Встреча

1.
   «Начинающий художник, восточный юноша двадцати восьми лет, призывает из далей ту, что дерзнёт с ним рука об руку пройти свой жизненный путь».
    Вика посмотрела на объявление в газете, отчёркнутое карандашом, и вздохнула. Тяжело быть одной даже такой творческой личности, как она. Вика тоже рисовала, и даже закончила училище искусств. Её покойная мать не только владела карандашом и кистью, но и собирала альбомы с репродукциями выдающихся живописцев. Но после смерти родительницы Вика унесла эти книги в свою альма матер, оставив только Дюрера и Федотова. Книга о Дюрере включала его дневник, но Вике сей документ показался скучным. «Я поехал туда-то, купил то-то, заплатил столько-то…» . Тоска зелёная. Великий художник оказался неважнецким рассказчиком.
    Что же до Федотова… Вике он был интересен как личность. И зачем он, дуралей, ушёл из армии, думала Вика. Неужели не понимал, что кистью вряд ли заработаешь на жизнь?
    А вот теперь её должность (Вика работала завхозом) сократили, и она тоже оказалась не у дел.
    Только и остаётся налаживать общественные связи, устраивать личную жизнь.
    Вике уже приходилось переступать через расовый барьер. В тридцать три она потеряла друга (тот попал под машину), и с горя сошлась с его приятелем, тоже анархистом. Этот пожилой бурят, бутафор из драмтеатра, был трижды разведён и трижды судим за кухонное боксёрство. Вику он не трогал, а вот предыдущих жён поколачивал. В результате все женщины от него сбежали, и Андрей остался отцом-одиночкой с тремя детьми. Старшая его дочь, десятиклассница Аюна, как-то поразила Вику силой своего духа. В тот вечер Вика заглянула на огонёк. Ни Андрея, ни младших детей не было. В барачной комнате царил невероятный  хаос (хотя не Вике бы о том говорить!). А посреди бардака сидела Аюна и делала домашнее задание по алгебре. Вика восхитилась. В старших классах Вика, не в пример Аюне, балду пинала…
    Средний мальчик, Никита, радовал  Вику неподдельным дружелюбием. Младшая же сестрёнка, четырёхлетняя Крика (Кристина), обожала размазывать на белом листе сине-жёлто-красные пятна гуаши.
    - Будущий Кандинский, - шептались знакомые.
    Почему же Вика рассталась с Андреем? Во-первых, тот в воспитательных целях материл детей, а Вика за них вступалась. Во-вторых, Андрей без конца попрекал Вику тем, что она не может забыть Игоря – погибшего общего друга. В-третьих, этот представитель театральной богемы пил гораздо больше, чем показалось Вике вначале. В итоге разбежались.
    Андрей частенько заводил речь о том, что во время оно землепроходцы спаивали бурятскую знать, и Вика была склонна этому верить.

2.
  Однако, хватит волноваться и газету гипнотизировать, подумала Вика. Пора  уже и действовать.
   - Молодой человек, это вы давали объявление?
   - Я, - донеслось из трубки (Вика звонила со стационарного аппарата).
   - Меня зовут Вика, а вас?
   - Сырен.
   - Вы рисуете?
   - Да.
   - Что же вы пишете?
   - Как бы сказать, - собеседник наконец разговорился. – Иллюстрации к детским, приключенческим, историческим книгам.
    - Как интересно… - полунаигранно выдохнула Вика. - Вы где-нибудь учились?
    - Честно говоря, нигде. Я деревенский… Из Осиновки. Вы там бывали?..
   - Не приходилось… - вздохнула Вика. Сырен молчал, и мастерица кисти поняла, что надо брать инициативу в свои руки. – А я художку заканчивала. Можно как-нибудь глянуть ваши работы?
   - Очень хотелось бы, - застенчиво вздохнул молодой человек.
   - А вы могли бы сами ко мне прийти?
   - Вообще да, - Вике показалось, что Сырен опять застеснялся, но затем немного приободрился. – Когда и во сколько?
   - Сегодня, в восемнадцать ноль-ноль пойдёт?
   - Пойдёт, - робким эхом отозвался юноша.

