Родительское собрание на Невском

 
В классе ленинградской школы № 210 было по-настоящему не продохнуть. На улице, за большими двойными рамами, выходящими прямо на заснеженный и вечно спешащий Невский проспект, вовсю мела колючая декабрьская поземка. Прохожие в тяжелых драповых пальто и серых кроличьих шапках торопливо шагали в сторону метро «Невский проспект», низко пригибаясь от пронизывающего ветра.

Ирина Сергеевна, наш бессменный классный руководитель, сидела за своим широким учительским столом прямо под портретом великого химика Менделеева, который смотрел на собрание с легким неодобрением. Она была одета в темно-синий строгий костюм, который уже заметно лоснился на локтях от долгой носки у классной доски. Перед ней лежал открытый классный журнал с красными и синими оценками. Она долго и довольно нудно читала фамилии учеников, одну за другой, называла итоговые оценки за вторую четверть по алгебре, физике, химии и русскому языку. Родители слушали её молча: кто с виноватым и пристыженным видом, будто это их самих вызвали к доске, а кто с явной, почти вызывающей гордостью за своих отличников. Кто-то торопливо записывал цифры в маленький блокнот, кто-то просто безучастно смотрел в окно на мигающие желтые огни Гостиного двора, расположенного через дорогу.

Наконец эта томительная официальная часть полностью закончилась. Ирина Сергеевна медленно сняла очки в роговой оправе, устало потерла переносицу и тяжело вздохнула, явно настраиваясь на предстоящий сложный разговор о быте.

— Теперь, уважаемые товарищи, перейдем к самому насущному и, пожалуй, самому трудному делу, — начала она. — До Нового года осталось всего две недели. Нам нужно срочно и окончательно решить вопрос с новогодними подарками для наших детей. Сами прекрасно понимаете, ситуация в государственных магазинах сейчас очень непростая, на прилавках, прямо скажем, шаром покати. Школьный буфет нам в этом году абсолютно ничего выделить не может, все лимиты по сладостям давно исчерпаны. В прошлом году мы дарили стандартные наборы конфет, но тогда их закупала наша шефская организация от оборонного завода. В этом году шефы официально отказались помогать, сослались на серьезные производственные трудности и нехватку фондов. Так что всё теперь ложится исключительно на ваши плечи. Нужно решить прямо сейчас, что именно мы покупаем и какую общую сумму сдаем.

За второй партой в среднем ряду сидела Людмила Борисовна Соколова. В нашем классе её знали абсолютно все без исключения — она работала старшим администратором в очень крупном центральном гастрономе, а это в 1985 году означало власть почти неограниченную. На ней была дорогая импортная дубленка, которую она не пожелала сдать в общий гардероб, а просто небрежно накинула на плечи. На пухлых пальцах заметно поблескивали тяжелые золотые перстни с камнями. Она дождалась короткой паузы и заговорила самой первой. Голос у неё был очень уверенный, громкий, привыкший ежедневно отдавать жесткие распоряжения подчиненным в подсобках.

— Ирина Сергеевна, мы в нашем родительском комитете этот вопрос уже предварительно и очень подробно обсудили, — произнесла Соколова, медленно оглядывая весь класс, будто проверяя, все ли родители её внимательно слушают. — Зачем нам снова эти позорные картонные кульки с дешевой слипшейся карамелью и липкими ирисками «Кис-кис»? Детям уже по двенадцать-тринадцать лет, они в шестом классе, они всё прекрасно видят и понимают. Мы предлагаем сделать нормальные, по-настоящему солидные наборы. Я могу лично договориться, нам отпустят самый лучший товар прямо со склада под мою личную ответственность. Будет всё высшего качества, «экспортный вариант».

