***

      Солнечная радость.

       Самое первое воспоминание о себе было у Вовочки, конечно, осознанием самого себя, как: «я и всё остальное», хотя это остальное было ещё крошечным, всего-то на расстоянии слышимости голоса мамы. Его вывели на улицу, чтобы он шёл своими ногами, в первый раз. Сначала была длинная зима, со снегами и морозами за мутным окошечком их землянки. С ветрами, которые выли и страшно свистели в печной вьюшке.
        И вот он ступил в иной мир; полный солнца, небесной синевы, стрекотания зелёных кузнечиков и щебета пташек, в котором солнце пропитывало всё вокруг так, что казалось, –  золотой свет можно потрогать руками. Да что там потрогать, мальчику казалось, что только стоит вскинуть руки, и он поплывёт по растворённому золоту солнца куда угодно, хоть в небесную высь. Рядом с ним была мама, которую он ни на один миг не терял из поля своего внимания, и один из его старших братьев, Яша. Немного в стороне, на полянке с зелёной травкой, были ещё люди, и даже играли дети, но мальчик их не воспринимал, как своих. Они были чужие и совершенно абстрактные незнакомцы. 
       Тем не менее, покачавшись на ножках, Вовка осторожно, с большой робостью начал продвигаться в сторону детей. Продвигался, но через каждые два шага оглядывался – здесь ли его мама, не потерялась ли? Ребятишек было двое или трое, они весело возились в траве, а потом, остановившись, о чём-то лопотали между собой. Поговорив на своём совершенно непонятном языке, они   снова продолжали свою возню. Володя постоял около детей, а потом тоже включился в весёлую забаву. Игра была простой, нужно было просто упасть на травку и переворачиваться на ней, или просто ползать; при этом можно было кричать и громко смеяться, лишь бы было весело. Потом мальчишке эта забава надоела, и он пошёл в сторону мамы. Володя уже успел соскучиться, да и молочка уже пора было попить из тёплой маминой тити. Проходя мимо мальчика, с которым только что играл на траве, Вова увидел у него в руках игрушечную гармонику. Эта игрушка малышу так понравилась, что он к ней потянулся обеими руками и вцепился в неё, но мальчик крепко держал гармошечку, и отдавать её не собирался. Это вызвало у Володи большое недоумение – он ещё не был посвящён в то, что большинство вещей в жизненной прозе делится на «моё и чужое». Володя уже хотел укусить жадного владельца чудесной игрушки, но здесь в детское выяснение отношений вмешался его старший брат Яша. Он убедил братца оставить игрушку хозяину, видимо, и что такое собственность, как мог, разъяснил. На этом месте воспоминания о своём первом дне на улице у Вовки обрываются, отложившись в памяти навсегда.
      Затем был вечер, в землянке собралась вся семья, то есть, мама и три Вовкиных брата. Если маме мальчик доверял полностью и безоговорочно, то к братьям относился с некоторой настороженностью; они были намного старше, и ждать от них можно было чего угодно. Вот и в этот вечер они затеяли против Володи каверзу – они решили, что он уже большой и ему должно быть стыдно сосать титю. Братья заговорили наперебой: «Вовка, тебе уже скоро три года будет, а ты всё титьку сосёшь». Поначалу эти слова малыша насторожили, но мама разговор не поддержала, она улыбалась, глядя, как её сыночек, посапывая, тихо сосал свою титю. Значит, всё было нормально, значит, мама ничего у него отнимать не собиралась, и Володя заснул. Дневные впечатления утомили его, и он спал часа два, а когда проснулся, за окошечком уже темнело. Мама с братьями сидели за столом и кушали картошку, макая её в постное масло, и при этом что-то весело обсуждали. За время своего сна Вовка успел проголодаться и, подбежав к маме, без раздумий залез на её коленки и немедля стал искать титю. Он однозначно считал эту часть маминого тела своей собственностью. Мама, как-то весело поглядывая на него, достала грудь – весь сосок и коричневый кружочек вокруг соска были чёрными от сажи. Володя понял, что это его братья расстарались, и сердито на них посмотрел, а потом без раздумий стёр сажу с маминой груди и принялся кушать. Так Вова и кушал молоко из материнской груди до трёх лет, пока не научился есть всё то, чем питалось их семейство.
      Хорошо, что у его мамы была такая грудь, всегда полная тёплого и вкусного молочка. Иначе, чем бы Володя питался в своём беззубом младенчестве? Коровы у их семьи не было, кашку тоже не из чего было варить. Да, что там говорить, даже хлеб был на столе не каждый день. Другие женщины в деревне при выкармливании младенцев использовали жёвки: слово это сейчас не всем понятно, но через эти жёвки прошло большинство теперь уже старшего поколения в нашей стране. Делались они очень просто: кто был беднее, нажёвывали хлеб, а более обеспеченные люди использовали пряники. Хлеб, или пряник, хорошо прожёвывался, а затем получившуюся массу клали в марлю и делали из неё подобие соски. Затем её давали младенцу, и он часа за два высасывал её, одна пустая марля оставалась во рту. Так питались детишки, если у матери было мало молока. Мама кормила Володю грудью до трёх лет, и, слава Богу, молока у неё было в избытке.
      Вовка подрастал, и его кругозор расширялся. Мама у него была набожной женщиной, да и на кого ей можно было надеяться; без мужа, с четырьмя детьми на руках? Только на Бога. Она не только молилась сама, но и Вовку начала приобщать к вере. От неё он узнал, что где-то там, далеко, существует рай, в котором живут Бог и ангелы. Райские кущи по представлению мальчика были именно тем золотистым днём, когда он впервые вышел босыми ногами на лужайку около своего дома. Он вполне допускал, что в той его самой первой золотой реалии не только присутствовал Бог, но и вполне могли летать ангелы.
      Шло время, мальчик вырос, он стал вполне взрослым и серьёзным человеком. Как всегда бывает в жизни у взрослых людей, у него были взлёты и падения, но когда ему становилось особенно плохо, он вспоминал тот первый золотой день своего детства, и снова можно было жить.
   
      Квакающие волки       
         
       Когда Володина мама была на работе, присматривать за малышом входило в обязанности брата Яши. Он был старше Володи на девять лет, следовательно, в описываемое время ему было не больше двенадцати лет. Однажды, оставшись за няньку, он пошёл вместе с Вовкой к своему другу Ваське Кондрашову, который жил недалеко от их землянки, но уже на окраине деревни. Васька тоже нянчил своего младшего братишку. Наверное, Володя попал во двор Кондрашовых впервые, он сидел на зелёной травке и с интересом изучал пространство двора, казавшееся ему огромным. Здесь было много интересного, по двору гуляли куры, они постоянно произносили своё «каа-каа» и, время от времени, что-то клевали в траве. Здесь же с важным видом расхаживал петух, было видно, что он считает себя полным хозяином двора. Иногда он находил, что-то съедобное; тогда он становился в горделивую позу, его гребень наливался кровью и он громко, и часто начинал квохтать «ко-ко-ко!». На его призыв курицы со всего двора бежали к нему, распушив хвосты и крылья. Курицы быстренько склёвывали то, что нашёл петух, и потихоньку снова разбредались по двору. Петушиное «ко-ко-ко» время от времени повторялось, и курицы всякий раз бежали на призыв. Это очень насмешило Володю, он даже попытался передразнивать петуха, но увидев, как петушок грозно посмотрел на него красным глазом – притих. Вдруг забор, у которого сидел Володя, зашевелился, и из-под него с сопением и хрюканьем во двор пролезла огромная свинья. Вовка весь сжался внутри себя и сидел, затаив дыхание, он струсил и даже заплакать побоялся. Свинья спокойно подошла к нему и начала его обнюхивать с дружелюбным похрюкиванием. Слушая это «хрю-хрю», Вовка как-то сразу осмелел и хотел схватить её за розовый пятачок, но свинья, всё так же дружелюбно покряхтывая, удалилась. Мальчик хотел пойти за ней, но потом передумал – мало ли чего. Вовка лёг на травку и начал разглядывать облака, которые плыли по небу; многие из них были похожи на ушедшую свинью, и это обстоятельство очень рассмешило его, он звонко засмеялся. Всю эту дворовую живность трёхлетний мальчик увидел впервые. Дома у них из животных была только собака по кличке Кукла. 
       Старшие братья, которые должны были присматривать за ними, где-то заигрались и совершенно забыли про свои обязанности нянек, а двое малышей, представленных самим себе, вскоре заснули в мягкой траве. Проснулся Вовочка от ночной свежести, на дворе была весна, и ночи были ещё прохладными. Он впервые оказался на ночной улице один; он некоторое время сидел на мягкой траве и осмысливал своё местонахождение. Первым его желанием после сна было заплакать, но плакать было не перед кем, и он отвлёкся. Перед его глазами простирался необъятный небесный мир, в котором сверкало множество ярких звёздочек, а на краю небосклона светила огромная луна, похожая на желток яйца в сковородке. Вовке очень захотелось домой, он робко вышел за ворота чужой ограды и огляделся. Ночь была наполнена звуками – стрекотали кузнечики, где-то в темноте перекликались две птички, с другой окраины села слышалось сытое и тёплое мычание коров. Очень далеко за селом еле слышно тарахтел трактор. Вдруг, в мирное ночное разноголосье вплелись новые звуки – «кба-кба-кба!», эти звуки были мальчишке совершенно незнакомыми.  Наверное, поэтому они были такими страшными – мальчик не знал, что это за звуки, и кто их производит. В них, сконцентрировался не только страх малыша, но и то, что он был на ночной улице один, и то, что его мама была где-то далеко на своей работе. Страх погнал его вперёд, он опрометью бросился бежать домой. Вначале он бежал молча, но страх нарастал, а затем вырвался из него наружу громкими воплями и криком: «Волки, волки!». С этим он ворвался в свою землянку, огорошив старших братьев Лёньку и Шурку. Они почти в один голос, спросили мальчугана:
        – Волки, какие там ещё волки?
        – Там, там, на улице, они воют! – пролепетал малыш, заикаясь от рыданий и размазывая слёзы по своей испуганной рожице. Старший брат Шура сказал:
        – А ну, пойдём, посмотрим, какие там ещё волки завелись.
        Все трое вышли на ночную улицу и внимательно прислушались: из-за деревенских огородов раздавалось громкое кваканье лягушек «кба-кба-кба!», и опять – «кба-кба-кба!». Володя, захлёбываясь от волнения, сдавленным голосом произнёс:
         – Вот, вот! Слышите! Это они, волки!
        Над мальчишкой потешались не только в этот вечер, над ним ещё долго смеялись все домашние, включая и Яшку, хотя всё случилось из-за него.
    
      Мамы нету…

      День клонился к закату; и, чём ниже солнце опускалось к горизонту, тем Володе становилось тоскливее. Он не мог объяснить своё состояние даже самому себе, ведь ему было всего четыре года. Его семья состояла из пяти человек, он сам, его мама Полина Алексеевна, старший брат Шура был намного старше Володи – ему было уже семнадцать лет, второй брат Лёня был на два года младше Шуры, ему шёл пятнадцатый год. Третьему брату Яше было тринадцать лет. Несмотря на семнадцатилетний возраст, Шура в семье был непререкаемым авторитетом, конечно, после мамы. Такое положение никаких благ старшему брату не давало, скорее, наоборот, ему приходилось отвечать за всё то, за что обычно отвечают в семье взрослые мужики. Он с братьями ездил в лес за дровами, заготавливал сено, ремонтировал дома всё, что ломалось. Приехав с дровами из леса, Шура с важным видом лез в карман и доставал из него тряпочку, в которую был завёрнут кусочек хлеба. При этом он говорил: Володя, тебе зайчик из леса послал гостинец». Вовка понимал, что никакой зайчик ничего ему не посылал, но старательно делал вид, что верит этому. Промёрзлый кусочек хлеба был вкусным, как настоящий гостинец, и мальчик его с удовольствием сгрызал. Сегодня день был воскресный, Лёня и Яша были с самого утра дома, а не в школе. Мама работала дояркой и могла приходить домой только на обед, а когда ей по ферме выпадало дежурство, она и на обед не приходила. Выходных у неё тоже не было. Сегодня как раз был день её дежурства, она ушла на работу, когда ещё было темно на дворе, и Вовка знал, что вернётся она тоже в потёмках. Шура был тоже на работе, он уже был трактористом, хотя никогда на тракториста и не учился. Он овладел этой профессией так, самоуком. Володя всегда ждал своего старшего брата с работы, Шура очень часто привозил ему маленький кулёчек конфет-подушечек граммов на пятьдесят. Малышу казалось, что слаще тех конфеток ничего и быть не может. В этот воскресный вечер Вовка видел, что его брат Яшка делает какую-то деревянную штуковину, но подходить к нему не стал. Он знал, что, если он будет находиться рядом, то обязательно последуют просьбы брата: то принеси, здесь подержи, а он этого не любил. Володя подсел к Лёне, тот читал какую-то книгу и тоже не обращал внимания на малыша. Тот посидел рядом с Лёней некоторое время, а потом тоже взял книгу и начал «читать», держа развёрнутую книгу перед глазами и усердно шевеля губами. Он не видел, как братья переглянулись. Громким шёпотом они начали говорить: «Тише, тише – Вовка читает». Малыш понял, что братья просто подшучивают над ним, от этого его тоска и грусть только усилились. Он ещё походил некоторое время по дому, а потом не выдержал своего тоскливого состояния; забрался на кровать с ногами, встал на колени, и уткнувшись головой в подушку, горько заплакал. Он и сам не понимал, почему плачет. Его старшие братья оставили свои занятия и начали его успокаивать, они наперебой говорили: «Вовка, в чём дело, кто тебя обидел?», и «Чего ты хочешь, может кушать?». Кушать он не хотел и расплакался ещё громче. А потом помимо его воли, сквозь горестные рыдания у него вырвалось: «Мамиии…нетууу!». Братья поняли, что в этом случае они ничем помочь своему младшем братишке не могли. Володя поплакал, поплакал и заснул. Потом сквозь сон он чувствовал, как кто-то большой и ласковый целовал его заплаканные глаза и щёки. Его накрыла тёплая и всеобъемлющая волна полного счастья, он спал и улыбался во сне, и тихо, только одними губами смог прошептать: ма-ма, ма…

      Отдай нам Володю…

      Когда Володе было уже пять лет, однажды, ближе к вечеру, к ним в землянку пришли гости: тётя Маруся и дядя Коля Нижниковы. Они были нарядно одеты, то есть, дядя Коля был в начищенных сапогах, а тётя Маруся была в накинутом на плечи красивом полушалке. Оба гостя были какими-то торжественными и очень вежливыми. Они даже постучали в дверь, когда пришли, чего не делал никто и никогда в деревне. Мама заметалась по землянке в поисках сидений для гостей, да и вообще была очень смущена. Гости в их доме были большой редкостью. Дядя Коля помялся, а затем выставил на стол бутылку вина и узелок с закусками. Детям наособицу был вручён кулёк с конфетами-подушечками. В те времена бумажный кулёк был эквивалентом современного целлофанового пакета. Взрослые расселись, мама тоже выставила на стол какую-то снедь, конечно, самую простую. Дядя Коля откупорил бутылку вина и разлил содержимое по стаканам. Гости и мама выпили по глотку вина и начали разговаривать. Нужно заметить, когда пришли гости, мама незаметно мигнула старшим мальчишкам, и они ушли на улицу. Вовка же каким-то образом умел растворяться в доме, когда приходили взрослые. Когда к маме приходили подруги, он забивался в уголок с какой-либо игрушкой и, как будто, был занят ею всецело. На самом же деле Володя был весь внимание, он очень любил слушать разговоры взрослых. Когда мама и гости выпили по второй, тётя Маруся заговорила с мамой. Она начала издалека: Какие сейчас тяжёлые времена, как трудно прокормить детей и как в магазине всё дорого. Мама изредка поддакивала ей, но смотрела вопросительно на гостью. Дядя Коля тоже вставил несколько слов о видах на урожай, о том, сколько килограммов зерна ожидается нынче на трудодень, и почём на базаре будет продаваться картошка. Потом разговор опять повела тётя Маруся, судя по её торжественному виду, она подошла к главному вопросу. Женщина начала говорить уже конкретно, без обиняков. Она сказала маме:
        – Полина у тебя четверо детей, и мы видим, как тебе трудно их тянуть. Конечно, твои старшенькие уже помощники тебе, они все летом в колхозе работают; ничего не скажу: ребята молодцы.
       Мама тоже вставили своё слово, она ещё не понимала, к чему ведётся весь этот разговор. Полина Алексеевна сказала:
       – Да, конечно, они у меня молодцы, хоть и тяжеловато нам, но они стараются, как могут.
        Тётя Маруся слушала маму в пол-уха и говорила своё, перемежая слова присказками и поговорками.
        – Шуре твоему хоть и семнадцать лет, а наравне с мужиками работает, Лёня у тебя вообще в школе отличник, учителя нахвалиться не могут на него. Ёся ещё малой, но тоже работает всё лето.
        Выпили ещё вина, снова поговорили о всяких колхозных новостях, а потом тётя Маруся приступила к главной теме, для чего они с мужем, собственно, и пришли в гости. Тётя Маруся начала говорить тихим и задушевным голосом:
        – Ты знаешь, Полина, нам Бог детей не даёт уж, как я только не молила его, дня не проходит без молитвы моей к Богу. Я уж в тот выходной и в церковь ездила свечку Боженьке поставить. И к бабкам всяким хожу, всё бесполезно, видно прогневила я Господа нашего. Мы вот с Колей посоветовались и решили к тебе обратиться. Помоги нам за-ради Христа, отдай нам своего Володю на воспитание. Тебе, Полина очень тяжело с четырьмя детьми выкручиваться, а так всё облегченье тебе будет.
         Только тётя Маруся произнесла эти слова, как мама резко встала из-за стола и сказала, как отрезала:
          – Нет, я своего ребёнка никому не отдам, даже не просите. Если он вам нравится, пусть ходит к вам в гости. Может даже иногда и ночевать его оставите, но навсегда я его вам не отдам. Времена хуже были, но мы выжили, а теперь и подавно не пропадём. Я тебя понимаю Маруся, но и ты меня пойми. Как можно свою кровиночку отдать? Нет и нет.
         Потом мама вообще расплакалась. Гости засуетились и начали быстренько собираться домой, дядя Коля сказал:
         –Ты прости нас, Полина, мы ведь по-доброму хотели с тобой поговорить. Не обижайся на нас, а Володя пусть к нам приходит, мы будем ему в любое время рады.
         Вовка, действительно, иногда пробегая по своим ребячьим делам мимо Нижниковых, заходил к ним в гости, и даже пару раз ночевал. О том, что Нижниковы просили у мамы Вовку, дома никогда не вспоминали. К слову сказать, тётя Маруся, наверное, очень усердно молила Бога и через пять лет у Нижниковых родилась дочка.