3.
   Вика положила трубку. Почему-то её потряхивало. Новый человек, на десять лет моложе, к тому же стеснительный, диковатый… Хочешь, не хочешь, а придётся его раскрепощать.
   Так… Через два часа встреча. Вика дошла до супермакета, купила там финский сервелат, огурцы, помидоры, прихватила двадцатипятиградусную настойку – рябину на коньяке.
    В голове почему-то вертелась марсианская песня из «Аэлиты» Алексея Толстого.

     Под стеклянными крышами,
     Под железными арками,
     В каменном горшке
     Дымится хавра.
     Дайте-ка нам в руки
     Каменный горшок!..
     Ай-яй! Мы не вернёмся
     В шахты, в каменоломни,
     Мы не вернёмся в страшные
     Мёртвые коридоры,
     К машинам, к машинам.
     Жить мы хотим!
     Ай-яй! Жить!..
     Дайте-ка нам в руки
     Каменный горшок!..
 
      Вика помнила, что в марсианском государстве хавру жгли раз в месяц на площадях, в дни народных гуляний, и под страхом смерти запрещали курить её дома.
      Помнила даже, как в первый раз, в двенадцать лет читала «Аэлиту» и удивлялась – как же, участники мирной демонстрации, протестуя против социального гнёта, уходят навстречу смерти, крутя огромные зонтики, и вдруг гневный протест сводится к полусерьёзной просьбе отдать каменный горшок.
      Далась им эта хавра, думала девочка-подросток. Теперь же, в тридцать восемь, Вика хорошо понимала марсиан-демонстрантов.
     Эх… Наверное, так специально устроено природой, что воины правды, люди искусства, готовые жертвовать собой ради высоких идеалов, гораздо быстрее попадают в зависимость, чем конформисты и обыватели. Лучший способ обезвредить бунтаря – подсадить его на рюмку, сигарету или иглу.
     Всех нас ждёт наркотическое рабство, думала Вика. Всех, включая замкнутого восточного юношу…
   
4.
   Когда Вика смотрела на людей азиатского облика, они казались ей гейшами, самураями… Но Сырен, широкоглазый, с орлиным носом, походил скорее на индейца. Сходство усиливали черные волосы до плеч. Гость был одет в кофейного цвета свитер и черные джинсы, прошитые золотой строчкой. Под мышкой он держал старомодную картонную папку.
     Взглянув на рисунки Сырена, Вика едва не присвистнула. С одной стороны, парень явно подражал Риу, Шмаринову, Ивану Кускову и другим художникам-иллюстраторам, и подражал не так чтобы бесталанно.
     С другой стороны, юноша, похоже, не имел представления о перспективе, точках схода и тому подобных вещах. Фигуры на рисунках, казалось, были готовы упасть друг на друга, а такие ляпы, как белка величиной с человеческую голову отнюдь не являлись редкостью.
    Да уж… Работать с ним было и работать. По-хорошему, следовало бы заставить гостя рисовать спичечные коробки в разных ракурсах, но всё это было так скучно… Не оттолкнуть бы молодого человека излишней серьёзностью…
    Вика пошла другим путём. По-хозяйски свинтила крышку с бутылки. Плеснула наливку в рюмки.
    - Ваше здоровье!..
    - Не надо, - покачал головой Сырен.
    - Вы что, совсем не пьёте? – удивлённо осведомилась Вика.
    - Да нет, бывает, - пожал плечами тихоня. – Но мы ведь с вами едва знакомы… Зачем?..
    - Думаете, я вам клофелина капну? – игриво улыбнулась хозяйка.
    - Да нет, не думаю, но…
    - Тогда пейте! – наседала Вика. Гость молчал, но до рюмки не дотрагивался. – Вы не понимаете… Я сейчас буду вас критиковать… Вам будет больно… Это наркоз!..
     Мысленно Вика восхищалась своим целомудрием. Другая бы с ходу предложила парню себя, а она всего лишь хочет раскрепостить молодого творца с помощью народного средства. Благородно, чинно, культурно…
    … Сырен вскочил, покидал рисунки в старую папку и рванул в прихожую.
    - Я… я в другой раз зайду!..

5.
     Снова облом, думала Вика, закрывая за гостем дверь и возвращаясь в гостиную. И почему я такая невезучая?..
     Взгляд художницы упал на полные, но не тронутые рюмки. Эх… Не пропадать же добру!.. Вика хлопнула одну рюмку, затем другую. Закусила бутербродом.
     Проклятые землепроходцы, думала Вика, унося рюмки в раковину. Спаивали бурятскую знать, а я теперь из-за них страдай.