Она решительно встала, поправила пышную прическу, подошла к доске и взяла кусок белого мела. Мел противно и громко скрипел по черной матовой поверхности, заставляя некоторых родителей морщиться. Она начала писать список продуктов, которые должны были войти в этот подарочный набор:

1. Шпроты (настоящие, только рижские, крупные).
2. Зеленый горошек марки «Глобус» (Венгрия, нежный).
3. Коробка шоколадных конфет «Ассорти» фабрики имени Крупской.
4. Мандарины (ровно две штуки на каждого человека, без гнили).
5. Шоколад «Вдохновение» (в синих картонных палочках).
6. Пачка дефицитного индийского чая со слоном на упаковке.

В классе внезапно повисла тяжелая, гнетущая тишина. Люди удивленно переглядывались, кто-то нервно и громко кашлянул. Для обычного ленинградца в декабре 1985 года этот короткий список выглядел не просто как еда для ужина. Это был символ невероятной удачи, связей и жизненного успеха. Достать банку венгерского горошка в обычном гастрономе было задачей практически невыполнимой — их выбрасывали на прилавки крайне редко, и очереди выстраивались на три часа вперед еще до официального открытия магазина.

— И сколько же мы все должны за это богатство сдать наличных денег? — громко спросил Петр Алексеевич, отец Сереги Кузнецова.

Он работал обычным слесарем на заводе «Арсенал» и сидел на самой последней парте у двери, едва помещаясь в узком проходе. Руки у него были большие, натруженные, с въевшейся в кожу темной мазутной пылью, которую не брало никакое хозяйственное мыло. Людмила Борисовна посмотрела на него с легким прищуром и явным, почти неприкрытым пренебрежением.

— Пятнадцать рублей с каждого человека, — отчеканила она. — Сюда включена чистая стоимость всех продуктов по государственному прейскуранту и совсем небольшие расходы на упаковку, прозрачную пленку и нарядные ленточки. Зато вам не надо будет бегать по всему заснеженному городу в поисках продуктов и стоять в бесконечных очередях на морозе. Всё привезут на машине прямо к дверям школы, останется только разложить по пакетам и раздать детям после школьной елки.

— Пятнадцать рублей? — Петр Алексеевич даже громко крякнул от неожиданности и чуть не задел локтем соседа по парте. — Соколова, ты чего, серьезно это сейчас говоришь? У меня официальная зарплата всего сто сорок рублей в месяц. У меня еще младшая дочь в садике, там тоже на Деда Мороза и на подарки сейчас собирают. Это что же получается, я должен за банку консервов десятую часть всей своей месячной получки отдать? А жить на что мы будем до конца декабря? На святом невском воздухе?

— Петр, не кричи, пожалуйста, здесь всё-таки школа, а не митинг, — тихо и мягко вмешалась Марина Николаевна, мама отличника Вадика.

Она работала в небольшой районной библиотеке и выглядела очень скромно в своем старом сером свитере домашней вязки.

— Но я во многом согласна с Петром Алексеевичем, — продолжила Марина Николаевна. — Пятнадцать рублей — это действительно очень дорого для обычного школьного подарка. И потом, давайте подумаем, зачем детям в шестом классе эти шпроты в масле? Это же детский подарок на праздник. Ребенок ждет новую игрушку, интересный конструктор или хотя бы вкусные сладости. А тут — горошек. Это подарок вовсе не для детей, а для их родителей, чтобы они себе праздничный салат «Оливье» на стол нарезали и гостей удивили. Разве я не права?

Людмила Борисовна хмыкнула и демонстративно поправила дорогую золотую сережку в ухе.

— Марина Николаевна, вы как будто вчера на свет родились, честное слово, — снисходительно произнесла Соколова. — Вадик ваш любую книгу в своей библиотеке и так возьмет почитать бесплатно, а мандарины он где сам возьмет? В гастрономе на Невском за ними сейчас очередь на улице стоит, люди по два часа на ветру мерзнут, а достается не всем. А тут всё будет чинно, культурно, без давки. Ребенок принесет домой настоящий дефицит, вся семья вечером за столом порадуется. Что в этом плохого? Или вам просто жалко денег на собственного единственного сына раз в году?

