Человек и Оса

Заратустра спустился с горы, и дух его сиял, подобно полуденному солнцу, достигшему своего зенита. Сердце его было переполнено светом, как золотая чаша, в которую небо излило свой бездонный лазурит. Он шел по долине, и его взор, привыкший к просторам вершин, читал в душах встречных людей их помыслы и истинную суть, как в открытых свитках.

Он видел их суету и скорбь; он видел, как великаны духом добровольно сковывают себя цепями, выкованными из ничтожных обид. Он видел, как люди, рожденные для танца среди звезд, тонут в пыли дорожных распрей, отдавая свое бесценное величие в залог мелкому гневу.

Остановившись у края толпы, Заратустра возвысил голос, и слова его были подобны ударам колокола в предутренней тишине:
«Смотрите, я учу вас о Человеке, чей дух был как чистое горное озеро, искавшее покоя в зеркале своих вод! Но горе ему: на берега его сердца нахлынул прилив мирской суеты, и вместо тишины вечности он встретил лишь ядовитое дребезжание тлена!
Слушайте же повесть о том, как чистота столкнулась с горечью, и как высоко поднялось солнце над прахом!»



Повесть о человеке и Осе.

Жил-был на свете человек. Не был он ни исчадием зла, ни сияющим праведником — обычная душа, носившая сердце тяжелое, как придорожный камень. Он искренне веровал в Бога, ходил в храм, но в суете мирской часто забывал, что истинная вера живет не в дыме кадила и не в громких проповедях, а в той тишине, которую человек бережет внутри себя, чтобы не расплескать любовь.

Однажды в жаркий полдень в его комнату, ворвавшись сквозь раскрытую раму, влетела Оса. Она металась, билась о стены, наполняя воздух тревожным жужжанием. Человек знал, что осы жалят, и первой мыслью было прихлопнуть гостью. Но он остановил руку.
«Всякое дыхание да хвалит Господа», — подумал он. — «Она тоже божье создание, быть может, просто голодна или напугана».

Вместо удара он достал красивое блюдце и налил в него каплю густого, янтарного меда, решив порадовать гостью. Оса, почуяв сладкое, села на край блюдца. Но есть не стала. Она брезгливо пошевелила усиками и заговорила, и голос её был тонким, как звон натянутой струны:
— И ты называешь это угощением? — прожужжала она. — Ты думаешь, это благородный мёд? Ха! Это же выделения пчёл, которые насквозь больны клещами. Я летала по лугам, я видела! Их соты грязны, а тот прополис, который вы, люди, считаете лекарством — это яд!

Человек удивился, но промолчал, надеясь, что она успокоится. Но Осу было не остановить: — А трутни их? Ты видел их трутней? Бездельники, пьяные от нектара! Ничтожества! Они как самцы из себя ничего не представляют, только гудят попусту. Даже их матка в своих покоях жужжала бы, что они — пустышки! Глупо возносить тех, кто умеет лишь ползать по цветам и дурманить себя пыльцой!

Человек слушал, и терпение его истончалось, как старая ткань. Ему был дорог этот мёд, он напоминал ему о солнечном лете, а ядовитые слова осы, казалось, пачкали саму суть мироздания. Когда поток желчи стал невыносим, он не сдержался. Лицо его потемнело, и он с глухим раздражением бросил ей в ответ:
— Ты не ищешь сладости. Ты умеешь только обгадить.

Мир в комнате взорвался. Оса замерла на миг, словно не веря ушам, а затем выставила своё острое жало и зашлась в яростном, визгливом крике:
— Ах, вот как?! Значит, я гажу?! Вот оно, твоё истинное лицо! — Она взвилась в воздух и начала кружить над головой человека, пикируя в самое больное. — Ты рассуждаешь о Боге, ты стоишь в храме с благочестивым видом, машешь кадилом, а здесь, дома, смеешь унижать меня?!

Она жалила его словами, и каждый укус был точнее предыдущего:
— Двойные стандарты! Ты и твои «праведные» друзья из твоего улья! Я вижу их насквозь — бесноватые, приходят отмаливать грехи, чтобы грешить снова! Я никогда не буду в твоем рое, мне противно находиться рядом с такими лицемерами, как вы! Вы думаете, что поймали Бога за бороду?