      Яблочко румяное

      Однажды, зимним вечером мама достала из сундука старое полотенце и отрезала от него половину. Вовка заинтересовался тем, что она хочет сделать. Мама торжественно объявила малышу, что будет шить ему мешочек для подарков на Новый год. Надо же! Вовка совсем забыл, что наступают новогодние праздники. В те времена было принято выдавать детям новогодние подарки в мешочках, которые родители шили сами. Каждая мама старалась изготовить свой мешочек нарядным и красивым, некоторые были даже с вышивкой. Мешочек был пошит, подписан химическим карандашом и сдан в школу. Именно школа занималась новогодней ёлкой и подарками детям. Вовка томился в ожидании праздника и дождался! Новогодний утренник наступил, дети и их родители потянулись в школу. Нет смысла описывать эту новогоднюю ёлку, они все одинаковы во все времена. Володе врезалось в память, как он стоял на столе и одно за другим рассказывал стихотворения, а вокруг были восторженные улыбающиеся лица девочек постарше его. Стишков в детстве он знал много. Наконец ему был вручен знакомый мешочек с подарком. И ещё за рассказанные стишки набралось почти столько же. Мать стояла с ним рядом, лицо её светилось гордостью и радостью за него. Потом водили хоровод вокруг ёлки, но это уже была формальность. С вручением подарков праздник закончился; народ начал разбредаться по домам. Дома Вовка еле успел раздеться и сразу же приступил к исследованию содержимого мешочка. В нём лежали печенье, пряники и конфеты, но в этот Новый год в мешочке ещё было румяное яблоко! В Сибири, где они жили, настоящие яблоки не растут, только кислицы. Вовка отложил в сторону свой подарок со сладостями и начал делить яблоко на всех, мама всегда так делала. Он честно разрезал яблоко на пять частей; маме, трём братьям и себе. Когда он начал предлагать дольки яблока своему семейству, все отказались. Старший брат даже сморщился, так он не любил яблоки. Лёнька сказал, что вообще не любит фруктов. Само собой, мама тоже отказалась от своей дольки яблочка, и только Яшка откусил немного от предложенной дольки. Володя был озадачен: как же так, он угощал всех своим яблоком, но никому оно не нравилось. Он ел яблоко и думал про себя: «Вот взрослые, а ничего не понимают, ведь яблоко такое вкусное». Малыш с чистой совестью съел все дольки. Он искренне верил, что маме и его старшим братьям действительно не нравились яблоки. Но почему-то он на всю жизнь запомнил этот случай.

      Красный флажок в белый горошек

      Наверное, лет пять было в то время Вовке, и можно сказать, что был он путешественником, но путешествовал мальчуган, конечно в пределах своей деревни. Да и не путешественником он был, в полном понимании этого слова, а, скорее, исследователем, человеку в пять лет всё интересно. Это были экспедиции, которые мальчик предпринимал с целью удовлетворения своего любопытства. Конечно, Вовка не думал: «А, вот, я пойду и что-то там исследую». Всё было гораздо проще и прозаичнее, он проходил один дом или сарай, а за ними открывалось нечто другое и тоже интересное; он шёл дальше, а там опять открывалось, что-то новое. Володя познавал мир, а мир этот был огромным и бесконечным, и во все закоулки этого мира нужно было вникнуть и постараться понять: что там, да как устроено. Всё это происходило само собой и складывалось из множества обстоятельств, которые от мальчика никак не зависели. Володя жил в большой семье, кроме него в их домике жило ещё три его старших брата и, конечно, мама. По вечерам братья были дома и жилище семьи было наполнено их деятельностью. Кроме того, что каждый член семейства имел какие-то свои интересы и увлечения, у них были и дела общие. Часто в сферу деятельности братьев вовлекался и Вовка, хотя его участие ограничивалась простыми просьбами братьев: «Это подай, это принеси». Поздно вечером с работы приходила мама, тогда вся жизнь семьи начинала вращаться вокруг неё, она становилась центром семейной жизни. Старшие братья уже работали и рассказывали маме о своих рабочих делах, часто в деталях и с подробностями. Вовке это было не интересно, но другое дело, когда очередь доходила до брата Яшки, он ещё учился в школе и, как понимал Володя, учился он плохо. На вопросы мамы о его школьных делах и оценках, Яша потуплял глаза в пол и очень невнятно что-то бубнил, но мама не успокаивалась; она приступала к нему с вопросами конкретными:
       – Что ты получил по русскому?!
       Здесь уж ученику некуда было деваться, от него следовал унылый ответ:   
       – Коу…
       В переводе с его языка на язык понятный, это значило, что по русскому языку он получил «кол», то есть, единицу. Примерно такие же ответы у него были и об оценках по другим предметам. Эти разбирательство мамы с его учёбой заканчивались для Яшки хорошей трёпкой. В продолжение экзекуции Вовка стоял рядом с мамой, а весь его вид излучал возмущение. Он всем своим естеством показывал, что он-то, уж точно, такого никогда не допустит в своей учёбе, когда пойдёт в школу. Старшие братья тихо подсмеивались, над незадачливым Яшкой. В общем, можно сказать, что по вечерам маленький домик их семьи был наполнен жизнью, и скучать вечерами Володе не приходилось. Совсем другое дело по утрам. Когда мальчишка просыпался, их жилище было пустым, мама со старшими братьями были уже на работе, а многострадальный Яшка был на своей школьной каторге. Просто так находится дома одному, было скучно, в нём уж давно было всё привычным и изученным. Совсем другое дело улица, это слово в деревне не подразумевало конкретно какую-то улицу. Если кто-то говорил: пойду на улицу, имелось в виду всё, что угодно вне дома, и улица в том числе. Конечно, чаще всего Володя любил ходить на колхозную ферму, ведь там дояркой работала его мама. Он проходил через большие ворота коровника и сразу же видел коров, стоявших в стойлах, которые тянулись двумя рядами до самого конца фермы. Он заходил в бытовку, там находилась мама и ещё несколько доярок. Время было послевоенное, тогда детей рожали очень мало, поэтому доярки начинали тормошить и тискать мальчика со всех сторон. Потом женщины несколько успокаивались, а какая-нибудь из них находила у себя в кармане конфетку. Конечно, она тут же угощала Вовку этой сладостью и, хотя конфета была обычной подушечкой, но все же очень сладкой. Сначала, когда Вовка брал конфетку в рот, она была шершавенькой, но через минутку – другую, мальчик ощущал во рту её скользкие леденечные бочка. Наконец, и бочка истончались, и на языке у Володи яблочным вкусом растекалось повидло, сладкое, со слабой кислинкой. Вот такими необычными они были в детстве, эти обычные подушечки.
        Наконец, мальчику надоедала женская возня вокруг него. Володя шёл на конюшню, в отличие от коровника, это было заведение совсем другого плана, даже запах здесь был другой. Здесь было царство мужчин, конюхов, обихаживавших лошадей, и работали на лошадях тоже мужики. Здесь пахло лошадиным навозом и потом, дёгтем и колёсной мазью, лошади стояли в стойлах и хрумкали свой овёс из кормушек. Вовка ступал осторожно по проходу в середине конюшни, с двух сторон к этому проходу находились крупы лошадей. Мальчик побаивался, вдруг его лягнёт какая-нибудь лошадка, но, превозмогая страх, он шёл дальше; туда, где в конюшне было самое интересное место – клетка с жеребцом. Это место было очень интересным и страшноватым. В клетке находился жеребец-производитель, он яростно фыркал, да так, что брызги летели в разные стороны. Конь храпел, бил передней ногой по полу своей загородки и грыз дощатое стойло. Мальчик смотрел и смотрел на этого красавца, пока конюх дядя Митя не выпроваживал его из конюшни. Он объяснял Володе, что жеребец волнуется, чуя запах постороннего человека, а если он сильно разволнуется, то может и клетку свою разбить копытами. Вовка этому верил; такой норовистый конь, точно, мог разнести в щепки любую клетку, даже железную. Выйдя из конюшни, Володя шёл к загону с лошадями. Это был большой прямоугольный участок земли, который был обнесён высоким забором из жердей.
       Когда парнишка подошёл к загону, то увидел, что на заборе гроздьями висели и сидели мальчишки, они частенько приходили сюда сразу после школы, а то и вместо школы. Подростки ничего не делали, они просто сидели и переговаривались друг с другом на лошадиные темы. Ребятам очень нравились лошади, они могли любоваться ими бесконечно, часто забывая про еду. Для них это был своего рода и цирк, и театр одновременно. У Володи было другое увлечение, по его представлениям с этим вообще ничего даже сравниться не могло. Это была железная дорога и едущие по ней паровозы, вот уж было зрелище, так зрелище! В полукилометре от его Покровки проходили железнодорожные пути, здесь же находился железнодорожный переезд и будка смотрителя. Когда приближался поезд, смотритель выходил из своей будки, громко дудел в железный рожок, а потом из сумки, висевшей на его боку, доставал флажок и протягивал его вертикально в сторону поезда. Вовка стоял рядом, как заворожённый; в отличие от смотрителя, мальчик встречал не поезд – он встречал паровоз. Вот это была силища, это была настоящая мощь! Паровоз на расстоянии казался не очень большим, но по мере приближения его тело увеличивалось стремительно, пока он вблизи не превращался в настоящую громадину, исходившую дымом и горячим паром. А если он ещё и гудок подавал, то это была настоящая фантастика! Было что-то неуловимо общее между железным паровозом и живым жеребцом на конюшне, в них обоих была благородная красота. Конечно, Володя не завидовал смотрителю полустанка, который встречал поезда, выставляя перед собой сигнальный флажок, но ему очень хотелось так же встречать флажком паровозы. Поезд проходил, смотритель прятал свой флажок в сумку и удалялся в будку. Иногда он приглашал мальчишку в свои «апартаменты» попить с ним чаю. В будке не было ничего интересного, разве только телефон, эту штуковину мальчик видел впервые. Смотритель, его звали дядя Толя, даже давал Вове послушать трубку этого аппарата, в ней что-то тихо жужжало. На белой стене висели плакаты, а в углу будки стояли лопаты, метла и один лом. На табуретке стояло ведро с водой, а на столе блестел чайник и два стакана. Вот и всё, что было в будке. Следующий поезд приходил ещё не скоро, и Вовка шёл домой. Однажды вечером, когда с работы пришла мама, он начал всячески её уговаривать сделать ему красный флажок. Эти уговоры начались уже давно и повторялись ежедневно уже около месяца. Сегодня Володя ещё раз очень долго и убедительно объяснял маме, для чего ему был нужен этот флажок. В общем, Вовка в тот вечер канючил особенно долго и, наконец-то, мама отозвалась. Как Володя и просил, флажок был красный и на деревянной рукояточке. Только красное поле флажка было усыпано белыми горошинами. Конечно, Володя расстроился от этого и чуть не расплакался, но мама сказала, что ему ещё повезло, хоть такая материя нашлась. Когда мама уложила его спать, Володя спрятал своё сокровище под подушку и долго не мог заснуть. Он несколько раз доставал свой флажок, разглаживал его, а потом просто засунул руку с ним под подушку и заснул. Во сне ему снились железнодорожные составы, лошади и паровозы. На другой день первая его мысль была о флажке. Он был дома один, поэтому громко крикнул: «Ура! У меня есть флажок!». Вова достал своё сокровище из-под подушки и внимательно оглядел его. Наконец-то у него есть флажок, и он пойдёт сегодня с ним встречать свой паровоз. Мамы дома уже не было, она ушла на работу, а на столе под полотенцем стояла тарелка пшённой каши. Володя наскоро проглотил несколько ложек, оделся и направился на железнодорожный разъезд. Дядя Толя был на месте, он как раз подметал шпалы, которыми был выстелен переезд через железную дорогу. Наконец его занятие ему надоело, он прислонил метлу к шлагбауму, посмотрел на часы и сказал:
       – Ну, Володя! Сейчас придёт твой паровоз, слышишь, он уже свистит на ближнем полустанке?
        Вовка ничего не слышал, но флажок приготовил; вскоре в бесконечной железнодорожной перспективе появился крошечный паровозик. Он увеличивался и увеличивался в размерах, пока не начал с грохотом и колёсным лязгом проносится мимо мальчика, который в вытянутой руке крепко держал свой флажок в горошек. Краем глаза Вовка заметил в паровозном окне улыбавшегося машиниста.
      
       Страшный кролик
      
       Однажды с Володей произошёл случай, который он надолго запомнил. Этот случай, произошедший с Вовой, был связан с братом Яшкой и страхом.       Яша был деятельным мальчишкой и всегда что-нибудь держал, то это были голуби, которых он где-то доставал, а иногда это были дикие утята, которых он вылавливал в озёрных камышах. Так же у него не переводились щенки и котята. Главной же его страстью были кролики, которых он держал в клетках, и эта живность была мясной поддержкой для всей семьи. Клетки по малолетству Яша мастерил хлипкими, и кролики из них время от времени убегали, прогрызая дыры между дощечек. Однажды клетку прогрыз и сбежал кроличий самец, гордость Яшкиной фермы, это был огромный чёрный красавец, с длинными ушами и лоснящейся шёрсткой. Яша долго пытался поймать самца, но кролик был очень шустрым, его невозможно было словить, животное проторило себе тропинку вокруг землянки и бегало по замкнутому кругу, никак не даваясь в руки своему хозяину. Тогда Яшка решил пойти на хитрую уловку, он поставил на углу землянки Володю, наказав ему:
      – Как только кролик выскочит из-за угла, ты его хватай.
      – Ага, я боюсь, он меня укусит, – захныкал Вовка.
      – Чего ты боишься! Кролики не кусаются, падай на него и держи крепче двумя руками.               
      Делать нечего, Володя изготовился ловить кроличьего самца на углу землянки. А тот нагло бежал прямо на Вовку, понимая свои внушительные размеры; они были почти одного веса с мальчиком. Малыш только оторопело глядел на него и не мог преодолеть свою робость и страх, кролик казался ему огромным и злым. Яшка ругал Володю, затем снова и снова продолжал гонять упрямого самца по кругу. В конечном итоге мальчик всё-таки решился – он весь сжался внутри себя, закрыл глаза и бросил своё маленькое тельце на кролика, словно воин на извергающую огонь амбразуру. По крайней мере, именно такое чувство он испытал. Он не удержал наглеца, но попытка-то удержать была и запомнилась надолго. Потом кто-то другой, более взрослый, сел на углу землянки и поймал его, а маленькому Володе навсегда врезался в память бегущий прямо на него ужасный чёрный кролик, казавшийся ему размером с телка.