— Мне не денег жалко, — Марина Николаевна заметно покраснела, и её голос вдруг задрожал от явной, глубокой обиды. — Мне просто очень неприятно, что вы здесь рыночную торговлю и распределение благ устраиваете прямо в учебном классе. Мы в школе находимся или на овощной базе? У нас в классе учатся самые разные семьи. У кого-то муж пьет и денег совсем не приносит, у кого-то мать одна троих детей тянет без всяких алиментов. Откуда у них найдутся лишние пятнадцать рублей на такие излишества? Вы об этих людях хоть немного подумали, когда свой список составляли?

— А почему я, собственно, должна о ком-то там думать? — резко и жестко отрезала Соколова, и её тон стал совсем ледяным, как декабрьский лед на Неве. — Кто хочет, чтобы его ребенок чувствовал себя нормальным человеком и не хуже других, тот всегда найдет способ заработать. А кто не хочет — пусть покупает в магазине «Диета» овсяное печенье и радуется жизни. Я лично свою дочь Ирочку обделять не собираюсь. Если класс не хочет нормальные подарки, я ей сама всё куплю отдельно. И это будет лучший подарок в школе, уж поверьте.

В классе сразу начался настоящий, неконтролируемый шум. Все родители мгновенно разбились на два враждующих лагеря. Те несколько человек, кто жил в достатке или имел отношение к торговле и снабжению, полностью поддерживали Соколову. Они шептались между собой, что пятнадцать рублей — не такие уж огромные деньги за личное спокойствие и возможность получить свежие продукты без унизительной очереди. Другие, которых было большинство, громко возмущались и требовали иных, более честных и человечных вариантов.

— Да это просто грабеж среди белого дня! — кричал отец братьев-близнецов Ивановых, размахивая руками. — У меня двое сыновей в этом классе учатся одновременно, это мне тридцать рублей надо сразу выложить? Да я на эти деньги жене зимние сапоги на барахолке куплю, они ей сейчас гораздо нужнее ваших шпрот!

Ирина Сергеевна пыталась хоть как-то навести порядок, несколько раз сильно и громко стукнула тяжелой деревянной линейкой по столу, но её почти никто не слушал. Конфликт очень быстро вышел за рамки простого обсуждения конфет. Это был спор о том, как вообще всем нам жить дальше. В Ленинграде конца 1985 года уже вовсю чувствовалось, что старые понятные порядки начинают шататься и рушиться. Официальные цены в магазинах оставались прежними, но товаров на полках становилось всё меньше и меньше. Те, кто стоял «у распределителя» дефицитных ресурсов или имел нужные знакомства, становились новой элитой, а обычные рабочие люди чувствовали себя лишними на этом чужом и непонятном празднике жизни.

— Товарищи, замолчите все на одну минуту! — Петр Алексеевич встал во весь свой немалый рост, и в классе сразу стало значительно тише.

Он был мужиком авторитетным, его всегда уважали за прямоту и честность.

— Давайте рассуждать здраво и по совести, — продолжил он. — Мы здесь собрались не для того, чтобы Соколова нам свои складские остатки впаривала под видом детского праздника. Школа — это не лавка, не рынок и не склад. Я предлагаю следующее: кто хочет дефицит и шпроты — покупайте их сами своим детям, где хотите, через свои личные каналы и связи. А официальный подарок от всего класса должен быть скромный, одинаковый и доступный для всех родителей без исключения. Давайте скинемся по три рубля. Это честная сумма. За эти деньги вполне можно купить по хорошей коробке конфет в магазине «Север» или в кондитерской «Крупской». На это у любого родителя деньги всегда найдутся. И детям не будет обидно, что у одного в пакете мандарин и шоколад, а у другого — пустота.

— Правильно! — дружно и громко поддержали его с мест. — По три рубля и точка! Справедливо должно быть для всех!

