направления.

Так из трагической ясности конца вырастает сложная, хрупкая, но реальная надежда продолжения. Не «воскресение вместо тумана», а «воскресение средь сомнений». В самой сердцевине трещины.

И в этом — главный итог дуэли, превращающей её в дуэт.

Поэзия здесь выполняет свою высшую работу: она становится мостиком не через пространство, а через время, наведённым поверх исторической бездны. Брюсов, задав свой мучительный вопрос, словно бы бросил в будущее запечатанный сосуд. Воталинская, найдя его, не вскрывает с насмешкой, не восторгается антиквариатом. Она вступает в письменный разговор, отвечая из своей, ещё более суровой реальности.

Это и есть та самая «невидимая спайка». Спайка не стилей, а экзистенциальных усилий. Спайка тех, кто, оказавшись на краю, не отворачивается, а смотрит в бездну — и находит в себе мужество не просто констатировать её, а кинуть в неё тончайшую, золотую нить ответа. Пусть этот ответ — всего лишь шёпот, свеча, след на снегу. Но в масштабах духовной истории именно эти малые знаки и становятся доказательством: река времени не смогла нас разлучить. Диалог душ продолжается. А значит, жизнь — продолжается.

Два сонета. Две даты. Одна боль. И одна, с трудом добытая, но оттого ещё более драгоценная — надежда.