       Нарисованный рубль

      Вовка подрастал, и у него образовались свои интересы. В пятидесятых годах прошлого столетия за доллар давали 7-10 рублей. Естественно, для большинства населения СССР о долларах и речи быть не могло. За найденный доллар посадили бы любого на 10 лет с конфискацией, а то и больше. Это сравнение написано только для того, чтобы современный читатель мог иметь представление о цене денег в то время, до денежной реформы 1961 года. Бутылка самой дешёвой, а потому популярной в народе водки, стоила двадцать один рубль и двадцать копеек. Триста рублей, полученных всей семьёй за один месяц работы в колхозе, считались очень хорошими деньгами. Отношение властей к долларам прекрасно иллюстрирует случай с Файбышенко. При Хрущёве этот парень занимался валютными спекуляциями, его разоблачили и приговорили к высшей мере, то есть, расстреляли.
      Сложно говорить, когда, но в какой-то момент своей дошкольной жизни Владимир понял, что такое деньги. Ему иногда попадали в руки деньги от взрослых, то пятьдесят копеек на кино, а то и целый рубль на конфеты. Деньги Вовке нравились и относился он к ним однозначно, с большим интересом. Как-то услышав выражение «деньги не пахнут», он про себя возмутился, как это не пахнут?! Деньги пахли, да ещё как вкусно! Выпросив в получку у матери рубль, мальчишка приходил в магазин и долго разглядывал полки со всевозможными товарами. Некоторые вещи были прекрасными, а взамен этих вещей нужно было только отдать радужную денежку, это было настоящим чудом. Заканчивались походы всегда одинаково, Вовка тратил свой рубль на кулёк пряников или конфет-подушечек и с сожалением покидал магазин.
     Мальчик хорошо рисовал и однажды его осенило – денежные знаки можно тоже нарисовать! Дождавшись, когда мать будет в хорошем расположении духа, Володя выпросил у неё рубль, но не побежал в магазин со своим сокровищем, а взялся за работу. У него был набор цветных карандашей и альбом для рисования, один альбомный лист был пущен в дело. Через час кропотливой работы у Владимира на руках был свой самодельный рубль, более того, его рубль был намного ярче и радужнее, чем настоящий блёкло-бежевый оригинал! Не теряя времени, ребёнок побежал в магазин, там, глядя ясными голубыми глазами в лицо продавщицы тёти Ани, он протянул ей свой доморощенный рубль. Ребёнок не стремился подделать деньги, он просто хотел для себя выяснить возможность их изготовления своими руками, поэтому спросил:
        – Тётя Аня, а такие деньги вы принимаете? Продавщица грустно усмехнулась и произнесла:
        – Нет, миленький, такие картинки в магазине не берут, иначе я бы сама была художником, а не продавцом.
        Вовка был глубоко разочарован тем, что его творчество оказалось не востребованным и не дало ему возможности разбогатеть. Фиаско с рублём не отбило у мальчишки вкуса к деньгам, он продолжал строить всевозможные планы своего обогащения, хотя вряд ли сам осознавал, для чего ему это было нужно. Вовке нравился сам процесс – дал бумажку или монету, а взамен получай всевозможные вкусности или игрушки, вещи, без сомнения, прекрасные. Случай с нарисованным рублём имел продолжение. Не найдя сбыта в магазине, Вовка начал испытывать на прочность своих старших братьев. С каждым из них по отдельности он пытался провести операцию обмена бумажного рубля на мелочь, это он делал уже осознанно, понимая, что его разноцветная денежка – пустая фикция. Авантюра объегоривания всех трёх старших братьев по очереди не имела успеха, а несколько дней спустя Вовка пошёл на день рождения к своему другу и сбыл-таки злосчастный рубль в качестве подарка, честно предупредив товарища, что это только портрет рубля.
        Нужно сказать, что затея мальчишки с рисованным рублём была не единственная его проба разбогатеть. Время от времени в Вовкины руки попадала всевозможная денежная мелочь. Главным его заработком была сдача бутылок, которые имели чёткий номинал. Пол-литровая водочная бутылка стоила 1 руб. 20 коп, винная дороже. А после реформы 1961 года водочная стала стоить 12 копеек. Выпивающие мужики в деревне не были богатыми, но сдачу бутылок после выпивки считали ниже своего достоинства, более того, выпитая бутылка пренебрежительно, с особым шиком отбрасывалась в сторону. Деревня была большая, но Вовка знал все укромные уголки, где мужики могли выпивать, и постоянно навещал их. Иногда у мальчика просыпалась любовь к накопительству, но он не просто копил свои копейки, он копил, мечтая. Накопив несколько рублей, Володя начинал в мечтах подсчитывать – сколько копеек нужно откладывать ежедневно, чтобы накопить сто рублей, а потом и тысячу – получалось, что копить нужно очень долго, поэтому он со спокойной совестью тратил свои накопленные несколько рублей. Больше пяти ему почему-то накопить не удавалось.
        При очередном походе в магазин со своими накопленными пятью рублями мелочью, Володя долго разглядывал витрины с выставленным товаром. Большинство вещей, лежащих на магазинных полках, были взрослого предназначения, для него совершенно бесполезные. В это своё посещения сельмага Вовка увидел нечто совершенно новое, чего раньше никогда не видел. Это была красивая, разноцветная коробка, в которой находилась игра для четырёх человек. Суть игры заключалась в том, что нужно было бросать кубик, и по количеству выпавших очков передвигать фишки по картонной карте, игрок, первым закончивший путешествие по нарисованному маршруту, становился победителем. Первым порывом у мальчишки было потратить свои накопленные капиталы на игру, но продавец его пыл охладила. Игра стоила семь рублей двадцать копеек, а у Вовки было ровно пять рублей, к этой сумме нужно было ещё дополнительно накопить два рубля двадцать копеек.
       Мальчик разочарованно вышел из магазина, но красивая игрушка так и стояла перед его глазами. Он начал соображать, кого из друзей он позвал бы играть в эту новую игру, и вдруг резко остановился от новой мысли. Получалось, что играть будут четверо, а деньги за игру заплатит он один! Да... это было несправедливо. После томительных размышлений Володя нашёл решение вопроса – нужно искать компанию. С этим намерением он пошёл по домам своих друзей, с которыми хотел играть в игру. Через час времени четверо мальчиков стояли у витрины и разглядывали новинку, а Вовка, как инициатор и вдохновитель идеи, шёпотом, для пущей важности и убедительности, расписывал прелести игрушки. Компания решила, что игра очень хорошая, и её нужно обязательно купить, только денег ни у кого не было. Про свои накопленные пять рублей Вовка помалкивал. Потом, несколько подумав, он предложил способ, позволявший им заработать нужные деньги. В этом же деревенском магазине, где продавалась игра, принимали металлолом. Утиль принимали в магазин по три копейки за килограмм. Володя предложил его собирать, а на вырученные деньги купить игрушку. С этой идеей все согласились; и четверо мальчишек, наморщив лбы и сопя, принялись подсчитывать, сколько килограммов железа нужно собрать, чтобы купить вожделенную забаву. Получалось много, но компания, вдохновляемая Вовкой, была полна решимости к действию. Ребятня сообразила взять у одного из своих из дома ручную тележку, и кортеж потянулся по деревенским задворкам в поисках металлолома. Это была нудная работа; металлолом, лежавший на виду, уже давным-давно был сдан в магазин, тем же Вовкой, или такими же оборотистыми мальчишками, как он. После целого дня поисков, когда солнце подходило к закату, а магазин к своему закрытию, мальчишки привезли последнюю, девятую партию железа. Они были измученными, волосы на голове лоснились от пота, щёки и руки были покрыты ржавчиной, а в ушах стоял скрип тележных колёс и бряцание металлических тазов, но игрушка была куплена. После короткого совещания компаньоны решили, что их общая собственность будет храниться у Вовки.
      
      Шорник и хомутарка

      В наше компьютерное время большинство людей и слова-то такого не знает. Что это за «хомутарка» такая?  Даже деревенские люди не все знают, что оно значит, а, между тем, ещё лет шестьдесят назад это заведение было средоточием деревенской общественной жизни. Это была своего рода контора, но её можно было вполне назвать и клубом, а иногда и отделением милиции. Однако не буду развивать интригу и томить читателя; хомутаркой изначально называлось место, где хранили конскую упряжь – хомуты, вожжи, сёдла и прочие вещи лошадиного обихода. В уголке её располагался верстак шорника, именно он отвечал за то, чтобы вся сбруя была в порядке. Шорником работал дядя Коля, фронтовик с протезом вместо ноги, она у него была оторвана по самый пах.
     Он чинил хомуты, уздечки, да и вообще всё, что требовало починки. Также шорник занимался смазкой сбруи дёгтем, поэтому в его владениях всегда стоял запах дёгтя. В те времена к конской упряжи относились очень бережно, более того, её старались всячески украсить; то кисточками из кожи, а то и оловянными бляшками. Ещё дядя Коля делал кнуты, это была особая статья, которая приносила шорнику даже некоторый доход. То есть, кнуты ему заказывали деревенские жители, которым хотелось пустить пыль в глаза, когда они куда-то выезжали из деревни. Шорник делал кнуты мастерски; он плёл первое колено в восемь кожаных жил, второе колено плелось из шести жил, и последнее третье колено плелось из четырёх жил. Затем эти все три плетёных колена соединялись медными кольцами, и заканчивалось это изделие тоненьким и длинным хлыстиком. Рукоять такого кнута тоже оплеталась особым способом. Но самым главным украшением кнута была кожаная бахрома, которая свисала от рукояти сантиметров на пятнадцать. В умелых руках такой кнут щёлкал ружейным выстрелом. Как плату за такое изделие дядя Коля обычно брал четушку водки. В общем, можно сказать, шорник был на все руки мастер. Вовка любил ходить к шорнику и наблюдать за его работой, дядя Коля даже обещал научить его плести кнуты. Зачастую, по вечерам, к шорнику приходили гости, деревенские мужики. Пришедшие гости выставляли на верстак бутылку водки, дядя Коля доставал из внутренностей верстака нехитрую закуску и стаканчики, все с кряком выпивали по первой, и в хомутарке начинались разговоры за жизнь. Здесь Володе становилось не интересно, и он шёл домой.
      В этом же помещении по утрам проходили деревенские наряды. Нет, не подумайте, что в хомутарке хранились ещё какие-то женские одежды. Нарядами в дерене называлось распределение людей на ту или иную работу, председатель так и говорил: «Тебе Николай сегодня наряд сено возить, а в помощники даю тебе Гришку Тебенко». С самого утра, часов с семи, все деревенские мужики собирались в это помещение и, конечно, все курили самокрутки. Кто-то курил самосад, а кто-то махорку, папиросы курил только председатель колхоза. Само собой разумеется, в хомутарке от самокруток дым стоял, что называется, коромыслом. Иногда в хомутарку приходила, какая-нибудь женщина с жалобой. Она с порога начинала причитать:
     – Василий Иванович, председатель ты наш дорогой, доколе я могу терпеть выходки этого оглоеда!
      В эту минуту дым от цигарок рассеивался, и женщина видела в образовавшемся просвете своего оглоеда. Он сидел на лавочке в ряду таких же мужиков, но голова его повисла, а глаза смотрели в пол. Женщина, увидев своего мужа, повышала тон:
       – Ааа, вот он, красавчик, голову повесил и не смотрит даже! Наверно стыдно людям в глаза смотреть…
     Всё больше распаляясь, Мария – так звали эту женщину, начинала рассказывать:
      – Вчерась припёрся домой в час ночи и пьяный, как свинья, да ещё с кулаками начал на меня кидаться!
      Немного выговорившись, Мария опять обращалась к председателю:
     – Василий Иванович, поучи хоть ты его уму-разуму, пусть хоть маленько сократится, а то мочи уже никакой нету терпеть…
     Мужики в хомутарке, начинают дружно зубоскалить и отпускать шуточки в сторону провинившегося сотоварища. Однако двое из них помалкивают, с опаской кося глазами на Марию. Они думают, как бы она и их не зацепила, ведь это они вчера гуляли с её мужем.
      Председателю надо как-то реагировать на жалобу, и он говорит:
      – Ладно, Марея, я приму меры, лишу его премиальных, будет знать!
      В хомутарке раздался такой взрыв хохота, что даже волны махорочного дым начали раскачиваться. Председатель спрятал улыбку в воротник своей фуфайки. Это взбесило женщину окончательно. Она похватала ртом воздух вместе с дымом, а потом разразилась речью:
      – Ну, Васька! Попомнишь ты меня, я к нему по-хорошему за помощью, а он зубоскальством заниматься! Неет, миленький, я на тебя управу найду, сегодня же давай мне лошадь, я в райком поеду!
     После этого заявления Марии в хомутарке наступила такая тишина, что стало слышно, как комар жужжал на оконном стекле. Председатель застыл, раскрыв рот, с прилипшей к нижней губе папироской, а мужики как-то все съёжились, и, казалось, даже ростом стали ниже. В пятидесятые годы люди ещё хорошо помнил сталинские времена. Председатель начал успокаивать Марию тихим, задушевным голосом:
      – Ну, что ты, Маруся, сразу в бутылку лезешь, ну, пошутковал я, ты же знаешь, что и премий-то у нас никаких не бывает, разве только на Новый год иногда выписываем.
      Все мужики в хомутарке тоже оправились от оторопи и начали с места уговаривать Марию. Им было жалко своего председателя, мужик он был покладистый и толковый. Всеобщие уговоры и особенно речь председателя, начали настраивать Марию на мирный лад. Да чего говорить, она и сама поняла, что вгорячах брякнула что-то не то, но решила всё же держать марку и задорно заявила:
      – Вот в Новый год, ты моему охламону премию и выпишешь.
      И опять в хомутарке грохнул хохот, теперь и Мария рассмеялась, только председатель не смеялся, он думал заранее, из каких же средств изыскать премиальные, Новый год-то очень скоро наступит. А мужики похохотали, похохотали и начали расходиться из хомутарки по своим работам, наряд-то каждый уже получил.
      В марте 17 числа у Володи был день рождения, ему исполнялось десять лет. Мама пригласила гостей, конечно это были женщины, с которыми она работала дояркой. Мамины товарки поставили на стол бутылку вина, выпили по половинке стаканчика и начались разговоры о том, о сём. Со временем из всех гостей в Володиной памяти осталась только тётя Фрося, жена шорника, она подарила ему тарелочку с голубой каёмочкой – да-да, именно с голубой.         
      Прошло несколько дней после дня рождения, и деревня услышала страшный вой и причитания тёти Фроси, её муж, шорник дядя Коля, повесился. Он оставил предсмертную записку, в которой просил у своей жены прощения, а также он писал, что дети теперь уже выросли, а он больше не может терпеть боль в оторванной на фронте ноге. 
      
      
    
       Лапта и лаптёжники

       Смешно звучит в наше время слово «лаптёжник», на первый взгляд, а вернее сказать, слух, это слово по смыслу подходит человеку, который носит или делает лапти. Однако, это совершенно не так, лаптёжниками в Покровке называли парней и мужиков, которые играли в лапту. Это было развлечением даже для взрослых мужиков. Хотя, это времяпровождение считалось в деревне забавой для детей и подростков, но никак не для серьёзного человека – мужа и работника. Отсюда и налёт некой пренебрежительности, звучавшей в слове «лаптёжник». Человека, который носил лапти, называли «лапотником».
     Итак, летний солнечный день. Площадь, которая находилась посредине Покровки, была в деревне самым высоким местом, можно сказать, что она была хоть и не очень большой, но возвышенностью. Когда-то давно на этом месте посреди деревни стояла церковь, но после революции её снесли. Когда приходила весна, на площади снег таял раньше, чем где-либо в деревне, на радость мальчишкам. На самом взлобке земля даже уже и прогрета была, конечно, не более чем на четверть. Ещё площадь не просохла совсем, ещё в тени заборов и домов лежал снег, а мальчишки уже разувались и с телячьей радостью носились босиком по влажной и холодной земле. После тяжёлых и неуклюжих валенок Вовке казалось, что он летит стрелой по площади, еле касаясь земли босыми ногами. Это был полный восторг, но только бы мама не увидала – попадёт, ведь простывали. Многим пацанам ещё и обувь на лето не купили, но валенки хотелось снять и бегать, бегать – приближая тёплое лето.
      Зима со строительством крепостей и катанием с ледяных горок закончилась; уже и время ручьёв с запуском корабликов прошло, наступало время игры в лапту. Суть этой игры заключалась в том, что ребята делились на две команды, а потом производили жеребьёвку, чтобы выяснить, какая команда будет голить, а какая играть. Игрокам нужно было ударить лаптой по мячу, который подкидывал партнёр по команде. Попавшему, или не попавшему по мячу нужно было бежать, сломя голову через всё поле, на площадку ожидающих игроков. Игроки голящей команды стояли на поле, стараясь поймать мяч и выбить им бегущего по полю игрока из команды противника. Конечно, главными вещами в это игре была сама лапта и мяч, по которому лаптой били. Лапта, по названию которой, собственно, и название игры происходило, делалась просто: находилась подходящая палка, она очищалась от сучков с задоринами, и всё, лапта готова. Другое дело мяч, он был прорезиненным, так тогда называли микропор, и единственным на всю деревню. Более того, он принадлежал одному из старших парней, и в руки мальчишек попасть мог только случайно. Да и то только тогда, когда его точным ударом забивали очень далеко, и мальчишка мог за ним сбегать и подержать в руках, пока донесёт до места. В то послевоенное время было ещё не до мячей, и в продаже их не было.
      Как выйти из положения, Вовку научила его бабушка Катя, она сказала:
       – Володя, а как же мы раньше играли в мячики? Ведь тогда не только таких, как сейчас, мячей не было, даже и резины-то не делали. Сейчас коровы как раз линяют, надёргай с нашей шерсти с половину ведёрка, а дальше я научу, как делать мячик.
      Вовка быстренько пошёл в сарай и надёргал коровьей шерсти в старое ведро. Когда он подошёл со своей добычей к бабушке она сказала:
      – Собери эту шерсть в комок, потом это комок намочи не сильно водой, а затем положи шерсть на пол и мни её ногой. Мяч-то почему так называется, не знаешь? А потому, что его мяли ногами, он получается от сминания его ногой, а что мяли, то и будет мятое, или проще, мяч.    
       Вовка старательно мял комок шерсти то одной ногой, то второй. Комок шерсти, который изначально был размером со средний арбуз, постепенно съёживался и сжимался, пока не стал размером с яблоко. Это было то, что нужно для игры – мяч был упругим и летел от удара по нему лаптой далеко. Конечно, он был хуже прорезиненного, но вполне годился. Бабушка поделилась и ещё одним секретом:
      – Потом, когда зарежут овечку или козу, нужно будет взять её мочевой пузырь и надеть на мяч. Когда мочевой пузырь высохнет, твой мяч будет кожаным и ничем не хуже заводского.
      Конечно, с новым мячом парнишка побежал собирать команду игроков. Команда собралась на деревенской площади и начала играть в лапту, при этом ребята частенько разувались, и бегали босиком. Сначала на игру собиралась одна команда в пять-шесть человек, потом желающих играть становилось больше, и вот уже две команды бегали за мячиком по площади. К вечеру уже не только мальчишки играли, но и парни собирались своей командой.
      Однажды ребятишки лет по двенадцати-тринадцати играли в лапту своей командой. Мимо них проходила компания парней; они шли на вечёрку, которая собиралась за селом, на окраине леса, среди них был Вовкин брат Яшка. Наверное, брат хотел показать свою удаль перед Вовой. А, может быть, и не только перед ним, в компании парней были две девушки. Брат подошел к огородному плетню и выдрал из него большущий кол. Этим он, конечно, хотел показать мелюзге, какой, по его представлению, должна быть лапта у настоящего мужика. Он приблизился к мальчику, который стоял на подаче мяча и сказал повелительно:
      –  А, ну, подай!
      Ну, как же подросток не подкинет мяч взрослому парню для удара! Конечно, он подкинул мяч, и Яша со всей силушки в этот мяч… не попал; более того, кол у него вырвался из рук и полетел в кон, где Вовка, как раз голил, то есть, он должен был ловить мяч с подачи. От брата до Володи было метров тридцать, и вот, мальчишка увидел, что лапта в виде жердины летит в его сторону. Всё это действие запомнилось Володе, как в замедленном кино. Кол летел, вращаясь вертолётным пропеллером с нарастающим шуршанием, по воздуху, и парнишка понял, что сейчас кол прилетит ему в голову. Сработала реакция. Володя только успел пригнуться, и кол из плетня с жужжанием пролетел над самой его головой, даже ветром его обдало от летящего снаряда. А мог бы запросто убить Вовку брат родной.
            
       Даа… игра в лапту! Давно забыли люди эту азартную игру, а ещё несколько десятилетий назад она была распространена в России больше, чем сейчас в Америке бейсбол. Собственно говоря, эта игра и пришла к американцам от русских, живших когда-то на Аляске.