Людмила Борисовна Соколова буквально позеленела от злости и нескрываемой обиды. Она совсем не привыкла, чтобы её так открыто и грубо ставили на место при всех, в присутствии учительницы.

— Ну и сидите со своими дешевыми конфетами, — зло бросила она, поправляя дубленку. — Только потом не жалуйтесь мне, когда ваши дети будут завидовать моей Ирочке. Я ей всё равно соберу самый лучший подарок, какой только можно найти в этом огромном городе. И мандарины у неё будут, и ананас настоящий достану, и дорогой заграничный шоколад. Посмотрим, как вы потом своим детям будете в глаза смотреть и объяснять, почему вы такие принципиальные, но при этом бедные. Это ваш выбор.

Она демонстративно подхватила свою импортную сумку, накинула дубленку и решительно пошла к выходу, громко стуча каблуками по старому паркету. За ней торопливо потянулись еще три женщины из родительского комитета, которые привыкли всегда быть поближе к источнику «торговли».

В классе стало вдруг очень пусто, тихо и как-то совсем неуютно. Ирина Сергеевна сидела за столом, низко опустив голову. Она прекрасно понимала, что теперь Соколова точно не поможет школе со стройматериалами для летнего ремонта класса, как обещала раньше.

— Ну что ж, раз большинство родителей решило так, — тихо произнесла она, не глядя на класс. — Значит, сдаем по три рубля. Деньги приносите старосте класса в понедельник утром. На этом всё, собрание официально закрыто. Всем спасибо.

Родители начали быстро собираться, пряча глаза. Люди выходили в длинный холодный коридор, одевались у вешалок, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Петр Алексеевич подождал Марину Николаевну у самого выхода из школы, на тяжелом крыльце.

— Ты молодец, Николаевна, что не промолчала, — сказал он, натягивая свою заношенную шапку и закуривая сигарету, прячась от ветра. — Совсем они там в своих гастрономах берега попутали. Думают, если у них ключи от склада и черного хода, так они теперь хозяева всей нашей жизни. Ничего, переживем.

— Всё равно на душе паршиво, Петр, — тихо ответила Марина, кутаясь в свой тонкий шерстяной шарф. — Ведь дети ведь действительно всё это чувствуют, они же не слепые. Придут на елку, и начнется: у одной гора мандаринов в руках, у другого — карамелька простая в бумажке. Дети же порой жестокие бывают, заедят тех, кто послабее и поскромнее одет.

— Не заедят, не дадим им это сделать, — Петр Алексеевич уверенно мотнул головой и выпустил густую струю дыма. — Мы своим тоже праздник устроим, не сомневайся. У нас на «Арсенале» в профкоме к празднику тоже праздничные заказы будут выдавать, я узнавал. Там и горошек обещали, и даже майонез в маленьких стеклянных баночках, и колбасу копченую. Я банку-другую приберегу обязательно для тебя. Занесу тебе в субботу вечером для твоего Вадика. Просто так занесу, по-соседски. Чтобы и у него праздник был ничуть не хуже, чем у этой заносчивой Соколовой. Мы люди или нет?

Марина посмотрела на него с искренней благодарностью, но головой решительно покачала, отказываясь.

— Спасибо тебе огромное, Петр Алексеевич. Но я, наверное, не возьму. Не хочу я этих шпрот больше, просто видеть их не могу после сегодняшнего вечера. Пойду завтра лучше в «Лавку писателей» на Невском, постою в очереди с самого утра, до работы. Говорят, должны «Всадника без головы» выкинуть в хорошем твердом переплете. Вадик о нем полгода уже грезит, в библиотеке очередь на эту книгу на полгода вперед расписана. Вот это будет подарок настоящий, на всю жизнь останется. А еда — она и есть еда, сегодня съел, а завтра и не вспомнил, что там в банке было.