Человек в гневе вскочил. Рука его сама собой поднялась, тяжелая, готовая одним махом оборвать этот невыносимый, оскорбительный звон. В его глазах полыхнул огонь осуждения и тут же погас.
— Бог тебе судья! — выкрикнул он, так как от волнения у него хватило слов только на эти три слова, но  подразумевая мысленно: - «Я не буду говорить тебе ни плохого, ни хорошего. Не буду желать тебе ни добра, ни зла. Бог сам решит, что для тебя лучше».

Но Оса тут же истолковала эти слова по своему:
— Ах, Бог мне судья?! А кто дал тебе право судить?! — визжала Оса, уворачиваясь и нападая снова. — Ты спровоцировал меня! Мне стыдно за тебя, верующий! Ты ударил словом, ты первым начал эту войну! Я лишь говорила правду, а ты... ты ничем не лучше тех, кого презираешь!

И тут, на пике ярости, когда ладонь уже почти опустилась, Человек вдруг замер. Он посмотрел на мечущееся насекомое и внезапно увидел не врага, а маленькое, несчастное существо, которое жалит не от великой злобы, а от невыносимой, жгучей внутренней боли. У неё не было мёда внутри, только яд. И жало было её единственным языком, единственным способом взаимодействия с миром. Другого она просто не знала.
«Если я ударю сейчас, — пронеслась мысль, — чем я буду отличаться от неё? Я стану просто большой осой».

Человек медленно, с усилием опустил руку. Он подошел к окну и широко, настежь распахнул створки. Свежий ветер ворвался в душную комнату, подхватил Осу и понес её прочь.
— Лицемер! Ничтожество! — доносилось удаляющееся жужжание. Оса вылетела, продолжая выкрикивать проклятия ветру. Она не обернулась. Она не сказала «спасибо» за то, что осталась жива. Она унесла свою обиду дальше, искать новые уши.

Оставшись в тишине, Человек долго сидел неподвижно, глядя на пустую чашку с нетронутым мёдом. Гнев ушел, оставив место тихой грусти. В этот час ему открылось, что не каждый, кто ранит — враг. Часто это просто измученная душа, которая кричит от боли, но умеет говорить только на языке укусов. Таких не всегда нужно спасать или переубеждать; некоторых милосерднее просто отпустить, распахнув окно, чтобы они летели своей дорогой.

Однако тяжелее всего было признать иное: истинный грех был не в словах осы и даже не в её злости. Грех родился в то мгновение, когда он сам захотел ответить злом на зло, позволив себе забыть о Том, Кто незримо стоит за его спиной.

С того дня молитва его изменилась. Он больше не просил о справедливости для обидчиков. Стоя перед иконами, он шептал: «Господи, если сердце моё — улей, не впусти в него осу гордыни. А если я сам в гневе своём становлюсь лишь заблудшей осой, отними у меня жало и научи говорить на языке любви, даже с теми, кто этого, как мне кажется, не заслуживает».

Закончив рассказ, Заратустра обратил свой взор к закатному солнцу, и лик его осветился той суровой и любящей улыбкой, что ведома лишь вершинам, созерцающим бездну.
 Он долго молчал, позволяя тишине гор впитать горечь человеческих слов, а затем обратился к своим ученикам, и голос его был подобен рокоту грядущей грозы:
«Поистине, я говорю вам: великая душа измеряется не силой своего гнева, но чистотой своего истока! Она — как высокогорный родник, который хранит свою прозрачность и прохладу, даже когда в него бросают прах и нечистоты.
Не становитесь зеркалом для ядовитых мух, чья жизнь — лишь миг и зуд! Ибо, отражая их злобу, вы впускаете их в святилище своего духа. Тот, кто отвечает на укус укусом, сам отращивает хитиновый панцирь и теряет человеческий лик; он становится лишь тенью того ничтожества, которое дерзнуло его задеть.

 Ваше достоинство — это алмаз, который не может быть осквернен дыханием больного зверя.
Я открою вам истину: пусть ваша тишина будет величественным ответом на ничтожный шум мира. Ибо дух, способный распахнуть окна своей души навстречу вечному ветру, стоит неизмеримо выше того духа, что в тесноте своей ярости стремится лишь раздавить и уничтожить.
Победить осу — значит не заметить её жала, возвысившись до небес, где нет места мелкой боли.

Так говорил Заратустра».