Колдун

Глава первая

Однажды ваш покорный слуга имел честь жить и работать творчески в ресторане «Фаэтон» на проспекте Академика Скрябина. Со мной приключалось множество историй, но одна — про Колдуна — стоит особняком.

Был у меня знакомый грузин, Малхаз, худой и болтливый, с которым мы познакомились еще в Центральном Доме Художника. В ресторан я его позвал как помощника — в скульптурной лепке.

И вот стою я на высокой лестнице, снимаю с колонны лишний полипропиленовый камень, оставляя лишь шедевр — «Виноградную лозу». Колдую формой. В солнечный день к нам подошел повар Гурам, из самой сердцевины Имеретии.

Я сказал: «Смотри, Малхаз, Колдун пришел».
Малхаз, сидевший на траве и греющий спину, привстал, поправил рубашку: «Что за колдун?»
Я ответил: «Вот, перед тобой. Великий повар, гроза Цхалтубо и всего Скрябинского района».
«А-а, — протянул Малхаз, — он». И снова уселся.
Гурам присел на корточки. «Зря вставали. Я Рому знаю, мы с ним подружились. А вы кто? Тоже художник?»
«Да, — сказал Малхаз, усаживаясь удобнее. — Художник». Слово это он произнес тихо и как-то окончательно.

Глава вторая

«Про Рому я знаю, — засмеялся Гурам. — Он нам тут два месяца строил. Так долго, что ресторан не открывался, а «Белый попугай» уже передачу снимал. Даже Никулин приходил — не знал, куда дверь открывается. Все думали, камин — просто декоративный шедевр за две тысячи долларов. Пока Рома задвижки не открыл».

Малхаз прищурился, глядя на меня сверху: «Наколдовал, да?»
«Хозяину объясняю, а они ничего не помнят», — отозвался я с лестницы.
«Да заканчивайте! — махнул рукой Гурам. — Я теперь здесь официальное лицо, повар, Ромка меня оформил».
«Это мы всегда рады, — сказал Малхаз. — Рома — кахетинец, он первый придет. А при чем тут это?»
Потом он дернул за лестницу: «Ромка, слушай, кушать пора. Вон Гурам зовет».
Я любовался с высоты на город и свою колонну: «Ладно, пойдем».
«Кахетинца на застолье два раза не зовут, — наставительно заметил Малхаз. — Это оскорбление для того, кто стол собрал. Имеретинцы — десять раз просят, и десять раз можно отказаться. А кахетинец — он сам душа застолья».
«Точно, — засмеялся я. — Зачем звать того, кто и так правит?»
«Без меня не начинайте, руки помою», — сказал Малхаз, и все засмеялись.
«А лестницу эту нам с тобой тащить?» — спросил Гурам.
«Видимо, да», — вздохнул я.

Глава третья

Сели за стол. Чего там только не было! Гурам принес целый трехъярусный фруктовый набор со свадебного стола. «Ребята, помогите, и эту елку из ананасов куда-нибудь пристроить».
«О-о, мы что, украли?» — удивился Малхаз.
«Да что ты! — засмеялся Гурам. — От свадьбы отказались. Сказали: фрукты оплачены, угощайте своих». Он принес еще пять бутылок шампанского. «И от шампанского отказались?» — «Говорю же, один стол — целиком наш».
Начали распивать. Гурам замялся: «Кто застолье вести будет? Я, ребята, много пить не могу, работа…»
«А я не умею, как вы, — добавил он. — Я только повар».
Этого повара я любил не как профессионала, а как земляка, скромного и приятного человека.
«Рому я знаю, — сказал Гурам. — Ты начни, Рома».
Я пожал плечами. «Тогда за меня? Как за тебя?»
Малхаз наклонил голову: «Все признаки кахетинца: узу-патора сразу на столе, тост за себя. Тогда — за тамаду!»
«О-о, да-да, за Рому!» — подхватили оба.

Глава четвертая

Я поднял бокал:
— Ребята, тост в руках, а выпивать, не зная за что — пустое дело. Давайте выпьем за наше новое место. За этот ресторан, за труд наш здесь. За матушку-землю русскую, что нас приютила и терпит. За людей, которые нам рады. За новую семью, что сегодня празднует, и за наш собственный праздник. Наконец, за то, за что Гурам нас позвал.