     Мальчик кыра
 
      Дома у Вовки был свой маленький уголок, в котором он держал незамысловатые игрушки, хотя, так говорить об этом месте не совсем правильно. Это был его собственный мир размером-то всего с две табуретки, которые мальчик иногда туда втискивал. Несмотря на малые размеры пространства, в нём могли ездить поезда и даже летать самолёты; всё здесь зависело от силы воображения, оно у Володи было буйным, его переполняли знания, почерпнутые из книг, которые парнишка читал запоем. Его уголок между большим сундуком и стенкой мог превращаться в пиратский корабль, а мог быть и Островом сокровищ. В самом дальнем уголке его закутка стояла жестяная баночка с монетами, ровно на два рубля, и даже один бумажный рубль в ней был; это были Вовкины сбережения – копилка. Обычно копилки бывают закрытыми, и только небольшая щель позволяет спускать в них монеты, но мальчишка считал, что это неправильно – так любой мальчик мог копить деньги, даже девчонка могла. А ты попробуй копить, когда копилка открыта. То-то же, в открытой баночке копить деньги – воля нужна. Володя полагал, что таким образом он закаляет волю, но всей его закалки хватало только на пять рублей, потом деньги тратились.
       Но не беда, у человека всегда есть шанс начать всё сначала. Рядом с жестянкой баночкой с монетами у него стояла картонная коробочка, в которой Вовка хранил этикетки от спичечных коробок. В то время у ребят всей страны была повальная мода собирать спичечные этикетки, у некоторых пацанов эти собрания доходили до пятисот штук. Между держателями этих этикеток происходил обмен и даже торговля. На одну редкую этикетку иногда можно было выменять штук двадцать обычных этикеток, даже по почте некоторые ребята вели переписку с целью обмена своего добра.
       У Вовки был один секрет по добыванию редких этикеток, который он держал в тайне и никому не рассказывал: мальчик ходил на железную дорогу. Чего там только не выбрасывали из пассажирских поездов! Следуя вдоль железнодорожной линии, можно было найти красивые пачки от наших и иностранных сигарет, и, естественно, спичечные коробки тоже из разных стран. Некоторые были очень красивыми, одной такой этикеткой Володя очень дорожил, на ней был изображён герой войны 1812 года –  Барклай-де-Толли. Этикетка была цветной и немного большего размера, чем обычный спичечный коробок, плюс ко всему она была глянцевой. Чего только не предлагали в обмен на эту этикетку, но коллекционер был непоколебим, она ему самому нравилась и обмену не подлежала.
      Сегодня после обеда, когда Володя разложил на полу своё этикеточное сокровище, к маме пришли гости. Это были две её подруги по работе – Лиза и Люба Мухлаевы. Сёстры были, как говорили у них в деревне, перестарками, то есть, им давно пора было выйти замуж, но где взять женихов в послевоенное время. Вовка подозревал, что девушки наведывались к маме в гости, скорее всего, имея интерес к её старшим сыновьям, но помалкивал. Обычно в случаях, когда приходили гости, мальчик затихал в своем уголке и всем своим видом демонстрировал полную занятость игрушками, на самом же деле он слушал женские пересуды. Это был театр, в полном смысле этого слова, кого-то обсуждая, женщины копировали этого человека и голосом, и ужимками, иногда даже вскакивали, чтобы показать его походку, – естественно, всё в комическом виде.
        В этот раз обсуждали семью учителя, который был и директором школы. Из разговоров следовало, что Алексей Павлович хороший человек и учитель он хороший, но вот жена его ни дня не работала в колхозе, и от этого её раздуло, как бочку. И с детьми у них были нелады, младший мальчик родился кырой. Видно, Бог наказал их за что-то, но за что? Женщины стали думать и перебирать самые малые прегрешения семейства учителя. Что такое кыра, Вовка не знал, но и спросить было нельзя, ведь он был только слушателем этого женского разговора. Потом малыш отвлёкся на что-то более важное для него, однако разговор про кыру запомнил. Как-то проходя по улице, на которой жила семья Алексея Павловича, мальчик задержался у прясла, огораживавшего их двор. Две девочки там играли с мальчиком постарше Володи, его звали Димкой, и парнишка его знал. Про себя Вовка подумал тогда: «Чего это он с девчонками играет?». У них в Покровке это было не принято, все мальчишки считали девочек людьми если не второго сорта, то ниже себя уж точно. Дальше больше: как-то, играя в лапту своей командой, мальчишки увидели, что мимо их игрового поля шла группа девочек, и среди них был Димка Леванок. Девчонок было человек шесть, они шли в ряд и держали друг дружку под ручку. Димка был в этом ряду, и на пацанов не обращал никакого внимания, он тоже шёл с девочками под ручку. Мальчишки глядели молча на это шествие, раскрыв рты, а один даже сказал озадачено: «Чего это Димка с девками гулять попёрся?». А чуть позже Вовка узнал от мамы, что у них на ферме новая доярка – Дима Леванок. Вот это да! Оказывается, Димка на летние каникулы взял в обиход группу коров. Через два дня мама на ферме была дежурной, а это значило, что на работе ей нужно быть целый день, с раннего утра до позднего вечера. В обед Володя пошёл на ферму, чтобы подменить маму на пару часов, пока она сходит домой пообедать и немного вздремнуть. Когда Володя вошёл в бытовку доярок, то сразу увидел Димку Леванкова; он был в халате, как и все доярки, но, самое главное, он был так же подпоясан белым марлевым цедком для молока, как и они. Паренёк разговаривал с доярками на их языке, ходил среди них и смеялся, как женщины. Если бы не мужская стрижка, Димку было бы от женщин отличить невозможно.
      Через какое-то время компания мальчишек, устав от своих игр, захотела пить. Играли рядом с фермой, туда и пошли в поисках воды – зашли в бытовку доярок и увидели Димку Леванкова, который был в этот день дежурным по ферме. Доярки все ушли домой на два обеденных часа, а дежурному обед был не положен. Попили, а после этого один из компании мальчиков, Санька Мармыш, ни с того, ни с сего начал обзывать Димку. Он раз десять назвал его кырой, но Димка спокойно занимался своими делами и не обращал на Мармыша никакого внимания. Вся компания посмеивалась и подзадоривала Саньку, мальчишкам казалось, что раз Димка водится с девочками, значит и сам, как девочка, и постоять за себя не сможет. Но не тут-то было, когда Мармыш особенно громко начал тянуть своё «кыыыра», Димка подскочил к обидчику и стал его душить. Да так зло и всерьёз, как будто на войне. Вся компания опешила, а Санька хрипел, лицо его посинело и перекосилось. Когда он готов был потерять сознание, Димка его отпустил, и сказал: «Ну, кто ещё хочет!». Никто не хотел, и постепенно, бочком-бочком вся компания ретировалась из бытовки. Шли молча, все понимали, что Димка-то им ничего плохого не сделал, и дразнить они его стали зря.
      Прошло несколько лет, жизнь раскидала всех жителей Покровки по сторонам. Однажды Владимир ехал в электричке навестить маму и увидел человека, который ему кого-то напоминал. Приглядевшись внимательно, он узнал Дмитрия Леванкова – поздоровались и разговорились, как старинные знакомые и земляки. Леванок рассказал, что он закончил медицинский институт и уже пять лет работает гинекологом. Владимир тоже успел что-то рассказать про себя, но скоро репродуктор объявил его остановку, и земляки расстались.       
        Ничего не осталось у Леванкова от того мальчика-девочки, которым он был в Покровке. Может быть, профессия примирила его как-то с двойственностью его физиологии? 

       Пионер – всем ребятам пример   

       Вовкин старший брат Яша учился в школе, и Вовка проявлял к его учёбе жгучий интерес. Однажды, в пятилетнем возрасте, карапуз добрался до Яшкиной школьной сумки. Так назывался в то время школьный портфель –  сумка и всё, по-другому не называли. Среди множества интересных вещей его внимание привлекла тетрадь, в которой он увидел исписанные чернилами листы. Из всей же тетрадки Вовке особенно понравился один лист, он был перечёркнут крест-накрест красными чернилами, а внизу перечёркнутого текста красовался большой и жирный кол. Это мальчику так понравилось, что он моментально перечеркнул все листы в тетради брата красным карандашом крест-накрест, и единицу тоже не забыл нарисовать.
      С тех пор портфель брата от него прятали постоянно, но иногда он до него всё равно добирался. И операция с рисованием единицы и перечёркиванием написанного в тетрадке повторялась. Брат был пионером, и у него был красивый красный галстук. Эту вещь от Вовки тоже прятали, иначе он сразу же навязывал его себе, и отнять галстук было невозможно, мальчишка устраивал дикий рёв. Ему казалось, что таким образом он как бы становится старше, и приближает тот момент, когда сам станет школьником.   
        Наконец, этот долгожданный день наступил, Вова стал первоклассником. В деревне была только начальная школа на четыре класса, а учителей было всего двое, каждый вёл по два класса, соединённых в одной классной комнате. Второй и четвёртый класс вел Николай Афанасьевич – красивый мужчина, с многочисленной деревенской роднёй и большим семейством. Вся его родня очень гордилась тем, что именно их родственник работает учителем. У него был хороший дом с крепким хозяйством, которое было подспорьем к зарплате учителя. Вся деревня очень уважала Николая Афанасьевича и прислушивалась к его мнению, деревенские люди часто с ним советовались по тому или иному вопросу. Вторым учителем, на первый и третий классы, была Вера Ивановна, типичная старая дева, которая единственная на всю деревню рисовала себе карандашом брови и красила губы. Она жила одиноко в своём учительском домике и хозяйства не держала, даже куриц у неё не было. Картошки она тоже сажала очень мало, что было для деревни совсем необычным. Вера Ивановна почти ежедневно посещала родителей своих учеников, они старались её угостить в надежде на поблажки своему ребёнку. Вовкина мама, тоже дружила с учительницей и частенько кормила её ужинами, – как впоследствии оказалось, напрасно.
       Володе не повезло, он пошёл в школу, когда первый класс набирала Вера Ивановна, а ему, как безотцовщине, хотелось учиться у Николая Афанасьевича. Но выбора не было, и он стал учиться под женским началом. Особыми успехами в учёбе мальчишка не отличался, потому что имел отличную память, а это позволяло ему не делать домашних уроков и сносно успевать. Так Вовка спокойно доучился до четвёртого класса. Наконец, настало время приёма школьников в пионеры, Вовке был куплен красный треугольный галстук, и он с удовольствием учился его повязывать. В школе будущим пионерам дали разучивать пионерские правила – «Пионер, всем ребятам пример», и тому подобное. Когда торжественный день настал, была выстроена общешкольная линейка, из всех четырёх классов начальной школы. Новоиспечённые пионеры давали торжественную клятву на верность партии и правительству, а потом им повязывали галстуки. Вначале детвора очень серьёзно относилась к своему партийному статусу, дети чинно ходили по коридору школы, салютуя друг другу пионерским салютом, подобно маленьким солдатикам. Постепенно пионерская активность угасла, всё стало обыденным и формальным. Володя, благодаря отличной памяти, постигал школьную науку очень легко, но хорошо учиться ему было лень; наверное, поэтому однажды Вера Ивановна, находясь в добром расположении духа, сделала Вовке следующее предложение – она сказала: «Володя, если ты закончишь четверть без троек, я повезу тебя в цирк». Вовка принял предложение с восторгом и всерьёз взялся за учёбу; уже через неделю он не имел в дневнике ни одной четверки, в нём красовались только кругленькие пятёрки. На него свалилась слава отличника. На общешкольном собрании директор их начальной школы, Николай Афанасьевич, потрясал Вовкиными тетрадками и хвалил его перед всей школой. Четверть тянулась очень долго, но всё-таки закончилась, и Владимир, затаив дыхание, понёс показывать свой табель Вере Ивановне, которая конечно всё знала, ведь она сама его заполняла. В табеле не было не только троек или четвёрок, в графе оценок были одни сплошные пятёрки, Володя закончил четверть круглым отличником. Подойдя к учительнице; он небрежным жестом протянул ей свой табель, и затаив дыхание сказал: «Вера Ивановна, вы обещали свозить меня в цирк». Наверное, его классная дама была в этот момент не в лучшем настроении. Наверное, Вовка подошёл к ней неудачно, потому, что в ответ на свои слова услышал: «Володя – ты, что для меня учишься, какой ещё цирк?». Мальчик онемел, это было неожиданной и полной катастрофой. Вовке, маленькому жителю маленькой деревни, так хотелось увидеть цирк, который был в городе, но, самое главное, он был потрясён обманом учительницы. Но, Вовка оказался не тем человеком, с которым можно было так вероломно обойтись. Он затеял настоящую войну с Верой Ивановной, всеми своими детскими силами пытаясь восстановить справедливость. Противостояние – «учительница – ученик» было великим, потому что Володя был мальчишкой очень упрямым. Прежде всего, были заброшены все домашние задания, а в классном журнале против его фамилии красовались только двойки и колы, более того, он стал умышленно срывать школьные уроки разными способами. Когда Вера Ивановна начинала за это выгонять его из класса, он намертво хватался за парту, а женщина тащила его волоком до самой классной двери вместе с партой, но парта в дверь не проходила и застревала вместе с мальчишкой. Борьба учительницы с учеником всегда продолжалась минут пять-десять, к всеобщему восторгу всего класса. Несмотря на то, что на Вовкиной стороне была правда, и он был крепышом, силы его иссякали, он оказывался в школьном коридоре. Такие сцены теперь повторялись почти ежедневно. Жалобы учительницы, обращённые к Вовкиной матери, успеха не имели, потому, что мама была в курсе этого дела и стояла на стороне сына. Однажды вечером учительница пришла жаловаться на своего упрямого ученика домой, к его матери. Полина Алексеевна встретила её у калитки, она как раз шла выливать помои за ворота, как это было принято в деревне. Мать долго слушала, какой у неё упрямый и нерадивый сын, иногда слабо возражала, но потом не выдержала тона, и между женщинами началась перепалка. Закончился этот визит Веры Ивановны к Володиной матери смехом на всю деревню. Вовкина мама одна растила четырёх мальчишек, естественно, это воспитало её характер. После продолжительных переругиваний с учительницей женщина окатила её помоями из ведра; всю, с ног до головы. Это было унизительно, и учительница пошла на решающий штурм в попытке победить ученика, она собрала пионерский сбор класса, на котором Вовку осуждали маленькие ораторы, его одноклассники. Предатели! Они все хорошо знали о его борьбе за свои права, но стояли на стороне учительницы. Дело дошло до исключения упрямца из пионеров. Был созван общий пионерский сбор, то есть, вся школа. Вера Ивановна держала длинную речь, после чего поставила перед детьми вопрос об исключении мальчика из пионеров. Весь сбор дружно, как один человек, проголосовал за то, чтобы Владимира Глюка исключить из пионеров. Наверное, он был единственным ребёнком на всю Сибирь, которого выгнали из пионерской организации. В это время к нему и прилипла обидная кличка «Клюка», что частенько служило поводом для жестоких драк.
        Со стороны можно было подумать, что мальчишка всецело поглощён цирковой идеей, и она для него была важнее всего на свете, однако, Володя сам для себя, внутри, там, где человек сам с собой, понимал всю незначительность и мелкость предприятия, которое он хотел осуществить, во что бы то не стало. Клюка прекрасно понимал, что в жизни есть гораздо более важные вещи, чем поездка в цирк. Вокруг него был мир, который менялся и играл всеми цветами радуги. Весной, возвращаясь из школы домой, он бывал переполнен прочитанным на уроке стихотворением: «Зима недаром злится, прошла её пора…». Таявшие вокруг снега и звучавший внутри него стих непостижимым образом соединялись в его маленькой душе вместе, вызывая ощущение огромной радости и необъяснимого восторга. Другое зимнее стихотворение «Мороз-Воевода дозором обходит владенья свои…» вызывало в его сознании торжественную гряду снегов, которые каскадами спускались с заснеженных деревьев, создавая своим падением струящуюся радугу цвета. Это было его маленькое, но уже духовное существование, хотя он не смог бы это объяснить словами. Более того, даже говорить об этом было бы совестно.
       Потом, во взрослой жизни, Владимира зазывали в комсомол, а позже в КПСС, но он упорно игнорировал приглашения вступать во всякие массовые организации. Он навсегда запомнил, как вся начальная школа, включая друзей, единогласно проголосовала против него, хотя все знали причину его вражды с учительницей.

      Подфартило
    
      В Покровке было озеро, и, конечно, оно было средоточием развлечений ребятни. Берег его, проходивший вдоль деревни, был пологим, вода летом здесь всегда была тёплой. Как говорил деревенский народ: «Вода – парное молоко». Озеро целыми днями звенело от детских голосов, да и взрослые частенько окунались в него во время обеденных перерыва. Наступала зима, и озеро снова оказывалось центром мальчишеских забав. Там, где заканчивались деревенские улицы, берега озера были крутыми и легко становились горками. Детвора каталась с этих горок до самой темноты. В свете луны пацаны шли домой, штаны, стоявшие ледяным коробом, только что не звенели жестью. У деревенских ребят было одно предприятие, которое можно было назвать забавой, или развлечением – оно воспринималось, как нечто особенное и серьёзное. Иногда сельские школьники собирались группой человек по пять-шесть и совершали путешествие вокруг озера. Так ими и говорилось: «Пойдём вокруг озера», оно было не больше шести километров по периметру и названия у него не было. Путешествие вдоль его берегов растягивалось на целый день.
      Ведь мальчишкам встречалось множество интересных вещей. Казалось бы, пять километров можно пройти быстро даже подростку, но, как не подойти к темневшей в стороне горке земли, которую выбрасывал из своей норки суслик, а заодно и порассуждать о съедобности этого зверька. Или, как не сделать крюк к красневшему сочной ягодой деревцу боярышника, и не полакомится его мягкими и вязкими плодами? Да мало ли чего может встретиться на пути любопытным мальчишкам. 
      Однажды, по осени, когда Володя уже начал учиться в четвёртом классе, собралась мальчишеская экспедиция из семи человек для похода «вокруг озера». Ввиду того, что оно уже покрылось льдом, было решено идти по льду. Вдоль берегов росли камышовые заросли, они начинались в метрах пяти- шести от кромки берега и простирались полосой, ширина которой была метров двадцать. В некоторых местах, где летом были водопои, полоса камыша прерывалась. На каких-то озёрных участках камыш рос гуще, а на каких-то он был редким; но, можно сказать, что камыш обрамлял всё озеро. В это раз мальчишки почему-то пошли цепью по камышам, их привлекали домики-кочки ондатр, и они надеялись их разорять. Когда деревня уже осталась в стороне, в камышах в метре от Володи забилась дикая утка. Она тщетно пыталась взлететь, но камыши мешали её крыльям. Всё произошло шумно и быстро, Вовка не растерялся, и утка оказалась у него в руках. Подумав секунду другую, мальчишка посадил добычу за пазуху, и поход продолжился. Однако, теперь путешествие не было таким беззаботным, все шли молча и насторожённо вглядывались в камыши. Охота продолжалась, у Вовки за пазухой было уже три утки, когда и Генке Барлетову повезло, он тоже поймал утку. Путешествие подходило к завершению, у Володи за пазухой было уже шесть уток; Генка Барлетов поймал две утки, одну поймал Вовка Антонов и одну поймал Санька Исаев. Самый старший из всей компании, семиклассник Колька Костыль, не поймал ничего, как и двое других мальчишек. Как-то постепенно вся компания замолчала, все стали задумчивыми и хмурыми. Вовка чувствовал, что тягостное молчаливое затишье грозило бурей. И, действительно, предчувствие его не обмануло, первым начал рассуждать Костыль, он запальчиво заявил:
     – Если мы пошли вокруг озера все, значит и уток нужно делить на всех!
     Вовка сразу понял, против кого была произнесена эта тирада, он поймал уток больше всех. Костыль имел в виду именно его с шестью утками за пазухой. Колька был старше на четыре года и считался в этом походе коноводом. Вовка начал горячо возражать:
       – А кто мешал вам ловить, я поймал своих уток потому, что не зевал! Я что, не честно поймал их? Из-под чужих ног я не ловил уток, а только из-под своих. Но его слова никого не убедили и постепенно ватага пацанов начала окружать его, подходили робко, все знали, Вовка может и нос расквасить. Не боялся только рослый Костыль и нагло приступал к мальчугану вплотную с требованием поделить добычу. Делать было нечего, Вовка достал утку, которая была поменьше других, и протянул её Костылю, со словами:
       – Да на тебе, если не мог сам поймать!
      Колька разулыбался и протянул за уточкой обе руки, но взять её не успел, Володя раскрыл ладони, и утка свечой взвилась в небо. При этом Вовка злорадно сказал:
       – Всех выпущу, а вам не дам, самим ловить надо было!
     И немного подумав, добавил:
      – А про то, как ты уток у меня отбирал, я брату Яшке расскажу, вот уж он тебе харю начистит!
      Неизвестно, что возымело действие, или предупреждение о том, что все утки будут выпущены на волю, или то, что Володя пообещал нажаловаться старшему брату, но его оставили в покое. Дома с добычей мальчика встретили, как героя. Время было ещё не очень сытное, и лапшу с утятиной семейство ело два дня.
      Встав взрослым, Владимир иногда вспоминал этот случай из детства и не мог сказать самому себе: а, может, он неправильно поступил, не поделив уток со своими товарищами? Кто его знает, обратись ребята к нему с этим предложением по-хорошему, он бы, наверно, согласился на делёжку. Грубый натиск, вызвал у парнишки обратную реакцию. С другой стороны, если компания идёт по ягоды, или грибы? Никому и в голову не придёт свалить набранное в общую кучу, а потом делить на всех.

