5. Соседка сверху

Тишину разорвал оглушительный грохот, заставивший Филиппа вздрогнуть и отложить работу. С потолка в кухне посыпалась мелкая штукатурка. Сверху раздался мерный, яростный стук - это не было похоже на ремонт, скорее на какие-то ритуальные удары.

Так началось его знакомство с новой соседкой.

До этого этаж над ним пустовал несколько месяцев. Филипп привык к тишине, нарушаемой лишь гулом лифта и редкими шагами в коридоре. Теперь над его головой поселился ураган. Грохот перемещался из комнаты в комнату, сопровождаемый громкой, энергичной музыкой 60-х годов. Скрип передвигаемой мебели. Звон разбитой посуды (по крайней мере, так это звучало). А однажды днем с потолка прямо в его спальне появилась аккуратная трещина в форме молнии.

Терпение лопнуло на пятый день, когда в воскресенье в семь утра сверху начали сверлить. Филипп, не спавший полночи из-за работы, накинул халат и, чувствуя редкую, почти детскую ярость, поднялся на этаж выше.

Дверь была распахнута настежь. Из квартиры несло запахом свежей краски, скипидара и… печеных яблок. В проеме, спиной к нему, стояла женщина. Невысокая, крепко сбитая, в заляпанных краской мужских джинсах и растянутом свитере. Седая, коротко стриженая голова была повязана яркой банданой. Она что-то яростно оттирала с пола тряпкой.

- Простите, - сказал Филипп, и его голос, предназначавшийся для сухого и жесткого высказывания, прозвучал сипло от недосыпа.

Женщина обернулась. Ей было далеко за семьдесят, но в ее лице не было ни старости, ни усталости. Была концентрация. Яркие, светло-карие глаза оценили его с ног до головы за секунду.

- А! Нижний этаж! - крикнула она, заглушая радио. - Заходи, не стой в проеме. Ботинки сними, пол мокрый.

Его порыв иссяк от неожиданности. Он автоматически снял тапочки и ступил внутрь.

Квартира была в состоянии творческого хаоса. Половина мебели стояла под белыми простынями, другую половину, видимо, уже вынесли. Стены были заклеены газетами, на них буйствовали цветные пятна - мазки алого, ультрамарина, изумрудной зелени, будто кто-то проверял краску. В центре самой большой комнаты на мольберте стоял холст, набросанный углем. Угадывались очертания чьих-то крупных, напряженных плеч.

- Я Анфиса, - сказала женщина, вытирая руки о джинсы. - Ты, ясное дело, Филипп. Видела почту на твоей двери. Извини за шум. У меня неделя на то, чтобы превратить эту конуру в мастерскую. Время не терпит.

- В семь утра в воскресенье терпит, - выдавил он, но уже без злости. Его обезоружила ее прямолинейность.

Анфиса рассмеялась - громко, раскатисто.

- Справедливо! Не выспался? На, держи, - она схватила со стола (который был старой дверью, положенной на два козла) и сунула ему в руки теплую, душистую грушу из духовки. - Это компенсация. А дрель я на сегодня отложу. Обещаю. Буду гвозди забивать. Молотком. Но тихо!

Он стоял с глупой грушей в руке, наблюдая, как она хватает тряпку и снова принимается тереть пол, напевая под «Битлз». В этой квартире не было места тоске. Здесь кипела жизнь в ее самой плотской, материальной фазе: краска, пыль, физический труд, печеные фрукты.

- Вы… художник? - спросил он, чувствуя себя идиотом.

- Скульптор, - поправила она, не оборачиваясь. - Глину ждут. А это, - она махнула рукой на цветные пятна на стене, - просто разминаюсь. Руку набиваю. Холст пугает своей белизной, а стены - уже не страшно. Можно ошибаться.

Филипп откусил грушу. Она была идеальной.

- А что будет с трещиной у меня в потолке? - спросил он с полным ртом.

- О! - Анфиса оживилась. - Покажешь? Я все заделаю. Я и штукатурка - мы старые друзья. После обеда зайду, если не возражаешь.

Он не возражал.

Так в его жизнь ворвалась Анфиса. Как настоящее стихийное бедствие с добрыми глазами и молотком в руках. Она действительно пришла после обеда, притащив ведро с гипсом и шпатели. Залатала трещину с профессиональной сноровкой, попутно рассказав, что двадцать лет работала театральным художником-декоратором, объездила полстраны, а теперь «устала от больших пространств и хочет лепить маленьких, злых и прекрасных гоблинов из глины».

Она не задавала личных вопросов. Ее интересовали практические вещи: где ближайший магазин с хорошей грунтовкой, выдержит ли пол ее гончарный круг («Он весит, как бегемот, но я его укрощу!»), и как Филипп относится к тому, чтобы она иногда сбрасывала ему веревкой с балкона корзину с пирожками («А то я всегда делаю слишком много, а есть некому»).

Он ловил себя на том, что ждет этих вторжений. Ее звонкий голос в подъезде, стук в дверь, чтобы передать забытую почту или спросить совета по поводу крана. Она принесла в его отлаженный, тихий мир шум, беспорядок и неудержимую, почти детскую энергию созидания.

Однажды вечером она позвонила в дверь, держа в руках две бутылки темного пива и завернутый в фольгу горячий пирог с капустой.

- Устала, - заявила она. - А праздновать не с кем. Первая фигура из новой партии глины не развалилась в печи. Это знак. Разделишь со мной ужин?

Они ели пирог на его кухне. Анфиса рассказывала байки со своих гастролей: как в Улан-Удэ мастерила декорации из папье-маше под присмотром местного шамана, как в Минске сбежала со съемок художественного фильма, чтобы помогать на ферме доить коров. Ее истории были о движении, цвете, абсурде и радости.

- А ты что, Филип, кроме книг и ночных бдений, чем душу тешишь? - спросила она наконец, прищурившись.

Он задумался. Ретушь? Прогулки? Лекции?

- Ничем, - честно сказал он. - Я больше наблюдаю.

- Наблюдать - это хорошо, - кивнула Анфиса. - Но иногда нужно и вляпаться. В краску. В глину. В жизнь. Иначе засохнешь. Вот смотри.

Она достала из кармана комок влажной, серой глины, положила на стол и за минуту слепила грубую, но выразительную фигурку - кошку, выгнувшую спину в арке.

- Не шедевр, - сказала она, - но она живая. Потому что в ней есть усилие. Попробуй.
Он с недоверием взял в руки другой, отщипнутый ею комок. Глина была прохладной, податливой и немного противной на ощупь. Он мял ее в пальцах, не зная, что делать.

- Не думай, - скомандовала Анфиса. - Дави.

Он сжал. Пальцы провалились внутрь. Потом попытался что-то вытянуть. Получился бесформенный столбик с вмятинами.

- Вот видишь, - она улыбнулась. - Уже что-то. Не кошка, но твое.

Потом она ушла, оставив ему на память глиняную кошку и столбик-неудачник, который он поставил на полку рядом с речной галькой от Лики. Два артефакта. Один - дар случайности. Другой - след усилия, пусть и неумелого.

Шум сверху постепенно становился привычным звуковым сопровождением его дней. Не тишина, но фоновая музыка существования другого, совершенно непохожего человека. И Филипп обнаружил, что ему это не мешает. Наоборот. Когда Анфиса наконец установила своего «бегемота» и круг завращался с низким гулом, эта вибрация, доносящаяся сквозь перекрытия, стала напоминать ему ровное, мощное биение сердца. Сердца мира, который не застыл, а продолжал лепить себя из самой грубой, самой настоящей глины.