Малхаз прищурился:
— Так за что именно? За матушку-Русь, за Гурамов рабочий день или сразу за всё вместе?
Я усмехнулся:
— А это и есть его сегодняшний официальный праздник — всё в одном моём тосте.
Гурам, скромно улыбаясь, пробормотал:
— Кахетинец лихо вывернулся.
— Знаю, знаю, — сказал я. — Ваш второй тост всегда за мир.
Малхаз поправил:
— Это первый тост.
— Вообще-то в Кахетии первый тост — как раз за то, за что я сказал. То есть за тамаду и его способность вести веселье нашего сиюминутного времяпрепровождения.
Гурам поднял палец:
— О-о, вот это правда. Тогда выпьем!

Глава пятая

На сцене появился певец и рявкнул: «Танцуют все!» Будто по сигналу, из-за столов сорвался вихрь — девушки с того стола, где праздновали чей-то день рождения, выбежали в центр. Потом и мы заказали песню. Мальчишки и девчонки, разгорячённые, потянули меня из-за стола на «русскую». Мы сидели у самой сцены. Я встал, поплясал, а меня будто несли — сам не помню, как махал руками. Вино было «Киндзмараули», не такое ядрёное, как в Кахетии, которое бьёт после первого стакана прямиком в мозг. Но весело было — до слёз.

Потом я заметил, что девушки вокруг меня сомкнулись в хоровод. Хлопали, поворачивались, вели обратный круг… Это было прекрасно и странно. Будто женское племя совершало древний обряд любви. Мне стало дико весело, я расплылся в улыбке. Гурам с Малхазом поднимали лай, орали: «Ромка, молодец!» И музыка смолкла.

Одна девушка подбежала сфотографироваться со мной, другая снимала на телефон. Та, что с телефоном, вдруг перегнулась, поставила свою босую ногу мне на плечо, сложила пальцы в козу и притянула меня в немыслимой позе, чтобы чмокнуть в губы, — а потом сорвалась и убежала. Гурам с Малхазом подхватили её под смех. Она, визжа, полезла целоваться снова. Я сказал: «Спасибо, очень приятно». Они кричали: «Мальчики, идите к нам!» Я отмахнулся: «Потом». И вернулся за стол.

Гурамчик, наш толстяк-украинец, тоже добрался до своего места. Сидим. И вдруг Гурам, глядя на меня воспалёнными глазами, заявляет:
— Ребята, я Ромке так завидую! Всё у него складно, красиво… И чтоб меня тоже девушки так целовали, ноги на плечо ставили и ласкали.
Он смотрел на нас своими голубыми имеретинскими глазами с такой наивной тоской, что казалось — вот-вот заплачет. Он пел без слов о том, как ему быть, как себя вести, чтобы девушки сами набрасывались. Сам-то он скромный, вырос в строгой семье, где накрашенные глаза у девушки считались ****ством, а короткую юбку никто и в глаза не видел.

— Он подтрунивает, — сказал я.
— Это не моя краска, — ответил я. — Это вино колдует. Да и книгу я колдовскую как-то читал.
— Какую ещё книгу? — оживился Гурам.
Я было начал развивать шутку, но заметил, что девушки издали перешёптываются, поглядывая на наш стол. На сцене невеста в фате начала кружиться, а жених поднял её на руках в шпагат — зал захлопал.

— Смотри-ка, — сказал Малхаз, — на свадьбу уже «забитые» подтянулись, с водкой. Ну-ка, признавайся, какую книгу читал?
— Видел у знакомого, — сказал я. — Книгу колдовства да заговоров древней Руси.
— О-о-о! — протянул Гурам. — И как, действует?
— Ну, я вот свою дубинку заговорил. Читал, мол, если какая женщина поцелует как женщина — так он сразу и встанет.
— Да не может быть! — хором воскликнули они.
— Может, — сказал я.
— Я почти все заговоры знаю, — задумчиво сказал Малхаз, — а на поцелуи и на член — не слыхал. Это, случайно, не перевыпуск 2000-го года, зелёная такая?
— Тёмно-зелёная. Вторая глава, первый стих — «по дубинку свою».
— О-о, вот как! — Малхаз покачал головой. — Там, по-моему, другой стих. Путаешь.
— Страницу точно не помню, — отмахнулся я. — Но работает — факт. Поцелует красотка — и всё наготове в ту же секунду.
— Не может такого быть! — не сдавался Гурам. — Разве так вообще бывает?
— Раз Ромка говорит — значит, бывает, — авторитетно заявил Малхаз. — Я Ромку знаю. Но вот что обидно: тебя целовали, а у меня аж завидно стало. Всё разогрело.
— В том-то и проблема, — вздохнул я. — Танцевать мешает. Кому яйца, а мне — причиндал.
Все засмеялись.