       Финские лыжи   

      Мазанка с односкатной кровлей стояла почти на самой окраине Покровки. Каких только домов в селе не было, но, взглянув на эту мазанку, можно было определить, что она из самана. В ней проживали две сестры, старшая Евдокия и младшая Мария, а по-деревенски просто Дуся и Маруся, Грамаковы. Мазанка сестёр была поделена на две крохотные комнатки, в той, которая была чуть больше, проживали тётя Дуся со своим сыном Шуркой и сыном Маруси Юркой.  Сёстры вели общее хозяйство, не деля и детей на «твой и мой». В комнатке поменьше жила тётя Маруся, это была, как бы, её спальня. Сёстры жили очень дружно, но, не смотря на совместное проживание на двадцати пяти квадратных метрах, у них была ещё и своя индивидуальная жизнь. Поделили они своё жилище не от хорошей жизни, Маруся была инвалидом. У неё были больные ноги, и она могла передвигаться только на костылях. Поэтому ей и нужна была отдельная спаленка. В семье, состоявшей из четырёх человек, работницей была только Евдокия, она и тянула её. Возможно, Мария получала какие-то деньги по инвалидности, но, как и сейчас, они были мизерными.
      Однажды Вовка пришёл к ним в гости, навестить своего одноклассника Юрку. Семейство в это время обедало. Хотя гость тоже вырос в большой семье и без отца, обед его поразил. Тётя Дуся поставила на стол большую кастрюлю, исходившую паром, и наложила из неё в большую миску картошку, сваренную целиком, затем она в такую же большую миску налила отвар. Всё застолье состояло из этих двух блюд; каждый брал картофелину, откусывал от неё, а затем ложкой черпал горячую картофельную водичку и прихлёбывал её с шумом. У семейства не было на столе даже хлеба, не говоря уж о постном масле, или какой-то иной приправе. Это было настолько необычно, что Володя даже рассказал маме об этом. На что мама ответила:
      – Вот видишь, сынок, как люди ещё живут; мы тоже раньше так жили, но теперь у нас, слава Богу, уже трое работников и хозяйство есть, а они ещё очень бедные. Их четверо, а работает одна Дуся, откуда взяться достатку?
      
      В это время Вовка учился во втором классе, следовательно, на дворе стоял 1959 год. Уже два года прошло, как в Советском Союзе был запущен искусственный спутник Земли, и пара годиков оставалось до того времени, когда Гагарин полетит в космос.    
      
      Дуся работала в колхозе дояркой, распорядок дня у неё был, как и у всех доярок; на работу нужно было приходить к пяти часам утра, в это время начиналась утренняя дойка, она длилась часа два. Когда коровы были вручную подоены, следовала раздача кормов животным, их чистка и водопой. После этого с десяти часов и до часу дня в работе был перерыв. Все доярки, кроме одной дежурной, шли домой, нужно было успеть пообедать, если удастся, то и часик вздремнуть. С часу дня начиналась обеденная дойка, и опять раздача кормов коровам, чистка навоза из стойла, и так до четырёх часов. И снова можно было пойти домой на пару часиков и заняться своими делами, до шести часов. Потом снова нужно было идти на ферму, в шесть часов начиналась вечерняя дойка, а после неё опять следовало обиходить коров до десяти часов вечера. У каждой доярки была группа из шестнадцати коров, их доили и кормили вручную. Работа у доярок была очень тяжёлой, а ведь у многих из них были дети, которых нужно было успевать кормить и одевать. Да-да, и одевать, ведь в послевоенное время всю одежду детям шили вручную, швейные машинки были ещё большой редкостью; обычная игла и напёрсток никогда далеко не убирались.
      Нужно сказать, что дети старались помочь своим мамкам на ферме. По утрам дети спали, потом шли в школу, затем делались уроки – и, бегом на вечернюю дойку. После шести часов вечера ферма звенела детскими голосами – ребятишки счищали навоз из-под коров, носили и раздавали по кормушкам сено, силос и жмых с комбикормом. Группа коров Вовкиной мамы располагалась на самом конце коровника, а напротив её стояла группа коров тёти Дуси. Естественным образом получалось, что Вовка, помогая своей маме, вольно или невольно пересекался при уходе за коровами с детьми тёти Дуси – Санькой и Юрой. Вовка и Юра учились во втором классе и сидели в школе за одной партой, встречаясь на ферме, они нет-нет, да и затевали игры, но они всегда пресекались Сашкой, ведь он учился уже в четвёртом классе и пользовался своим старшинством без всякого стеснения. Вовка долго и терпеливо сносил Сашкины притеснения, но однажды не выдержал и ударил его по носу кулаком, да так, что кровь пошла у него. Попало тогда Вовке от мамы изрядно, но в дальнейшем Сашка вёл себя более осмотрительно.  Через пару дней мальчишки про ссору забыли, и жизнь у них снова потекла по привычному руслу.
       В деревне было много детей, которые росли без отца. Как раз такой безотцовщиной были Шура и Юра Грамаковы. Но однажды деревню облетела новость: к Шурке приехал его родной отец, да не просто какой-нибудь мужик простой, а финн! Вся деревня была ошарашена. Для деревенских кумушек это было большое событие, они собирались у магазина и обсуждали новость на все лады. Старожилы припомнили, что когда-то, ещё в сорок седьмом году, в деревню на спецпоселение определили пленного финна. Жил он скромно и тихо, прилежно работал в колхозе, был очень молчаливым. Женщины охали да ахали: «Вот и тихоня, а Дуську-то обрюхатил, а мы тогда гадали, кто да, как?». Дусе в те поры было уже за тридцать, женихов не находилось, и она махнула на себя рукой. Они жили с сестрой тихо да мирно в своей мазанке, но жизнь всё же взяла своё. Вероятно, тогда женщины и поделили свою мазанку на две половинки. Дуся забеременела и начала паниковать – родить от иностранца, да ещё и пленного, по тем временам было очень опасно. За такую любовь можно было запросто загреметь в тюрьму. Дуся помалкивала и наведывалась по ночам к бабке Федоре, она была известна в деревне, как повитуха и чёрных дел мастерица. Ничего не помогло Дусе, видимо в глубине души она хотела этого ребёнка, – и Бог ей помог. В сорок восьмом году у Дуси родился сынок. Пока она была беременной, помалкивала, а родилось дитя, и подавно замолчала. Бабы деревенские долго поглядывали на своих мужиков подозрительно. А вдруг, чем чёрт не шутит? Когда Дуся дохаживала с животом последние дни, финна отослали на родину. Не увидел он ребёнка своего. И вот, на тебе, приехал родной отец к Шурику! Чего это ему стоило в те времена, один Бог ведает, но продрался как-то через железный занавес! Пожил он у сестёр месяц. На это время мама запретила Вовке ходить к Грамаковым, – мол, не надо людей стеснять. Финн уехал, на память о нём у Шурки остались сделанные им осиновые лыжи, да такие, что их нельзя было отличить от тех, что продавались в спортивных магазинах. Целый месяц мальчик ходил по деревне героем. А про Юрку никто в деревне и не гадал, все деревенские знала, что его отцом был колхозный тракторист Иван Чупраков.
     Ну и коль этот рассказ начинался с того, что женщины жили в саманной мазанке, нужно пояснить читателям, что же это за диковинка такая. Саман в деревне был самый распространённый строительный материал, который изготавливался очень просто; по своей сути, саман – это большие кирпичи, сделанные из глины вперемешку с соломой. Размером каждое изделие было сорок сантиметров в длину и двадцать сантиметров в высоту и ширину. Даже место было особое за деревней, на крутом и глинистом берегу озера, для их производства.
      Начиналось с того, что хозяин, задумавший строить себе дом, объявлял родственникам и друзьям о «помочи». В день, назначенный хозяином, все люди пожелавшие участвовать в «помочи», собирались на месте, где обычно делали саманы. Первым делом выкапывалась круглая яма диаметром метров пять. Верхний слой чернозёма снимался и выбрасывался, а в яме оставалась жирная красная глина. Её вскапывали, примерно на полный штык лопаты, потом брали из озера воду и обильно заливали ею глину. Потом на эту глину загонялась лошадь с мальчишкой на спине, к ней цугом была привязана вторая лошадь. Задача мальчика состояла в том, чтобы кони равномерно размешивали глину с водой, превращая её в однородную массу. На лошадь специально сажали небольшого мальчика, иначе ей было бы топтать вязкую глину очень тяжело. Когда глина была уже хорошо растоптана, в неё постепенно бросали заранее заготовленную солому. Лошади ходили и ходили по кругу ямы, пока не получалась нужная масса. Затем бралось три деревянных формы для изготовления трёх саманов сразу, по своим краям они имели круглые рукояти. В каждую форму накладывали вилами глиняную массу и хорошенько её уминали. После этого форму поднимали и на земле оставались лежать три готовых самана. На расстоянии полметра опять клалась эта же форма и снова забивалась массой. Вначале её брали для заполнения форм непосредственно из замеса, по мере удаления от ямы подносили носилками. Процесс повторялся, а так как формы было три, то и саманы лежали на земле тремя дорожками. Количество саманов зависело от размера будущего дома. Работа заканчивалась, весь саман оставался на земле для просушки на неделю, а «помочь» приглашалась на обед к хозяевам. Работники были нанимателю близкими людьми, им ставили на стол водку, а чаще, самогон. На закуски хозяева не скупились, хотя особого достатка у людей не было. О плате же работникам деньгами даже разговора никогда не велось.
      Когда саман высыхал и становился строительным материалом, хозяин снова созывал «помочь», и за один день всем миром ставили стены и возводили кровлю. Отделочными работами, обмазыванием стен и кровли глиной хозяева уже занимались сами. Так, сообща, люди себе дома и ставили – быстро и дёшево. Саман породила сама широкая степь, которая тянется от самой Монголии до Украины. Когда-то в древности всё это пространство покрывали войлочные юрты и кибитки, в которых жили скотоводы. В степи нет леса, поэтому степняки и придумали строить дома из глиняных кирпичей, армированных травой или соломой. Юрты до наших дней ещё можно встретить в степи, но сегодня это больше экзотика, чем нужда. А вот аулы казахов и татар, полностью застроенные домами из самана, не редкость.
      Прошло много времени, второклассник Вовка вырос в солидного человека, Владимира Ивановича, но, вспоминая семью своего однокашника Юрки Грамакова, он всегда про себя удивлялся: почему эти две женщины, Евдокия и Мария, не смотря на свою крайнюю бедность, были самыми добрыми людьми в деревне. Они были очень приветливы и доброжелательны ко всем, а глаза их светились добротой и радостью.

