Оно

Вечерело. Солнце недавно скрылось, и небо на западе было окрашено в пурпурный цвет, плавно переходящий в синий, а из синего – в тёмно-синий. Звёзд ещё не было, и только тонкий серп молодого месяца висел над фонарями, становясь ярче по мере того, как день уходил на покой.
Постепенно темнело. Кроны деревьев из зелёных стали почти чёрными и чётко вырисовывались на фоне затухающего неба.
В кроне невысокой яблони светлел белый силуэт – фигура, не фигура, простыня, не простыня, полотенце, не полотенце. Силуэт раскачивался в такт колышущимся на лёгком ветерке веткам, и со стороны казалось, будто яблоня машет белым флагом.
Это был обыкновенный двор. Городской двор, окружённый с четырёх сторон громадами пятнадцатиэтажек. Ничего особенного – пара железных заправленных качелей, несколько скамеек, песочница с брошенными поломанными игрушками, карусель, крутящаяся вот уже почти пятьдесят лет, мусорник, куда сваливали отходы с четырёх домов и поэтому вечно переполненный, клумбочки-палисаднички с мальвами и гайлардиями... Двор как двор, таких в городе – сотни. Одно было в нём необычным – Оно. В лунные ночи Оно раскачивалось на ветвях деревьев, во множестве росших во дворе, крутилось на карусели, раскачивалось на скрипучих качелях. Ночью запоздалые алкаши, сутками напролёт торчащие возле местных «наливаек» и минимаркетов, иногда видели Его раскачивающимся на турнике, но не придавали значения – мало ли чего с пьяных глаз померещится...
Оно раскачивалось на качели: скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип... Со стороны могло показаться, что это скрипит сплюшка в соседнем дворе – вот уже три года она прилетала сюда из Египта и оставалась до осени. Сегодня сплюшка сидела здесь же, на верхней перекладине качели. Её большие глаза выхватывали из темноты отдельные детали – кошка доедает шарики сухого корма, брошенная в песочнице машинка, на карусели лежит чья-то панамка, на лавочке – забытый телефон.
– Я в эти дворы прилетаю уже четвертый год, и каждый раз встречаю тебя. А сколько ты вообще здесь живёшь?
– Долго, – Оно продолжало мерно раскачиваться, качели скрипели, и от всей картины веяло чем-то из «Кошмаров на улице Вязов». – Ещё этих домов не было, и этих не было, и тех, и там был большой пустырь, а я уже была тут.
– И что, ты никуда не улетаешь на зиму? – сплюшка озадаченно почесала лапкой клюв, – а где же ты зимуешь?
– Здесь же, – ответило Оно и внезапно оказалось уже на карусели.
– Но это холодно и противно. Я в позапрошлом году подзадержалась и улетела в конце октября. Замёрзла, как собака...
– Так Оно ж полотенце, что ему холод или жара? – кошка доела свой корм и сейчас, сидя между качелями и каруселью, тщательно умывала мордочку правой лапой от ушей к носу.
– Сама ты полотенце, – огрызнулось Оно.
Карусель внезапно перестала крутиться, и в воздухе повисла тишина, в которой фоном шуршали машины на дороге да кто-то бубнил на балконе третьего этажа.
– Да мне, если честно, абсолютно все равно, кто ты, – кошка улеглась, свернув лапы под грудью, – я только хотела сказать, что видела тебя и в самый лютый мороз, и в пургу, и в пылевые бури. Мне про тебя ещё моя бабушка рассказывала.
– Я старше любых кошачьих бабушек, прабабушек и даже пра-пра-прабабушек. Здесь ещё ни одной кошки не было, а я уже была, – карусель снова начала медленно вращаться. – Здесь вообще ничего не было, не только кошек.
– Ладно, – сплюшка перелетела с качелей на карусель, поближе к Оно. Не было, значит не было, – голос ее звучал примирительно-успокаивающе, как на приеме у психиатра. И ты что, всё время живёшь в этом дворе?
– Ну, во-первых, я не живу, жизнь – это что-то для живых, я – существую, а во-вторых, как ты себе представляешь – «полотенце» (кошка дёрнула ухом, прислушиваясь) идёт по супермаркету?