— Да что там! — воскликнул Гурам. — У тебя, что, всегда стоит? Девушки мимо тебя так и ходят!
— Какие проблемы? — сказал Малхаз. — Сделаю тебе заговор, чтоб девки лезли. А ты мне — секрет своего фирменного блюда. Название-то какое? «Французская ****ь мадам Бовари»?
Гурам выпучил глаза:
— Ромка, да у тебя правда до сих пор стоит?
— Правда, — кивнул я. — Не вру. Потом докажу. Ставка есть ставка?

Мы вышли в зимний сад — оба пошли за мной.
— Не обманывай? — пробормотал Гурам.
Я огляделся, расстегнул ремень и показал.
— О, Боже! — ахнул Гурам.
Малхаз почесал затылок:
— Ну, Ромка, ты даёшь. Так это правда?
Гурам присмотрелся. Действительно, как хобот у слонёнка.
— Это… после колдовства? — спросил он шёпотом.
Я кивнул.

Вернулись в зал, сели. Малхаз сказал:
— Я про ромкино колдовство не в курсе, но могу заговор сделать, чтоб девки липли. Но сделка такая: ты мне — про «мадам Бовари», чем ресторан в Москве раскрутил, а я тебе — про то, как к тебе девушки липнуть будут.
— Это параграф шестой, — сказал я.
Малхаз повернулся ко мне и с удивлением протянул:
— Да ты, оказывается, и не художник вовсе!

Гурам, стоя с бокалом, наблюдал за нами, потом поставил рюмку на стол, взял графин и выпил вино до дна. Перевернул графин вверх дном.
— Со дна хоть капля упадёт? — спросил он хрипло.
Мы стали ждать. Ничего. Потом одна-единственная капля повисла, дрогнула и упала мне на палец. Я поднёс палец к губам.
— Видите? — переспросил Гурам. — Нету там ничего.
— Нету, — согласился Малхаз. — Но позволь, за что ты выпил?
— За себя, — мрачно сказал Гурам. — Прошу прощения у тамады и у тебя, Малхаз, но я выпил за себя. Как и полагается тамаде.
— Во даёт! — засмеялись мы.
— Я вам рецепт открою, — продолжил Гурам, — но только если ко мне девушка сама подбежит целоваться.
— Не честно, — сказал я.
— Честнее не бывает, — парировал Малхаз.
— Зря ты третью за себя выпил, — заметил я. — Обычно в Грузии третью за упокой пьют.
Малхаз кивнул:
— Но, Рома, если человек очень хочет — можно.

— Гони рецепт, Гурам, — сказал я.
Гурам почему-то перекрестился, привстал и оглядел зал.
— Сколько тут девок-то, ребятки… Неужели правда будет?
— Судя по хоботу Ромки — реально, — сказал Малхаз.
— Но колдовство — грех большой, — прошептал Гурам.
— Мы-то, христиане, знаем, что грех, — сказал Малхаз. — Но если ничего плохого не случится, грех станет минимальным. Платить, конечно, всё равно придётся.
— Чем платить? — спросил Гурам.
— Чем-то дорогим, — сказал я. — Сколько радости — столько и горя. Всё должно уравновеситься. Нет радости — нет горя. Нет горя — нет и радости.
Гурам смотрел на нас, словно впервые видел:
— Вы оба… шумахеры. Художники.
— Ты готов? — спросил Малхаз тихо.
Он размахнулся, что-то начертил в воздухе, перекрестился, достал из-за пазухи крестик и показал им сначала на Гурама, потом на меня.
— Аминь.
Положил крест обратно и сказал:
— Давайте, наливайте.