       Странный мальчик

       Иногда, когда Вовка играл со сверстниками или занимался другими своими делами, у него проявлялась странная особенность. Всё происходившее с ним он мог наблюдать, как бы зависнув над текущими событиями. Это его никак не напрягало, происходившее созерцалось внутренним взором. Такое бывало не всегда, но, если случалось, мальчик становился несколько заторможенным. Его второе «я» наблюдало за происходящим, не давая ему никаких оценок. Это было естественным для него и не подлежащим контролю. Происходило как бы раздвоение сознания: один мальчик шалил и играл, а второй за всем этим наблюдал. Только став взрослым, он понял, что этой способностью обладал далеко не каждый человек.
      С ним происходила и ещё одна странная вещь. Когда его укладывали спать, он очень плохо засыпал. В сознании возникали фантастические картины. Вовка видел космические объекты, летевшие в тёмном пространстве, в чернильной пустоте зависали диковинные, непонятные сооружения и конструкции. Удивительно, но он каким-то образом осознавал, что это именно космические объекты, хотя не знал их названия. Картинки всегда были очень яркими, красочными и светились огнями. Всё это происходило тогда, когда большинство населения нашей страны о космосе мало что знало, тем более о космосе не знал он, шестилетний мальчишка.
      Космос деревенским людям открыло радио. Володе исполнилось семь лет, когда был запущен первый искусственный спутник земли. Народ выходил на улицу по вечерам, чтобы увидеть его двигавшуюся звёздочку, а радио вещало, какие мы молодцы и как сильно обогнали Америку. Старшие школьники чувствовали себя героями, они рассказывали, что такое космос, почему спутник летает и не падает. Можно сказать, что страна открыла для себя космическое пространство. Тем более удивительными были Вовкины видения, он созерцал то, чего и сейчас, спустя более полувека, люди в освоении космоса не достигли. Что-то похожее можно увидеть в хороших фантастических фильмах о будущем. Мальчик наблюдал в своём детском воображении или сознании вещи, куда более грандиозные. Иногда ему мерещились картины и другого плана. Он видел природу, совершенно дикую, без всяких следов человеческой деятельности. Голубая дымка окутывала, насколько мог охватить глаз, огромное земное пространство, а сквозь дымку просвечивали простиравшиеся до горизонта леса. Подобно благородному малахиту, их тёмная зелень чередовались со светлыми прожилками рек и пойменной растительности. Ослепительно блестели большие и малые чаши озёр. Облака тянулись белыми грядами, уходя вдаль бесконечной отарой. Кое-где эти облачные барашки были прошиты золотистыми гребешками солнечных бликов. Там, где горизонт сливал воедино небесную голубизну и земную зелень, просвечивала пронзительная синева океана с береговыми залысинами-зеркалами морей. На земле цвёл и благоухал истинный рай, растительность была пышной и изобильной; деревья – огромными, а травы – густыми и высокими. В свои видения мальчик не вникал, просматривал их и только, как будто в его голове был некий кинопроектор, демонстрировавший фильмы только для него. Видения были ему очень интересны, как бывает интересным ребёнку всё новое и необычное, казалось ему естественными и органичными. Володе и в голову не приходило, что может быть иначе. Он считал, что подобные образы возникают у всех. Спустя годы он осознал, что сумрачными и невзрачными виделись ему картины далёкого прошлого, а яркими, сияющими светом и красками – картинки будущего. У мальчика в голове была машина времени, выражаясь современным языком.
      Часто он, как мог, пытался рассказывать о своих видениях взрослым. Наверное, эти рассказы были очень странными, на Вову смотрели с недоумением, не понимая, о чём он говорит. Старший брат Лёнька считался в деревне очень грамотным и умным, он ходил уже в седьмой класс школы. К нему малыш чаще других обращался со своими детскими вопросами и, видимо, очень надоедал, когда приставал к нему с рассказами о живых картинках. Лёнька смотрел удивлённо и никак не мог брата понять, но это только возбуждало его красноречие, и он с ещё большим жаром пытался объясниться. Это длилось до тех пор, пока однажды он не услышал от Лёньки: «Вовка, ты ненормальный?». Мальчишка знал, что за словом «ненормальный» очень скоро последует слово «чокнутый», а это уже серьёзно. Пылу у парнишки поубавилось, он перестал сообщать о своих грёзах, но видеть их продолжал. Нужно отметить особо, в те времена цветное кино было ещё очень большой редкостью, а видения Вовки были цветными всегда. Позже, узнав, что сны у людей бывают в большинстве своём серыми и чёрно-белыми, он был очень сильно удивлён.
      Это была не единственная Вовкина особенность; если его грёзы носили всегда абстрактный характер, то фантазии можно было отнести в разряд вещей вполне земных и даже бытовых. Человеческие фантазии можно разделить на два типа; в первом случае люди фантазируют на тему вполне реальную: «А если мне начальство, вдруг увеличит зарплату в два раза, вот будет лафа». Затем человек начинает фантазировать на тему этой «лафы», ему кажется, что наступит у него райская жизнь, он купит и то, и то. Однако фантазёр не понимает, что с увеличением количества покупок у него мало что в жизни изменится. Очень скоро наступит момент, когда и этого ему будет мало. Здесь бы ему и вспомнить древнего мудреца Сократа, который изрёк истину «Не увеличивайте свои потребности, а уменьшайте и контролируйте свои желания».
         Бывают у людей фантазии и несбыточные, но тоже вполне материальные: «А вот я буду вскапывать свой огород и случайно найду большой клад», или ещё проще: «А вот я пойду в городской сквер, а там, на скамейке пьяный толстосум забудет портфель с миллионом денег». Человек знает твёрдо, что этого никогда не случится, а если случится, то шансов у него будет один на миллион. Подумать о моральной стороне дела фантазёру даже в голову не приходит. Ведь у толстого портфеля есть хозяин, и его следовало бы вернуть владельцу, так же, как и клад на огороде принадлежит государству, и кладоискателю причитается только его часть. Но не такие фантазии были у Вовки – они чаще всего сбывались, какие-то сразу, а какие-то претворялись в жизнь спустя много времени; да и фантазировал мальчик не на материальные темы. Его фантазии были далеки от его самого. Например, очень часто Вовка представлял, что в их деревне вдруг найдут ископаемые –  уголь, нефть, даже золото с серебром. Дальше мальчик представлял, как в этом случае изменится к лучшему деревенская жизнь; наверное, наедет много народу в их Покровку. Проходило не очень много времени, и действительно – на дальних колхозных лугах геологи открывали месторождение редкого минерала. Начинались разработки месторождения, но на деревенскую жизнь это оказывало мало влияния.
      Казалось бы, в десятилетнем возрасте мальчишки всё своё свободное время готовы проводить в компаниях таких же сорванцов, как и они сами. Вовка конечно, тоже любил поиграть в войну или прятки, но ему и одному было не скучно. Мальчик мог часами бродить по окрестностям Покровки; с южной стороны их деревни местность была степная с редкими холмами, иногда переходившими один в другой. Мальчик бродил по степи, подходил к холму, и ему казалось, что стоит только ему взойти на него, как его глазам откроется что-то совершенно новое и необычное.  Он поднимался, но с холма был виден другой холм, и опять ему казалось, что уж за тем-то холмом он точно увидит нечто замечательное. Разочарований не наступало; по большому счёту, он знал, что ничего особенного он не увидит, но его воображение звало его вперед. Однажды, когда он отошёл от деревни километра на полтора, ему встретился хоть и пологий, но особенно высокий холм, его любопытство было вознаграждено. С его высоты Вовка увидел, как вдалеке паслось стадо колхозных коров, они были маленькими, как муравьи. На расстоянии от этого стада паслась отара овец, а ещё чуть дальше кормился табун лошадей. Дальше он увидел большую, одиноко стоявшую среди степи кудрявую берёзу. Володя к ней направился. Оглянувшись же, он увидел свою деревню, все деревенские улицы слились в узенькую полоску. Так далеко Володя ещё не заходил. Он решил, что нужно уже возвращаться домой, но любопытство победило. Когда до берёзы осталось шагов пятьдесят, он понял, что она росла на краю глубокой ямы и подумал: «Откуда в степи могла образоваться яма, да ещё глубокая?». Вовка медленными шагами подошёл к самому краю углубления и заглянул в него. И отпрянул от края сразу же, едва успев увидеть то, что было на дне. Это был скотомогильник, на дне его лежало несколько трупов животных. В деревню он пришёл быстро, и только дома смог несколько успокоиться. День клонился к своему завершению, в летнюю ясную погоду деревенские вечера бывают какими-то особенно томными. Так и кажется, что окружающая природа устала от дневного зноя и томится в ожидании покоя. Это состояние довершало медленно идущие деревенское стадо, коровы шли одна за другой и меланхолично жевали свою жвачку. Солнце тихонько пряталось за горизонт, летняя жара спадала, наступавший вечер обещал росную и прохладную ночь.
        Дома Вовка ни словом не обмолвился о своей страшной находке, за такое дальнее путешествие ему могло запросто влететь от мамы. Спать после пережитого волнения мальчик лёг рано, и, хотя засыпал всегда плохо, на этот раз он как провалился в глубокий сон. Видимо его организм знал, как бороться с перенапряжением. В эту ночь Вовке приснился кошмар – он видел огромную яму с крутыми и высокими обрывистыми краями, какие-то обнажённые первобытные люди, с горящими факелами в руках гнали прямо на обрыв их колхозный табун лошадей. Плотной массой, с громким топотом животные неслись лавиной прямо на обрыв и падали, падали в яму, ломая ноги и хребты. Вовка проснулся весь в поту от своего кошмарного видения, но через пару минут заснул безмятежным и сладким сном. Утром, когда он окончательно проснулся, яма, которую он видел вчера, не казалась ему ни страшной, ни таинственной. Однако и забыть её совсем мальчишка не мог, она начала будить его фантазию.
         Каким-то образом она слилась в его сознании с волками. Про волков в деревне говорили часто, ещё свежи были воспоминания о том, как во время войны волки заходили по ночам в деревню и снимали с цепи собак. Волка не так-то просто взять, это могут делать только опытные охотники-волчатники, а в те лихие годы они были все на фронте. После войны за убитого волка даже хорошая денежная премия выдавалась государством, но дело с истреблением этих хищников подвигалось всё же медленно. То в одном селении, то в другом происходили их нападения на животных.
         Вовка дня два размышлял на тему того, где бы волки могли жить в их местности, и всё больше и больше склонялся к тому, что в скотомогильнике. Это место было укромным и там было полно пищи.
         Прошла всего неделя после экскурсии к одинокой берёзе, и мальчик уже был в полной уверенности, что волки не только жили в яме, но он их отчётливо видел. Переубедить его в этом не смог бы никто, он искренне и твёрдо верил в то, что нафантазировал.
         Вовка, не смотря на свой малый возраст, умел говорить красочно и очень убедительно. Средний брат Яша был ярым охотником, у него было одноствольное ружьё шестнадцатого калибра и всевозможные охотничьи припасы. Ему-то мальчишка и рассказал «в цветах и красках» о том, что он видел волков у ямы под берёзой. Брат долго не верил Володе, зная его любовь к сочинительству, но и соблазн был большой. Добыть волка, и получить за это премию, было мечтой каждого уважающего себя охотника, тем более это было лестно семнадцатилетнему Яше. На следующий день было воскресенье, и уже с утра у них дома собрались его друзья –  Ёська Галузин и Валерка Смирнов. Ребята были с ружьями, а на их поясах красовались патронташи, полностью забитые патронами. Вид у парней был очень серьёзный и бравый – шутка ли, ведь они собирались устроить охоту на волков. А волк, как известно всем, зверь опасный, даже на человека может, раненный, броситься. Парни долго рассуждали о стратегии охоты, тактику тоже не забыли и, наконец-то, выехали в путь на своих велосипедах. Вовка нисколько не сомневался, что его брат с друзьями вернутся с добычей. Часа через два парни вернулись, вид у них был обескураженный, и Володя сочувственно спросил: «Что, опять упустили добычу»? Почему он вставил в свой вопрос слово «опять», он и сам не знал. Посмеялась тогда деревня над горе-охотниками да и забыла, лишь иногда какой-нибудь деревенский зубоскал величал Якова Волчатником.    
       На самом крутом берегу Покровского озера стоял добротный дом Кулекиных, по их фамилии и весь этот берег называли кулекинским. Зимой он служил горкой для всей деревенской детворы. У Кулекиных была большая и благополучная семья, они жили в достатке, да по-другому быть не могло. У них было пятеро детей, четверо парней и только одна девочка. Два старших сына были, что называется, на выданье, и уже несколько лет работали в колхозе. Двое других сыновей были подростками, но старательно помогали старшим на домашних работах, при заготовке дров, на сенокосе, да и, вообще, всегда были на подхвате в любом домашнем деле. Мать, Арина Кулекина в колхозе не работала, у неё по домашнему хозяйству было дел по горло, да и пять детей ростить не шутка.
      Сам глава дома, дядя Алёша был дюжий мужик, под два метра ростом и   необыкновенной силы. Все деревенские знали, когда случались кулачные бои, то от его кулака, похожего на кочан капусты, противники падали, как снопы подкошенные. На спор он мог свалить кулаком быка-двухлетка, или пронести на себе десять шагов взрослую лошадь. Свой род Кулекины вели от тех старинных казаков, которые когда-то охраняли Покровку от набегов степной вольницы. В память о тех временах у них дома хранилась шашка с серебряным темляком, а в праздники дядя Алёша надевал на голову казачью шапку-кубанку. Она была чёрного каракуля, с бархатным  верхом и золотым галуном крест-н;крест по красному полю. Дядя Алёша работал в колхозе чабаном, в этой работе ему помогали младшие дети, Колька и Кеша. По большому счёту, пасти колхозную отару овец было у него как бы побочным занятием, на самом деле он был пимокатом, известным далеко за пределами Покровки. Он катал такие валенки, с которыми не могла сравниться ни одна зимняя обувь, они были теплее собачьих унтов. За его чёсанки ручной работы люди платили хорошие деньги. На своём домашнем производстве чёсанок-валенок дядя Алёша за год зарабатывал денег раз в пять больше, чем за тот же год мог заработать на чабанстве. Пасти летом отару приходилось подросткам самостоятельно, занимались они этой работой охотно и без всякого принуждения. С младшим из двух пастухов Кешкой Володя учился в одном классе, это было основой их товарищества.
      В один из погожих деньков Вовка снова отправился в путешествие по окрестностям Покровки и снова оказался на знакомой возвышенности у одинокой берёзы. В этот раз у подножия холма паслась отара овец, её пастухами были Кеша Кулекин и его старший брат Николай. Володя спустился к Кеше, но особо ему было разговаривать некогда. Работа есть работа, ребята придумали простой способ, как пасти эту большую отару. Зная то, что овцы очень неохотно ходят против ветра, а также в гору, они стали их направлять меж двух холмов. Николай становился на одном конце распадка и ждал, а Кеша направлял к нему отару и наблюдал. Распадок был протяженностью чуть больше километра. Пощипывая травку и медленно передвигаясь, овцы проходили это расстояние за полтора часа. Когда отара доходила до Николая, он её разворачивал, и она по тому же пути, по которому пришла, возвращалась до ожидавшего её Кеши. За день отара подъедала всю траву между склонов – на другой день ушлые чабаны находили новый склон, и всё повторялось. Кеша только направил отару в Колину сторону, когда к нему подошёл Володя. Овцы отошли уже метров на двести от своего пастушка, всё было спокойно и мальчишки весело болтали, поглядывая в сторону овец, и сразу оба увидели, как с холма, на котором недавно находился Вовка, в сторону отары метнулись две серые собаки. Сначала ребята ничего не поняли, но по тому, как к отаре бежал Николай, размахивая палкой, они сообразили, что это совсем не собаки, а самые настоящие волки. Николай бежал с палкой и громко кричал: «Волки, волки! Помогите!». Казалось, в чистом поле ребятам никто и не поможет, но от табуна лошадей скакал верховой, и от стада коров тоже неслись два всадника. Оружия у них не было видно, но пастуший кнут – это тоже оружие серьёзное в умелых руках. А волки делали своё дело. Овцы стадные животные и, в отличие от коров или лошадей, они не могут разбегаться поодиночке, а тем более врассыпную. Пока люди не подоспели, отара крутилась вокруг своего центра, как живой водоворот, а два волка орудовали по его краям. Один волк нагонял овцу, одним ударом клыка вспарывал ей живот и бежал к следующей овце, и всё повторялось. Второй волк проделывал с овцами то же самое, удар клыком – и кишки на земле. Пяти минут не прошло, как к отаре прискакали всадники, но волки уже убежали. Когда люди были к отаре уже близко, оба волка лёгким движением голов взвалили себе на спины по овце, и только их и видели. Несмотря на ношу, они бежали намётом, очень легко и быстро по крутому склону. Пока всадники доскакали до вершины холма, волков уже и след простыл. Сорок пять окровавленных баранов лежало на земле, да ещё две овцы волки унесли на себе. Теперь Вовка точно знал: волки убивают свою жертву не для того, чтобы насытиться, они убивают столько, сколько смогут убить. Убийство ради убийства, вот она, волчья ипостась.
      После нападения волков на отару народ снова попрекал Володиного брата Яшку: «Эх вы, охотнички! А ведь пацан-то давно вас предупреждал о волках, а вы их найти не смогли».
      Ну, не странный ли мальчик был этот Вовка.

         Сказки старой Вороны
      
          Разговор с чёрной вороной.

       Часто гулял я вдоль сосновой рощи, хожу себе тихонько вдоль леса, да на природу любуюсь, облака в небе да травки на земле разглядываю. Когда гуляешь неспешно, многое увидеть можно. Облака в небе составляют целые картины, а травки и лес с ветром разговаривают, только слушать и видеть нужно уметь. Часто проходил я по опушке леса. Весёлая была эта опушка, она действительно казалась пушистой от мелкого кустарника по краям, да мягкой травы-муравы. Эта полянка на краю леса, как бы его опушала, потому и называлась опушкой. В самой серединке этой опушки, стояла большая высохшая лиственница, и каждый раз на макушке этой лиственницы я видел сидящую на суку ворону. Ворона иногда, что-то кричала и махала крыльями, как будто вела какой-то разговор сама с собой. Вначале, я только смотрел на ворону и не придавал значения её крикам и гомону, но постепенно стал прислушиваться. Чем больше я слушал эту ворону, тем больше я её понимал, не зря ворон в народе называют вещуньями. В старину, слово вещать понималось, как что-то говорить, да не просто говорить, а говорить вещи умные да разумные. Видно люди раньше внимательнее были к природе и понимали, что вороны птицы не простые, а умеют разговаривать. И действительно, когда вороны живут в одном доме с людьми, они говорят лучше всяких попугаев, а слов знают намного больше, чем самые говорливые из них. Вот и сегодня – слушал, я слушал ворону, да и одолело меня любопытство, не выдержал я и заговорил с ней.
      – Привет, чёрная, чего это ты сама с собой бормочешь? Поговори лучше со мной.
      Это я сказал в шутку, но ворона скосила на меня чёрный глаз-бусинку агатовую, покрутила головой, как бы приглядываясь, нет ли людей вокруг, или других ворон и заговорила со мной скрипучим голосом:
      – Карр-кар, а чего с тобой говорить мил человек, ты меня чёрной назвал, а я не чёрная, я вороная – потому люди и прозвали меня ворона. Ударение в моём прозвании раньше на последнем слоге ставили. Чёрных лошадей, люди называют вороными, а нас чёрными, хотя мы вороными были намного раньше лошадей. Коней-то люди уже по нам, воронам стали так называть – «вороной», изначально значило, что конь цвета вороны. Не ценят нас люди, считают глупыми птицами, а у нас разум, как у человека, только маленького. Увидят люди стаю ворон на дереве, да и думают, что мы просто так собрались, от нечего делать. А мы не зря вместе собираемся, да стаями живём – мы вместе нашу жизнь обсуждаем и думу думаем. Сам смекни, добрый человек, легко ли нам воронам зимой прожить, когда каждое зёрнышко и каждая травинка глубоким снегом укрыта. Здесь разум нужен. Воробьи, да голуби рядом с людьми живут, да со скотом домашним; где погреются около коровок и лошадок, а где и зёрнышки им от них перепадают из сена. О певчих птичках люди тоже зимой заботятся, кормушки с крошками да семечками подвешивают. Много ли малой пташке надо, десяток семечек склевала и сыта бывает. А мы, вороны, птицы солидные, нам корма больше нужно – вот и очищаем мы всякие свалки мусорные. Люди ведь не все бережливые да чистоплотные, часто и хорошие продукты вываливают в мусор, а мы всё подчищаем – за неряхами, отходы подбираем. Можно сказать, что мы санитары окраин; где свалка мусорная, там и мы. Если бы не мы, знаешь сколько бы крыс да мышей развелось – целые тучи ползучие, они ведь тоже мусором питаются. А где мыши и крысы, там и клещи ужасные, они ведь, эти клещи на крысах и мышах живут, а уж потом на травки и стебельки перебираются. Ну, а с травок да стебельков уже на людей цепляются – укусит такой клещ человека и пропало. Заболеет тогда человек страшной болезнью, даже помереть может. Мусор нельзя бросать, а люди беспечные, часто его бросают, где ни-попадя. Вот ты мил человек думаешь, что мы на дереве, как попало сидим – нетушки, мы сидим по старшинству. На самой верхней ветке наш генерал сидит, он самый старый да умный, а пониже тоже начальники, но поменьше генерала. А совсем внизу, сидят молодняки-солдатики – им, что старшие скажут, то они и делают. У нас, как в армии, что командир приказал, то подчинённый и делать должен. Так-то добрый молодец – а теперь иди своей дорогой, совсем я с тобой заболталась. Сейчас на мою полянку детишки соберутся, сказку будут слушать, а вот и они – пострелятки-без оглядки.
      Пошёл я себе восвояси, да по дороге стал обдумывать, то, что мне ворона наговорила. Птица она действительно была внимательная, да сметливая. Как-нибудь, надо будет её ещё навестить, да не забыть кусочек сыра ей на гостинец взять. Пусть эта птица, хотя бы ненадолго забудет, что ей каждый день о пропитании нужно заботиться. 

      Ворона, лисица и сыр.