– Ну хорошо, не обязательно по супермаркету, – голос сплюшки звучал так, как будто она пыталась успокоить нервного пациента, – а вот просто слетать в соседний двор, на соседнюю улицу или на соседний квартал? Через дорогу есть милый дворик, в котором по вечерам собираются старушки, обсуждают сериалы, коммуналку и цены на рынке. Вон в той стороне – большой супермаркет, с лавочками возле входа, не обязательно ведь заходить внутрь, можно просто посидеть, посмотреть на гуляющих, на машины, на церковь за дорогой, а вон там (тут кошка повернула голову в сторону, куда указывала сплюшка) начали строить новый дом, тоже очень интересно...
– Новый дом? – голос Оно стал тих и задумчив, будто звук кошачьих шагов. Карусель продолжала крутиться, но белый силуэт каким-то уже лежал на лавке рядом с мобильным телефоном – значит там уже есть...
– Кто? – голос сплюшки окутывал, лаская, настраивая на предельную откровенность.
– Не кто, а что, – Оно снова раскачивалось на ветке низенькой вишни. – первая вещь, потерянная первым человеком во время строительства. Нас много, в каждом дворе по одному, мы не можем покинуть свой двор, не можем перейти в соседний двор и не можем обменяться дворами. Мы исчезнем только тогда, когда разрушится последний дом и это место станет таким, каким было до начала стройки.
– А если бы никто ничего не потерял? – кошка вытянула лапы, потянулась и зевнула, усевшись на задние лапы, с интересом рассматривая белый силуэт, отражающий лунный свет в кроне дерева.
– Так не бывает. Обязательно кто-то что-то теряет – полотенце, спецовку, гаечный ключ, ручку, коробку спичек... Да мало ли чего.
– Вон те дома, – кошка мотнула головой куда-то в сторону, стоят уже седьмой десяток лет. Мне прабабушка рассказывала (тут сплюшка иронически угукнула). Да, прабабушка, – кошка с вызовом посмотрела на сплюшку, защищая её память. И ты хочешь сказать, что в том дворе уже семьдесят лет живёт какое-то полотенце?
– Не обязательно полотенце, – голос Оно становился подобно ночному ветру, – мы можем принимать любую форму, можем быть вообще без всякой формы, но главное остаётся – мы исчезнем, когда исчезнут дома, которые строили в этом месте. И мы чувствуем друг друга. Когда сплюшка сказала, что начали строить новый дом, я уже почувствовала, что кто-то из строителей уронил рукавицу, которую не успел подобрать. Теперь это новый житель, и я знаю, чувствую, что он уже здесь...
– Это как домовой в старину? Мне прабабушка рассказывала (сплюшка снова иронически угукнула). Были такие существа, они в домах жили, дом охраняли. А ты во дворе живёшь. Получается, дворовой?
– Ну, пусть будет дворовой, – вздохнуло Оно, – если тебе так проще.
– Утро приближается, – сплюшка повернула голову на восток. Когда она повернула голову обратно, в первых лучах встающего солнца на ветке низенькой вишни висела то ли простыня, то ли полотенце...
С первыми лучами солнца двор ожил. Сквозь утреннюю дымку, пропахшую сыростью и вчерашним мусором, с ревом въехал большой оранжевый мусоровоз, заглушивший последние отголоски ночных разговоров. Два мусорщика в оранжевых жилетах привычно подтащили переполненный бак к подъёмнику. Один из них, щурясь от солнца, мельком глянул на низенькую вишню, где в ветвях белело что-то — то ли простыня, то ли полотенце, слегка колыхавшееся на утреннем ветре.
— Опять у кого-то полотенце с балкона улетело, — буркнул он, вытирая пот со лба.
— Да пусть висит, — отмахнулся второй, хлопнув по кнопке подъёмника. — Нам в соседний двор пора, там шесть контейнеров.
Мусоровоз взревел, бак с грохотом опрокинулся, и машина, пыхтя, покатилась дальше. Полотенце на ветке качнулось ещё раз, будто провожая их взглядом. Двор затих, и только сплюшка, притаившаяся в кроне, тихо угукнула, словно подмигнув утреннему солнцу.