— Наш Гурам ни в одном глазу, — усмехнулся Малхаз.
— Сегодня я — кахетинец, — объявил Гурам. — Ромка, не обижайся. Давай, как ты сказал, третью — за усопших.
Я разлил. Но тамадой невзначай стал Гурам. Я не стал перечить. Не принято отнимать застолье. Пусть говорит. Я вспомнил про отца, про всех ушедших и сказал:
— Царство им небесное.
Все выпили.

— Давай, Малхаз, предложи за жизнь, — сказал Гурам.
— Но это не четвёртый тост, — возразил я.
— Любой намёк такое застолье приостановит, — поддакнул Малхаз. — Не серчай, Рома, за новое рождение Гурама.
— Гура, ты готов? — спросил я.
Оба смеялись. А Гурам смотрел на нас тихо, глаза блестели неестественным блеском. Будто вся скорбь и неудача царапали его изнутри. Будто кто-то сильный и отчаянный хотел вырваться и перекроить его жизнь. И этот кто-то был он сам, запертый в себе. Он хотел что-то сказать важное, но, видимо, графин вина и три стакана были слишком даже для грузинского повара.

Он встал, развёл руками:
— Спасибо, ребята, что вы со мной…
И тут ко мне подошла пьяная Невеста, плюхнулась на колени и жарко, сочно поцеловала в губы. Потом подбежал жених, обнял её, и они, пошатываясь, поплыли танцевать дальше.

Гурам молча вытер пот со лба, допил вино и сказал:
— Слушайте рецепт. Берёте свинину, нарезаете, держите долго в воде. Или в вине. Можно в пиве. Главное — чтоб мясо стало сочным. Через час мажете подсолнечным салом…
Малхаз достал карандаш, стал записывать.

— Теперь ваша очередь, — сказал Малхаз. — Предупреждение помнишь?
— Помню, — сказал Гурам. — Переживу. Хуже не будет.
— Тогда нужен предмет, который с тобой будет расти. Не расставаться.
— Это… на мне? — переспросил Гурам. — Рома, правда?
— Я не знаю, — честно сказал я. — Я колдую в своём деле, ты — в своём. А как колдует Малхаз — мне неведомо. Решай сам. Только скажи — какой предмет в виде дубинки носить будешь?
— У меня — без предмета, — добавил я.

Гурам повернулся к Малхазу:
— Продолжай.
— На всё согласен?
— Согласен.
Гурам привстал, любуясь на Невесту, которая делала шпагат на руках у жениха, и всё её приданое под платьем мерещилось в танце. Гурам был на взводе.
— Согласен, конечно.

Малхаз достал из кармана резинку для денег «Кохинор».
— Вот. Предмет меньше некуда. Будешь носить. Я её сверну солдатиком, заговорю и картинки нанесу.
— И всё? — недоверчиво спросил Гурам.
— Всё. Но смотри: сломаешь или потеряешь — станет худо. И плохо будет ровно во сто раз сильнее, чем было хорошо.
— О, Господи, — прошептал я. — Гурам, подумай.
Гурам вдруг побледнел:
— Что-то похолодало…
Маленькая капля пота повисла у него на носу. Он смахнул её рукавом.
— Можно красть? — вдруг спросил он.
— Можно, — сказал Малхаз.
— Так, — сказал я, поднимая бокал. — Теперь — за новую жизнь!
— Уже можно? — встрепенулся Гурам.
— Ты уже на поле любви, в аромате секса, — улыбнулся Малхаз.
— Ура! — крикнули мы и выпили.

И будто по волшебству, та самая девушка, что ногу мне на плечо ставила, подбежала и потянула за руку Гурама. Он, огромный и неповоротливый, пошёл за ней легко, будто пушинка. Она вела его, размахивая то ли платком, то ли тушью для ресниц, притянула к себе и впилась в губы. Потом взметнула ногу, поставила ему на плечо, и Гурам застыл, уткнувшись взглядом в меня. Его обнимала женщина исполинских размеров, с большим лицом, большими грудями и большими руками, и не отпускала.