Они разошлись в разные стороны. Марина пошла в сторону Литейного проспекта, мимо темных дворов-колодцев, где гулко отдавались её шаги. Вечерний Ленинград шумел вокруг своей обычной декабрьской жизнью. Из открытых форточек старых коммуналок пахло жареной картошкой, кислыми щами и чем-то домашним. В витринах магазинов уже висели поблекшие бумажные плакаты с Дедом Морозом и яркой надписью «С Новым 1986 годом!».

В переулке у Пяти углов она неожиданно увидела большую очередь. Обычную такую, ленинградскую очередь, которая растянулась вдоль длинной серой кирпичной стены дома. Люди стояли молча, глубоко подняв воротники пальто, чтобы не дуло в шею холодным воздухом.

— Что дают, не подскажете? — тихо спросила Марина у последней женщины в очереди.

— Апельсины марокканские привезли, черные наклейки на них, — ответила та, не оборачиваясь и постоянно подпрыгивая на месте от холода. — Дают всего по два килограмма в одни руки. Вроде на всех должно хватить, если еще ящики подвозить будут.

Марина вздохнула, поправила тяжелую сумку на плече и встала в самый хвост. Мороз крепчал, ноги в старых сапогах начали быстро подмерзать, но она твердо решила стоять до самого победного конца. Она закрыла глаза и на мгновение представила, как ранним утром первого января её Вадик проснется, босиком побежит в большую комнату, заберется под наряженную елку и найдет там не банку консервов, а пахнущие далеким африканским солнцем ярко-оранжевые апельсины и новую книгу с красивыми глянцевыми картинками. И ей в этот самый момент было совершенно плевать на Соколову, на её шпроты, на её золото и на её пренебрежительные взгляды свысока.

Через полтора часа, когда она наконец подошла к прилавку, апельсины уже почти закончились. Ей досталось всего пять штук — не очень красивых, с толстой пупырчатой коркой, но зато настоящих. Она бережно сложила их в сумку, прижав к груди, как самое большое сокровище в мире.

Дома было тепло и спокойно. Муж читал вечернюю газету «Ленинградская правда», Вадик рисовал что-то в альбоме за кухонным столом.

— Ну, как там на собрании? О чем шумели? — спросил муж, не отрываясь от статьи.

— Да как обычно всё. Поспорили немного из-за новогодних подарков. В итоге решили по три рубля на конфеты сдать. Большинство родителей так захотело.

— И правильно сделали, — сказал он. — Нечего детей к лишней роскоши приучать с малых лет. Главное — внимание.

Марина прошла на кухню, аккуратно выложила апельсины на красивое фаянсовое блюдце. Они светились в тусклом свете кухонной лампы как маленькие теплые солнца. Она вдруг отчетливо поняла, что счастье в 1985 году — это вовсе не когда у тебя есть доступ ко всем закрытым складам мира. Счастье — это когда ты можешь достать маленькую радость для своего ребенка, не теряя при этом своего собственного достоинства и не унижая других людей.

А на Невском проспекте всё так же мела метель. Школа № 210 стояла темным огромным массивом, и только в одном окне на третьем этаже еще горела одинокая лампа — Ирина Сергеевна дописывала бесконечный школьный отчет, замерзшими пальцами сжимая дешевую шариковую ручку. Она думала о том, что через десять-пятнадцать лет эти дети вырастут и, наверное, совсем забудут, что им дарили на тот далекий Новый год — шпроты, горошек или простые шоколадные конфеты «Мишка на севере». Но она сильно ошибалась. В то время такие мелочи запоминались на всю оставшуюся жизнь. Потому что это были не просто продукты, а цена человечности.

Шел снег, засыпая гранитные набережные Невы и темные ленинградские подворотни. Город жил своей трудной, не всегда справедливой, но очень настоящей жизнью. И в каждом окне скоро должны были загореться праздничные огни — у кого-то с мандаринами и заграничными ананасами, у кого-то с простыми яблоками из овощного подвала, но Новый год всё равно неумолимо приходил ко всем одинаково, не спрашивая, кто сколько зарабатывает и какую должность занимает. В этом и была его главная магия.