      Осень в этом году наступила, как-то сразу и неотвратимо. Ещё вчера лес и травка были зелёными, а ночью ударили сильные заморозки, и наутро всё изменилось. Лесное убранство приобрело тёплые тона – деревья пожелтели, а черёмухи и осины стояли в красном и бордовом покрывале из прозрачных листьев. Лес, как будто ожил из-за кружащихся на его ближних и дальних полянах сухих листьев. Это был, как будто жёлтый снегопад из листьев, где каждый листочек исполнял свой неповторимый, в своей плавности, тур вальса. Я всё лето жил на даче, которая находилась у самой кромки большого леса. Сегодня я вышел на крыльцо своего домика и меня, как будто запеленала в себя плавная кисея кружащихся в безветрие листьев. Большая лиственница, которая росла в палисаднике нашего дома, стояла обнажённой, а её мягкие листья-иголочки расстилались по нашему двору и улице, пушистым, ярко-жёлтым полем. По голым веточкам её, туда и сюда сновали две шустрые синички,  они тенькали весело и звонко. Ещё вчера их не было, а сегодня утром вот они, будьте любезны – тенькают; знать зима уже не за горами. Я спустился с крыльца нашего домика и ступил ногами на этот, золотой лиственничный ковёр, который мягко, словно поролоновая губка проминался под моими ногами. Я шёл по лиственничному покрову и ощущал свежие запахи наступившей осени. Остро пахло сосновой хвоёй, и хотя листья слетели с деревьев ещё совсем недавно, но уже пахли прелым лесом. Грибная пора прошла, но запах грибов всё ещё чувствовался в воздухе. Благодать, да и только. Я открыл калитку и медленно пошёл по лесной дороге в сторону «вороньего дерева» – так я для себя стал называть сухую лиственницу, на которой в прошлый раз видел старушку-ворону. В кармане у меня лежал припасённый кусочек сыра – гостинец для вороны.
Прошло уж дней пять, как я с вороной разговаривал, и вот снова захотелось мне эту вещую птицу спроведывать. Когда я пришёл на полянку, то сразу увидел мою знакомую ворону, сидящую на своём излюбленном суку. Потому, как эта птица насмешливо смотрела на меня, своими глазами-бусинками я понял, что заметила она меня давно, может быть сразу, как только я вышел из нашего дачного посёлка. Я достал из кармана свой гостинец и протянул его вороне, со словами:
 – Угощайся голубушка, я тебе принёс кусочек сыру.
Ворона перестала меня разглядывать и молвила скрипучим голосом:
 – Что, мил человек, басню дедушки Крылова вспомнил? Как вороне где-то Бог послал кусочек сыру, а лиса его у вороны слямзила, а проще сказать уворовала?
Помолчав немного, она продолжила:
 – Эхе-хе, кар-кар-кар! Да, никогда такого не было! Ты хотя бы один раз видел голубчик, что бы ворона сидела на суку и держала, что ни будь во рту? Зачем держать во рту то, что можно сразу скушать, без всяких задержек.
Я признался вороне, что ничего подобного никогда не видел, а про сыр действительно узнал из басни Крылова. Ворона на это посмеялась, правда смех её больше был похож на скрип не смазанной двери – «кирь-кирь-кирь». А потом сказала:
 – Вот видишь, мил человек, какое нехорошее дело приключилось от этой басни?
 Ворона Карловна снова помолчала и продолжила:
 – Ты хоть знаешь, что после того, как народ прочитал эту басню, в которой я будто «каркнула во всё воронье горло», люди стали говорить слова – «проворонила», или того хуже – «прозевала»? Я подумал – «А действительно; так говорят о человеке, который что-то хорошее пропустил мимо ушей, не услышал, или просто задумался о чём-то, раскрыв рот».
Мало-помалу на опушке вокруг старой лиственницы собрались ребятишки из соседнего села, они чинно сидели и слушали ворону, а она продолжала вещать:
  – Расскажу я вам ребятушки сегодня правду, как было на самом деле, а не то, что придумал дедушка Крылов в своей басне. А случай такой был когда-то, лет 200 назад, я тогда была и вправду красивая да голосистая. Бог послал мне тогда кусочек сыру и только я его склевала, как на ту беду лиса мимо бежала. Учуяла плутовка сырный дух, да и давай ко мне ластится, а того не понимает рыжая, что сыр то уже тю-тю; только дух и остался от того сыра. Покрутила хвостом своим рыжим лисица и туда, и сюда, а меня  смех разбирает. Посмотрела я на её выкрутасы, а потом решила поучить лисоньку уму разуму. Взлетела я на самый верхний сук своей лиственницы, огляделась кругом, да и говорю лисице:
 – Ой, высоко сижу далеко гляжу, а около деревни Петухово куриц гуляет видимо невидимо!
Только плутовка услышала про куриц, сразу засобиралась и говорит:
 – Некогда мне с тобой, ворона болтать, дела меня ждут большие, да важные. 
 – Вот послушайте ребятушки-пострелятушки дальше, до чего могут довести нормальную животинку хитрость, да жадность.
 – Метнулась, Лиса Патрикеевна сквозь кусты в сторону деревни, только хвост иногда её рыжий мелькал вдалеке время от времени. Добежала до деревни и давай к курицам подкрадываться, а того не видит, что рядом с курицами спал под кустом пёс-барбос хозяйский. А у собак известно, какой сон – один глаз спит, а другой сторожит. Только лиса выпрыгнула из кустов, с тем, что бы курочку поймать, а петушок-то хозяин куриный, как закричит – «Кукареку – я начеку! Шпорами засеку, клювом заклюю!». Здесь и Барбос со всех ног накинулся на лису – только клыки белые сверкают. Лиса взвизгнула и кинулась бежать в кусты, да поздно; уже почти половина хвоста у Барбоски в пасти осталось, а уши петушок до крови ей расклевал. Бежит лисица, и причитает – «Ой хвостик мой драный, ой ушки мои расклёванные; да, как же я без хвоста зимой жить буду, как согреваться буду».
 – Вот такое дело случилось с лисой давным-давно ребятушки. А хвост у лисицы со временем отрос, только кончик его остался белым, а уши расклёванные петухом, наоборот стали чёрными. С тех давних пор, у всех лис стал расти хвосты с белым концом, а уши наоборот растут чёрными.

      Ангара и Енисей – старинная легенда

      Ну вот, Ребятушки-ушатушки, снова вы на полянке собрались, опять будете просить меня рассказать вам сказочку. Что ж, здравствуйте, здравствуйте – ваше дело ребячье, когда же вам и послушать сказки, если не сейчас. Вырастете, учиться пойдёте, а потом работать станете, не до сказок будет. Но сегодня я расскажу вам не свою сказку, а сказку своей бабушки; хотя и моя бабушка слышала эту сказку от своей бабушки и та от своей – в общем, очень давно это было если брать в расчёт то, что мы, вороны по 300 лет живём. Лес в те стародавние времена был дремучий, Байкал кипучий, а ветры так посвистом и свистели. Дичи в тайге много было, а грибов и ягод было столько, что хоть граблями греби – сказывала моя бабушка, да я и сама ещё помню такие времена. Людей совсем мало в старину было на берегах Байкала, а хоть и мало их было, да дружно жили, друг за дружку держались-выручались.
      Байкал тоже был не такой, как сейчас. Вода в нём была такая чистая, да синяя с небом различить нельзя было. Уток, лебедей и чаек по Байкалу столько плавало, что вода кипела от гомона птичьего. Очень бережливый был Байкал-батюшка, даже камешки прибрежные облизывал волнами. Много в Байкал впадало рек и ручьёв – больше полутысячи, и все, как роса прозрачные. Только одна речка вытекала из Байкала и то не вся, а только синюю косу одну выпускала она на волю, больше батюшка не велел. Зорко следил за дочерью Байкал и не напрасно – красоты она была необыкновенной, не зря ей батюшка имя дал такое красивое – Ангара. По-сибирски – «Анга», это значит река, а – «Ра», это сам Бог-солнце, вот и получается, что название реки Анга-Ра, нужно понимать, как божественная река. Долго любовался Байкал-батюшка Ангарой, седой уж стал, а всё налюбоваться не может. Но всему приходит конец, однажды засмотрелся на косу Ангары могучий Енисей, да так она ему понравилась, что и сон потерял батыр. Бурлит день и ночь Енисей-молодец, песни звонкие поёт, да так громко, что и Ангара их услышала, а услышала и тоже влюбилась в богатыря Енисея. Услыхал эти песни Енисея и Байкал-батюшка – ещё крупнее камни стал вокруг Ангары, мостить-укладывать – день и ночь сторожит свою дочь ненаглядную. Время шло, а песни Енисея всё не умолкают, да такие жалостные, что расплакалась Ангара навзрыд, рванулась, что было сил, да и выплеснулась через камни навстречу Енисею своему. Побежала стремительно Ангара, только берега крутые вокруг мелькают. Рассвирепел-разбушевался Байкал, поднял на крутую волну огромный камень, да изо всех сил и швырнул его вослед дочери. Не остановил Ангару гнев родительский, всё равно добежала до своего возлюбленного Енисея, обтекла огромный гнев-камень с двух сторон. Так и по сей день текут Енисей с Ангарой в объятиях друг друга. С годами поутих гнев Байкала, примирился он с дочерью, только в память о тех временах лежит в истоке реки Ангары огромный гнев-камень, так его люди потом назвали. Бурлит вокруг него вода, как будто рассказать хочет про древние времена, да чайки на нём сидят и кричат жалобно. Рассказать же есть чего; вода настолько грозно рокотала, обтекая вокруг гнев-камня, что решили люди – это не вода шумит, это сами Божества вещают грозным голосом. В седой старине шаманы были у людей  целителями-костоправами, советниками-знахарями да судьями. Стали шаманы древности на камень привозить подозрительных людей, которых соплеменники обвиняли в измене или воровстве. Поставят шаманы на камень подозрительного человека вечером и только утром снова к нему на лодке приплывут. Настолько грозен был рёв воды вокруг камня, что виноватый человек с ума сходил, а не виновному ничего не делалось. С тех пор гнев-камень и стали называть Шаман-камнем – так по сию пору и называют. 
      Вот детушки, какая грустная история приключилась в наших краях. Давно это было, так давно, что даже я старая Ворона не помню этого. Только мои прабабушки, да очень старые бурятские старухи немного помнят эту легенду. 
            
      Как люди время знать стали.

       Аааа… Ребятушки-ушатушки, опять вы на полянку собрались. Ну, здравствуйте, здравствуйте – карр-кар.  Знаю я вас пострелят, опять будете меня, старую  Ворону просить рассказать вам сказочку. Молодцы, хорошую полянку выбрали и деревня рядом, и Байкал-батюшку видно. А воздух-то, какой свежий здесь – дышишь и не надышишься. Да, ребятки, уж почти 300 лет живу я на белом свете, чего только не видела, не слышала. И охотники злые в меня стреляли, и мальчишки-фулюганы камнями в меня кидали, а я всё живу, да живу – только перья немного потускнели, уже не такая нарядная стала. Я помню много чего из ранешнего времени, вот и вам расскажу, как в старину люди жили. Сейчас вы по деревне вечером ходите и радуетесь, лампочки на столбах горят, машины фарами дороги освещают, из каждого окна тоже свет льётся – светло вечером на деревенской улице, как днём. А в городах и того больше света, там ещё и рекламные плакаты сверкают-мигают разноцветными огнями.
      В старину не так было, вечером солнышко западёт за горы синие, да леса дремучие  и люди по домам расходятся, а детишки и подавно свой урочный час знали. На улице-то страшно было без света. В домах по вечерам лучину зажигали и в светец ставили её – одна сгорит лучинка, другую ставят. Светец, это такая стоечка железная с рогаткой на конце, вот в эту рогатку и втыкали  сосновые лучинки, ими и освещали жилище своё. Соберутся женщины в одну избу, кто прядёт, кто носки-чулки вяжет, а между делом песни поют, да чай попивают. Самовары-то на столах у всех, горячие стояли. Сегодня у одних посиделки устраивают, назавтра у других собираются. Так женщины сидят, рукоделье своё работают и песни поют. А как устанут рукодельничать, так всё – шабаш, по домам расходятся ночевать. Время-то не знали, вот и работали до усталости полной. А на другой день солнышко опять с утра встало, люди знали, что это новый день наступил, снова работать нужно. Так и было у людей заведено. Вот ваше село Петухово называется, а вы знаете почему?
      Вот с этого места сказка-то и начинается. Жили-были два брата, одного брата Артемием звали, а младшего Петенькой кликали. У старшего брата дом добротный был, из толстенных брёвен стены сложены, крыша тесовыми досками покрыта – не дом, а картинка. Семья у Артемия была большая, сам с женой да ребят полон двор и все работники. Дружно с утра до вечера по хозяйству работали-гоношились, всё наперегонки старались батюшке с матушкой угодить. Поэтому и дом у них был самый лучший в деревне – полная чаша, так раньше про богатые дома говорили.
      Младший брат Артемия, Петенька шагов за сто жил от старшего брата. Только дом у него был и не дом вовсе, а лачуга. И то сказать, любил поспать младший брат, откуда хорошему дому быть. Стены хлипкие, крыша дёрном покрыта была, да и та вся прохудилась. Как пойдёт дождь, так хозяйка не успевала лохани переставлять – то в одном месте протечет, то в другом. Жену у младшего брата Хавроньей звали – толстая, да проворная была женщина, а не везло ей с хозяйством – то репа не уродиться, то кошка сметану вылакает, только Петеньке мало горя было. Он как проснётся, так сразу лук на плечо повесит, колчан со стрелами на другое плечо взгромоздит, да и был таков – на охоту убежит. Только в тайгу зайдёт, как в воду канет – лес его родным домом был. В этот раз пришёл Петя на свою любимую полянку зайчишек пострелять – глядь-поглядь, ан нету зайцев на поляне. Часто ходил молодчик на это местечко охотиться, вот и перестрелял всех зайчишек. Походил-походил Петенька по поляне, да сморило его летнее солнышко, лёг он под куст черёмуховый, подложил шапку под голову – да и заснул сладким сном. Спит себе Петя, посапывает, даже сон приснился хороший. Да вдруг раздался у него над самым ухом громкий крик –  кукареку! И ещё раз – кукареку! Всполошился Петя, вскочил на ноги, смотрит,  а на ветке птица дивная сидит, да громким голосом  кукареку кричит. Посмотрел Петенька на солнышко, а оно в самом зените, стало быть, полдень наступил. Петя, хоть и любил поспать, а был смышлёным, он сразу понял, что эта дивная птица не просто поёт громко – она время знает. Посадил он птицу за пазуху и курочку туда же; сам себе думает – не гоже птицам без пары жить – обоих заберу. Запел Петенька песню весёлую, да пошёл восвояси со своей дивной добычей. Домой радостный пришёл, да и говорит Хавронье – получай жена добычу, да не простую, а певучую. Это не просто птица, а Жар-птица, да курочка с ней. Сделал Петя клетку для своей добычи, стали в этой клетке птицы жить. Долго ли коротко время прошло – Жар-птица песни поёт, а курочка в гнёздышке яички откладываетт. Только соседи стали замечать, что Жар-птица не просто поёт, а через ровные промежутки, словно время отмечает. А уж в полночь и полдень особенно громко заливается. Так люди пение Жар-птицы на часы поделили, и стали время знать. Позже, соседи Жар-птицу Петей стали называть, в честь хозяина. Куриц у Хавроньи целый двор наплодился и все несутся – стала она яйца в другие деревни продавать. Разбогатели Петенька с Хавроньей, добрый дом построили, да деток наплодили. А когда деревня стала большой, её в честь петушка, так и стали называть – «Петухово», а Жар-птицу петухом, да Петей стали кликать.

      Друзья-спасатели леса.

      Здравствуйте ребятки, узнали меня? Конечно это я, кар-кар, Ворона Карловна, которая сказки умеет рассказывать. Мы вороны летаем высоко и быстро, быстрее самого быстроного мальчишки в десять раз. А с высоты и на скорости, мы, птицы – замечаем гораздо больше земных происшествий, чем люди. Вот не так давно, сидела я на самой высокой ёлке в лесу, на самой её макушечке. Сижу себе, каркаю иногда и смотрю, как все птички разинув клювики слушают моё кар-кар – наверное, они с восхищением внимают моему красивому голосу. Вдруг, в самой середине леса я увидела, как падают деревья – видимо, опять это лесорубы-бандиты взялись безобразничать, деревья на дрова пилить. Это самый главный хулюган, Шито-Крыто свою шайку привёл. Да… Большой вред наносят лесу эти варнаки.  Лес, он ведь живой, в нём живут всякие пташки-зайчишки, с мышками-бурундучками и ещё много всяких жителей. Деревья в лесу срубят, тени не будет, а раз тени не станет, значит ручьи пересохнут, а ручьи реки питают. Ну, а если реки пересохнут, тогда и Байкал-батюшка обмелеет – тогда всем беда. Байкал-батюшка поилец и кормилец целым городам и множеству деревень. И краса у Байкала необыкновенная! Со всего света на него полюбоваться люди едут, не только из России-матушки, а даже из-за границы. 
      Сижу я на своей высокой ели и думаю, как горю помочь, как безобразие прекратить. Погибнуть может лес, а с ним и пташки-зайчишки с мышками-бурундучками. И тут в мою умную голову пришла отличная идея – надо лететь к Лешему, уж он-то придумает, как лес от порубки спасти. Леший Кеша всему лесу хозяин, он каждую травинку в лесу бережёт, не то, что деревья. Молодец я, не зря на свете триста лет живу, меня часто хорошие мысли посещают. Сорвалась я с макушки своей ёлки, пропела кар-кар во всё моченьку и помчалась лешего Кешу искать. Недолго я летала, уже на втором круге увидела его – спит под пенёчком, да так сладко, что слюнки по бороде текут. Спустилась я на пенёк, у которого Кеша спал, да как пропела – кар-кар-кар, бедный Кеша, аж на цельный метр подпрыгнул и забормотал спросонок:
       – Ахти, охти, кто тута, чего тута! Ты чего это, Ворона Карловна здесь раскаркалась, спать не даёшь?
      – Прости меня Кеша, если сон твой потревожила, да беда у нас в лесу случилася-приключилася. Злые хулюганы в лес заявилися, деревья рубят, только щепки в разные стороны летят. Ветки не убирают, пеньки не прикрывают, а гроза случится, молния сверкнёт – вот и пожар полыхнёт. Спасать лес надо, Кеша.
      Пропела ворона скороговоркой свой рассказ, а всё равно успокоиться не может, бегает от дерева к дереву, крылья веером распустила – того и гляди в драку кинется. А Леший Кеша сидит на пеньке и думу думает, как лес от вырубки и пожара уберечь. Долго ли, коротко ли сидел Лешик и думал, да надумал, и  говорит вороне:
       – Послушай меня горластая, птица ты проворная и на крыло быстрая, лети по всему лесу да собери всех лесных жителей к Серебряному ключу, а Топтыгину Михайле Ивановичу сделай особое приглашение.
      Долго Ворону Карловну уговаривать не пришлось, вмиг она подпрыгнула, да взмыла в синее небо, как чёрная молния. Летит она над лесом и кричит во всю свою воронью глотку:
       – Эй, звери-зверушки, берите свои колотушки, зубы точите, когти вострите, к Серебряному ключу бегите, лес спасать от хулюганов будем! А тебя Михайло Иванович, друг любезный, леший Кеша на особицу к ключу подойти просит – да дубину свою не забудь в берлоге.
      Гул по лесу пошёл, то с одного конца слышится – «Идёёём!», то с другого конца леса слышится – «Бежииим!», а медвежий рёв все голоса перекрыл – «Всех пррибью-рразорву, полетят клочки по урочищам!».
      Быстро собрался лесной народец на опушку леса, у Серебряного ключа. Зайцы, уж куда, как трусливы и то в ряд выстроились, колотушки на плечах словно ружья держат. Ежики иголки выставили, а белки полные карманы шишек еловых набрали – всех закидать ими готовы. Топтыгин Михайло Иванович тоже в ряд со всеми встал, дубину на плечо взвалил и порыкивает. Когда все собрались, леший Кеша выступил вперёд и говорит:
       – Спасибо звери добрые, что все собрались – горе у нас общее и беда одна – лес от хулюганов спасать надо. Гроза случиться, лес загорится – все тогда погибнем. Ты, тётушка Ворона, лети в синее небо и крикнешь громко-прегромко, когда мы близко к порубщикам подойдём. А вы ребятушки, давайте ровным рядом пойдём, а ворона закричит, все дружненько нападайте на бандитов лесных. Так и сделали, только всем нападать не пришлось. Как  услышали хулиганы рёв Топтыгина, да, как увидели его дубину, так и убежали все сломя голову – только треск от сломанных сучьев по лесу пошёл. Даже шапки потеряли бандиты лесные. А лесной народец после этого стал дальше в лесу жить-поживать, орешек запасать, да вороньи сказки слушать.