Глава шестая

Гурам вернулся, истерически смеясь.
— Что-то не так, ребята! Меня целовала самая уродливая женщина в мире!
— Почему уродливая? — удивился я. — Женщина не может быть уродливой. Хамами — да, а уродством — нет. Конструкция у них изначально изящная.
— Ну-ка, посмотри на меня, — сказал Гурам. — Я вижу, на тебе совсем другое заклятье — любить всех баб. У тебя заклятье бабника!
Я рассмеялся:
— Смотри, Малхаз, наш повар прозрел и усовершенствуется в бодрости. Представляешь, кем он через год будет?
— О да, — сказал Малхаз. — Феноменальный скачок. Земля и небо. Но подождите… вы меня обманули! Девушка лезла, а хобот не изменился. Как лежал стручком, так и лежит.
Я развёл руками:
— Женщина была. Порадуйся и ты — поднимется.

Зазвучала музыка. Прибежала Лама, местная любимица, и начала танцевать перед Гурамом. Гурам снова замялся. Тогда Лама встала на колени и пошла в «цыганочку» — танец грудью.
— Слишком большие груди для Гурама, — шепнул мне Малхаз на ухо. — Он, видно, поменьше любит.
Я смотрел на женщину, раскачивающую свои формы под музыку. Малхаз толкнул меня:
— Иди уже, неудобно.
Я подошёл, встал между ней и Гурамом, опустился на одно колено, взял её за руку и приподнял. Она, кажется, и не думала вставать — вес не позволял. Малхаз помог. Мы потанцевали минуту. Музыка стихла. Все разошлись.

Глава седьмая

— Да, — сказал Гурам. — Это был монстр! Вы мне монстра подсунули, а себе невесту, да?
— Нет, Гура. Невеста — случайность. Я просто бармену сказал: если спросят, кто хозяин ресторана или чей роллс-ройс у входа — покажи на меня.
— А-а, вот оно что! — просиял Гурам. — Значит, это тоже колдовство!
— Почему же? — улыбнулся я. — Колдовство, конечно. До этого у меня мозги в эту сторону не работали, так же, как у тебя логика плавала от нуля к единице. А теперь у тебя треугольные всплески мысли.
Он обрадовался:
— Правда?
— Правда.
— Тогда ладно. Записывайте остаток рецепта. Ухо, грудинка обязательно. Всё это закрываете плотной крышкой, сверху гирю, а между ними — силиконовую прокладку.
— Зачем? — спросил я.
— Чтоб жар и влага не уходили, а то мясо сухим будет.
— Ага.
— Потом, когда всё будет готово, ребятки, расскажу после секса.
Мы засмеялись.

Гости стали расходиться. Я подошёл к группе девушек.
— Девушки! Вы ошиблись. Бармен, наверное, сказал, что я владелец ресторана и роллс-ройса. Нет. Видите того толстого увальня? Он владелец всего проспекта Академика Скрябина. И он не прочь, чтоб вы с ним поселились.
Я подошёл к Гураму и шепнул на ухо:
— Согласны. Но я сказал, что ты врать не умеешь. Что ты владелец лишь маленькой доли, а не всего.
Девушки медленно начали подсаживаться. Наливали, гладили Гурама по плечу. Глаза у него заблестели. Он расстегнул рубашку, положил левую руку на пах и сказал:
— Девушки, вы не там ласкаете…
Тут уж они полезли целовать его по-настоящему. Я сказал:
— Погоди, Гурат. Ты чего?
— Останетесь, — сказал он девушкам. — Потом, ладно, уходите на все четыре стороны.
И мы ушли.

На следующий день он был счастлив. Встретил меня на улице, обнял так, что хрустнуло, поднял и раскрутил. Завёл в ресторан, крикнул бармену:
— Жора!
Тот подошёл — не узбек Рахмат, а старый славянин-украинец.
— Привет, Рома, — сказал он. — Как вы вчера наколдовали! Весь ресторан убираем.
— Что случилось?
— Чем вы его напоили? Гурам весь вечер с девками, голый танцевал, двух раздел догола. Окружающие только ахали: «Вот как грузинские хозяева гуляют!». А этот украинец подсел: «Мне тоже наколдуйте, а то жизнь мимо проходит».
Я засмеялся:
— Вот вторую колонну доделаю — приду.

И вот я стою у колонны, рисую орнамент. Слышу — снизу голос:
— Рома! Рома!
— Что, Гурам?
— Заговори мне заговор на слона!
— Да у тебя всё в порядке.
— Нет! Толстую как-то смог, а к утру худая пришла. И та, что к тебе лезла… ты уж не обижайся. Это я не Ромка-собственник, это я. Я им на такси заплатил, чтоб не врали про роллс-ройс. Рома, помоги с хоботом! Хочу, как у тебя, — всегда наготове.
— Гура, мы же шутили. Нет никакого колдовства.
— А как же книга зелёная, «По дубинку свою»?
Я начал врать. Малхаз подыгрывал.
— Ты же врал, что у отца твоего массажная в Цхалтубо! Ты вёл девушек массировать, он уже как слоник был — я сам видел! Это просто остаточный эффект, побочный от ночи. Либо «Виагру» выпил.
— Да ну… Мы друзья, чего врать? Это мои мысли, полёт философии. Вино виновато.
— Значит, я могу выбросить эту резинку, и ничего не будет?
— Не знаю. Может, Малхаз и правда колдун. Видел на руках наколки?
— Видел. У него угольники какие-то. И на локтях, на коленях. Может, он и вправду с силами знаком. Лучше не выбрасывай.
— А если сломать?
— Может, ничего. А может, и плохо.
— Шутишь?
— А на Малхаза не похоже. У него душа тёмная. Всё философствует, говорит, он пророк. Напророчил даже мировую войну, показал, как будет. Ты веришь?
— Нет, конечно. Может, он просто художник, больной на голову. Как ты.
— Может. Узнаешь, только если сломаешь.

Он посмотрел на меня.
— Если это была «Виагра» — то амулет ничего не стоит.
И сломал. Разорвал резинку на мелкие кусочки и выбросил в мусорный ящик. Улыбнулся.
— Пока! Дураки вы оба. Артисты, каких мир не видал.
Ушёл.

На третий день Гурама в ресторане не было. Не было и украинца. Только официантка Элизавета.
— Гура тебя спрашивал. Просил передать: пусть Малхаз спасёт. Ему очень плохо.
— Что случилось?
— Не знаю. Откуда ни возьмись — детская болезнь, корь. Видимо, в семье, где целовался, кто-то болел.
— Как корь? Он же взрослый!
— Он говорит, не знает. Говорит, уже болел. Но это, кажется, другая болезнь.

Я побежал к тому мусорнику. Там было пусто — уже вывезли. Гурама отправили домой долечиваться, посадили на особый рейс.

Я ничего не понимал. Потом осознал: Малхаз читал настоящую книгу. И та книга, что я видел у друга, — тоже была настоящей. И моя шутка, мой прочитанный вполуха заговор на известность, на женщин, на вечную готовность — он исполнился.

А потом я подумал: «Господи, что если и мне обратная полоса ударит, как Гураму?»
И успокоился: прошло много лет. Тьфу-тьфу-тьфу. Три раза.

Я долго думал, что это было.
Случайность. Вино. Нервы. Совпадение.
Так проще — назвать бытовухой и забыть.

Но чем больше лет проходило, тем яснее становилось:
слишком многое сошлось, чтобы быть просто шуткой.

Я ведь правда читал тогда всё это как ерунду.
Как бабушкины сказки, пережиток,
когда людям нужно было хоть во что-то верить.
Я смеялся, листал, не вникая,
и думал, что знаю мир лучше.

А оказалось — нет.

Колдуны существуют.
Просто они не кричат об этом.
Они предупреждают.
И если ты не слушаешь — это уже твой выбор.

С тех пор я не спорю с такими людьми
и не проверяю их на слабо.
Не потому что боюсь,
а потому что знаю:
есть вещи, цену которых узнают только один раз.

Малхаз исчез — как исчезают те,
кто не обязан ничего доказывать.
А Гурам заплатил — не за грех,
а за неверие.

Я остался со своей колонной,
со своей формой и ремеслом.
Я убираю лишнее —
и стараюсь не трогать того,
чего до конца не понимаю.

Потому что в этом мире
не всё принадлежит человеку.
И не всё стоит проверять.

Вот и всё.