      Повесть
      
      Сибирь – медвежья сторонка
      
       С топором и рогатиной

       Деревня Турка лицом смотрела на Байкал, раскинувшись вдоль берега священного моря версты на две в длину, а позади неё сразу же за деревенской околицей дыбился горный кряж.
       Николай доехал до своего села на попутном лесовозе. Там, где лесовозу нужно было сворачивать к лесосеке, шофёр остановил машину, Николай пожал ему руку, и они расстались, довольные друг другом. Шофёр не взял с парня денег узнав, что он студент, а Коля из чувства благодарности рассказывал ему всю дорогу всевозможные байки из студенческой жизни. Дорога до деревни была асфальтированная, светило солнце, и дул прохладный верховик, так называли в Турке ветер, дующий с горного кряжа. Три километра пролетели, как одна верста, всего за полчаса – это была дорога домой.
       Николай учился на историческом факультете Иркутского гос университета, он закончил четвёртый курс и теперь приехал на каникулы в своё родное село. Науку парень постигал легко и с удовольствием. В детстве парнишка очень много читал, а школа в Турке славилась на весь район своими учителями. Сюда ехали молодые люди, которые по-настоящему любили не только своё учительское поприще, но и природу Прибайкалья. Даже из самой Москвы был родом один учитель. Байкал притягивает, и многие прикипают к нему на всю жизнь. Люди, пожившие на этих берегах и уехавшие затем в далёкие края, не могут забыть его кристально чистой и кипучей волны, которая так и бьёт светом о камни. Даже название его означает, если разбирать через бурятский язык, как «Бай – бить» и «Гал – свет, огонь», Байгал. Сюда возвращаются, хотя бы на недельку, хотя бы на день. Даже американских индейцев, которые жили на его берегах несколько тысяч лет назад, генетическая память приводит к волнам Священного моря.
     В городе Николай посещал всевозможные семинары и кружки по своей профессии, все педагоги прочили ему красный диплом. Студент любил свою историческую науку и, конечно, он знал историю своего края. Поселение Турка имело непростую историю, которая начиналась очень далеко во времена честолюбивого патриарха Никона. Точно неизвестно, чего хотел добиться патриарх, меняя церковные каноны, но точно известно, что многие люди предпочли лучше сгореть заживо, чем принять нововведения. Древние пращуры Николая, жившие по заветам Христа, имели нерушимую веру и крепкий характер. Даже малейшие изменения в обрядах своей религии эти люди воспринимали, как измену не только вере, но и памяти предков. Старики тогда собирали свои семьи, а семья в те времена состояла из двадцати, а то из тридцати человек, и всем скопом двигались в укромные места, подальше от всего, что могло смутить души. Этих людей впоследствии и прозвали «семейскими». Люди укладывали в заспинные поняги старинные иконы, кресты и древние книги, а потом шли в никуда. Никто не знает, сколько путешествовали они, как шли, но обнаружились они в девяти верстах от Байкала, на берегах светлого озера Катокель. Все старожилы до сих пор это озеро, так называют – именно, через «а», хотя на картах его стали именовать Котокель, название русскому уху чуждое.   Здесь, на острове, посередь озера они и возвели свою церковь старозаветного обряда, а попросту говоря, скит. Шло время, островитяне молились Богу по-своему, и он не оставлял их без своей благодати. Вода в озере кипела рыбой, окрестные леса были полны дичи, а от новосельцев требовалось одно – блюсти этот благодатный край. И семейские люди строго блюли не только свои старинные обычаи и веру, но и всю окружающую их природу. Всё это позволило им расплодиться так, что уж и места на острове не стало хватать. Заселили его берега, но и отсюда народ начал выплёскиваться в поисках новых кормных угодий. Как ни была богата природа вокруг Катокеля, но она не могла прокормить всех народившихся людей. Не стало хватать староверам жизненного пространства, опыт звал к освоению новых мест, старики ещё помнили, как они с семьями пробирались сквозь сибирскую тайгу с топором и рогатиной. 
       Охотясь в окружающих лесах, охотники знали, что из озера вытекает всего одна небольшая речка, которую они называли Исток, здесь же и сельцо появилось Исток. Речка впадала в другую реку, быструю да извилистую, охотники прозвали её ласковым словом «Кат;чик», хотя сейчас на картах  пишут Коточик.
        Река Коточик впадала в полноводную реку Турку, тоже названную так охотниками-староверами. Название это говорит о том, что семейские люди не сразу пошли к Байкалу, а какое-то время проживали на уральской реке Тура. Очевидно, гонения на них начались и там, тогда они ушли ещё дальше, в самую глубь Сибири, пока не оказались в Прибайкалье. В память о своём проживании на реке Тура они назвали местную реку Туркой. Эта река, хоть и впадает в Байкал, но она намного меньше той Туры, что протекает по Уралу.  В те далёкие времена дорог на берегах Байкала не было, только тропы, поэтому пути у людей были водные. Речка Исток, вытекающая из озера, была началом того большого водного сплава, который шёл по реке Коточик, затем по реке Турке, и так до самого Байкала. 


      Сельцо Турка

      По названию реки возникла деревня Турка, но у всех жителей её на Катокеле остались родственники. У деда Амоса, которому Николай был внуком, там тоже жило два родных брата. Шло время, и вокруг Турки не стало хватать выпасов да покосов. Народ снова двинулся на поиски своих палестин, так была постепенно заселена вся Баргузинская долина. На далёком пути в северную сторону Турка была первым поселением.
     Охраняя заветы старой веры, люди жили за высокими заборами и чужакам здесь места не было. Даже для проходящих через село иноверцев питейную посуду держали отдельную, дабы не оскверниться. Но чаще на просьбы еды и питья следовал ответ: «Христос с тобой, проходи своей дорогой, мил человек». Даже особое слово презрительное было у местных староверов для пришлых людей – «поселенец». Это слово подразумевало, что этот человек никчемный, перекати-поле, и живёт он на чужой стороне.    
      
      Николай приехал в Турку к своему деду Амосу, на каникулы; заодно нужно было помочь ему с сенокосом, а попутно и порыбачить хотелось.
       Он шёл по главной улице своей родной деревни и с чувством лёгкой грусти рассматривал её дома. Деревня показалась ему несколько скукоженной, знать давно он не навещал своё родинное поселение. А вот и знакомый переулок; сердце у парня защемило от сладкого предчувствия встречи с родными людьми и своим домом, в котором он знал каждую дощечку и каждый сук в полу. Когда он подходил к кондовым резным воротам, из подворотни с громким лаем выскочил Валет, но узнав в Николае молодого хозяина, виновато начал вилять хвостом и поскуливать. На подходе к дедову дому внук внимательно окинул хозяйским взглядом подворье.         
        Коля вырос в этом доме и по отношению к нему всегда говорил «наш». Дом был построен в лучших традициях деревянного зодчества, в этом деле дед Амос знал толк. В молодые годы он водил собственную артель плотников, которая в своём большинстве была из родственников. Строили дома по соседним деревням, да и дальние прихватывали. Дед брал подряд на строительство, и за пять летних месяцев его артель ставила пять домов. Чего уж говорить, свой-то дом дед отделал, как картинку. На высокий  фундамент из дикого камня, изначально были уложены три венца лиственницы, а затем уж сруб продолжали сосновые брёвна; и те, и другие имели почти аршинную толщину. Нужно ли говорить, что между брёвнами дед клал не какую-то паклю, как было принято у вновь прибывших поселенцев, а мох – так строил дома когда-то ещё его дед. Резные наличники окон и резьбу на воротах дед делал вместе с внуком, получилось красиво, как говорил деревенский народ – «бравенько». В этом же дворе, напротив большого основного дома дед выстроил избу раза в три меньше, зимовейку. Это строение использовалось только летом, ну, а называлось так потому, что в нём целыми днями «по-зимнему» топилась печь, на которой готовили корм для трёх свиней, а заодно и себе варили, чтобы в жилом доме было не жарко. Летом в нем сохранялся дух дерева; было прохладно и уютно, а спать было одно удовольствие. Знали люди раньше, как надо жить легко и просто, получая радость от простых и будничных вещей…      
       Внук открыл калитку в воротах и ступил на широкие, строганые плахи двора. Дед Амос сидел на крыльце, аккурат напротив ворот и смотрел на внука из-под ладони, держа её козырьком на уровне глаз. Он ждал парня уже около часа, но сделал вид, будто только что вышел из дома и чинит сети. Они сдержанно поручкались, а потом внук не выдержал и облапил деда обоими руками. Дед, довольный, разулыбался белозубой улыбкой и шутливо проворчал:
     – Ну-ну, ишшо сломашь дедушку, соразмеряй силушку-то свою. Вот поедем завтрева на покос, тама-ка и скажешься силой – помотрим, каков ты богатырь есь. 
      На самом деле Амоса сломать было не так-то просто, он в свои шестьдесят два года ещё убивал быка кулаком, когда приходило время резать скотинку, хотя деревенские мужики делали это обухом колуна, или припасённой на этот случай кувалдой. На удивлённые вопросы, как он голой рукой быка заваливает, Амос отвечал мужикам:
     – Эээ паря, молодой ты ишшо, дело-то не в силе, а в умении. Ты вот хряснешь кувалдой быка там, али тёлку промежду рогов, а не знаешь, что у животинки есь там только одна точка, куда бить надоть – лён называется. А вы колотите, и раз, и два, лишь бы между рогов. Одно слово поселенцы!
     Один раз, будучи в хорошем расположении духа, дед признался Николаю:
      – Да не голой рукой я бью быка-то, я в кулаке бабку на коей косы отбиваем держу, а не показываю этого, так – для форсу. Пусь думают: а вот мол, он каков есть дед Амос. Хотя попасть-то в лён, действительно, точно нужно и ударить тоже не хило надоть. Ну, да ладно – соловья баснями не кормят, сам хорошо баять умет.
      Дед Амос зычно крикнул в приоткрытую дверь зимовейки:
     – Таньча, а ну, мечи на стол калачи! Внучик приехал, а ты ни сном, ни духом, хотя и встала сёдни, когда черти ишшо в кул;чки не бились.
      Дед знал, что баба Таня встала ни свет, ни заря, чтобы сгоношить к приезду внука постряпушек, до которых он был большой охотник. Просто так повелось, что дед всегда на людях со своей баушкой говорил несколько ироничным тоном. Бабушка Татьяна услышала деда, лёгким шагом вышла из зимовейки, и начались охи, да ахи. После первых объятий с Николаем, она, над ним, как над маленьким мальчиком запричитала:
     – Ой, мнешеньки мне! Да это кто к нам приехал, да с какова времени мы не видали тебя?! Ну, Христос с тобой, всё же сподобился внучик приехать, дождалась я праздничка. Наверное, уже и забыл там в своих институтах, как дед с бабкой и  выглядят.
      Дед Амос, умиротворённым голосом прервал бабушкины причитания – он всегда старался успокоить свою жену от избыточной чувствительности напускной грубоватостью. Стеснялся, что ли.
      – Ладно, ладно, рассупонилась! Сократись маненько, где ись-то будем, в дому накроешь стол, али в зимовейке по-простому соберёшь?
      За бабушку ответил Николай:
      – Конечно, в зимовейке, я там, в городе всегда вспоминал сперва нашу зимовейку, а уж опосля дом.
      – Ну и ладно, пошли Таня внука кормить, четушку-то хоть припасла?
      – Да припасла, припасла, идёмте к столу. Ты Амос, омуля достань из погребушки, он холодненький со льда будет к четушке вашей в самый раз.
      Николай знал с детства, что солёную рыбу в деревне подавали к столу в последний момент, чтобы холодная была. Её хранили в специально выкопанных погребах, которые зимой под завязку засыпали снегом. Летом такой снег превращался в лёд, на него и ставился лагун с солёной рыбой. Считалось, что холодный омуль со льда намного вкуснее обычного. В этой же погребушки хранили мясо, сало и другие припасы. Николай сказал:
      – Деда, ты иди пока в зимовьюшку, а я мигом рыбки достану. Всё же я моложе тебя буду маленько.
      Оба коротко хохотнули. Дед направился в жило, а Николай пошёл в завозню, где находилась погребушка. Он спустился по осклизлой лестнице на дно погреба, открыл лагун и выбрал два хвоста покрупнее. Так в деревне называли рыбу из боязни сглаза. Хоть какая ни будь рыба, всё равно – хвост и всё. Даже если человек поймал рыбы много и крупной, он всегда отвечал на вопросы об улове; да есь малость, пяток хвостов поймал. Да и вообще такие вопросы задавать считались не приличным – нечего удачу пугать. В следующий раз путя не будет, не одним днём живём. Так учил когда-то дед маленького Колю.
      Николай вошёл в сенцы, которые были при зимовье, и открыл дверь. В следующий момент у него из глаз посыпались искры, это он с торопка ударился о притолоку лбом. Удар был хоть и не очень силён, но лоб засвербило. Хорошо, что бабушка с дедом не увидели этого, а то начались бы опять причитания. Оказывается, за год, что он не был дома, парень немного подрос, отсюда и притолока в лоб. Старики уже ждали его за столом, который был заставлен всевозможными разносолами, а в самой середине стола красовалась полная сковорода жареного омуля.

      Одинокая табуретка
      
      Коля сел на своё излюбленное место в углу между столом и холодильником, он знал, что, если его не было в деревне долго, это место никто не занимал. Даже и гостей на его табуретку не сажали. При взгляде на  пустой табурет старикам казалось, что Коля выскочил на минуту во двор и скоро снова займёт своё место.
      Первым, как главный в доме, подал голос дед:         
      – Ладно, перекрестимся да ись будем.
      Амос троекратно, с чувством перекрестился размашисто и привычно, за ним перекрестилась и баба Таня. Коля тоже постарался не отстать от деда с крестным знамением – знал, дед хоть и не смотрит, а видит. Бывал в детстве грех, забывал внук перекреститься и спешил сесть за стол. За это и получал деревянной ложкой по лбу. Это было хоть не очень больно, но обидно.   
      Трапеза началась, все таскали еду чинно и размеренно; считалось, что за столом торопиться – нечистого тешить. Вдруг бабушка всполошилась:
     – Ой! Кочерыжка я старая, четушку-то забыла на стол поставить!
     – Во-во, я и то замечаю….
      Чего он замечает, дед не стал уточнять, да честно сказать, и к выпивке Амос был равнодушен. Это шло ещё с тех времён, когда старосты семейские строго следили, что бы никто не курил из молодых и не пил вина. Пожилые мужики этим и так не баловались. А про женщин и разговор никто не вёл.  Бабушка достала из холодильника четвертинку, а к ней и малюсенькие стопки выставила, достав их из настенного шкапчика. Дед наигранно крякнул, увидев водку и сказал:
     – А ну Кольча наливай! У тебя глаз вострее будет, покажи нам тёмным, как её там у вас в городах пьют.
      Коля наполнил стопки, чуть больше половинки, до краёв не стал наливать, он знал, что дед Амос был человеком очень внимательным. По тому, как человек наполняет питейную посудину и выпивает, дед мог точно определить – пьющий перед ним мужик, или пьёт так, за ради компании. Также Николай знал, что дед будет следить за ним с выпивкой для проверки – а не испортился ли он там, в своём городе, и не научился ли выпивать сверх меры без дедова присмотра. Все чёкнулись стаканчиками, сказали пару приличествующих этому случаю слов и степенно выпили. Пить надо было именно степенно, хотя бабушка свою стопку только пригубила. После этого начали закусывать, это нужно было делать тоже сдержанно. Очередь подоспела и до сковороды с рыбой. Выпили и по второй с тем же ритуалом, а потом начались застольные разговоры. Дед начал расспрашивать внука, как идёт жизнь в городе да, как внук учится – не тяжело ли. Николай отвечал, что учиться было тяжеловато вначале, особенно трудно было избавиться от деревенской речи. Коля вспоминал, что многие слова, которые невольно проскакивали у него в разговоре, однокашникам были не понятны. Они его частенько со смехом переспрашивали, а потом всё наладилось. Даже особым шиком стало у одногруппников вставить в свою речь словечко-другое из его лексикона. Николай за четыре года, что жил в городе, научился говорить по-городскому, но, приезжая в деревню, замечал за собой, что у него невольно проскакивали слова из местного диалекта. Потом снова выпили по половинке стопки, ещё поговорили. В основном речь велась о будничных делах; о предстоящем завтра покосе, о картошке в огороде и прочих хозяйственных вопросах. Когда обед уже подходил к концу, бабушка не выдержала и задала свой извечный, и болезненный для родни вопрос:
     – Ну, как там, мамка твоя поживат?
     Коля видел, что бабушка за спокойным вопросом еле сдерживает слёзы, его мамка была бабушкиной дочерью и её постоянной, не проходящей болью. Николай с напускной бодростью ответил, что ничего мол, всё нормально, хотя радостного ничего сообщить не мог. Чего греха таить перед самим собой – его мать была алкоголичкой. Дед Амос тоже осевшим вдруг голосом спросил:
     – Да-да, рассказывай, как там наша Лариса? Хотя, чё баять, и сам знаю, какие у неё дела, небось пьёт, а больше у неё и делов-то никаких нету.
      Дед Амос скрипнул зубами, и на удивление бабушки налил себе водки половину большого чайного стакана и хлопнул его залпом. Пить он видимо умел, да и курил когда-то, не зря он всю войну заломал в молодости. Грудь, на 9 мая у него была в настоящих, не юбилейных орденах.
 
      Банный поход, парилка   
      
      Выпитая водка настроила Николая на лирический лад, и ему стало вспоминаться недавнее детство. Он вспомнил, как будучи уже подростком, он с дедом Амосом пошел в общественную баню. Они сняли с себя одежду в раздевалке и зашли в мыльню, там было с десяток мужиков. В деревне Амоса уважали, все поздоровкались с ними, но Коля услышал тихое ворчание одного мужика, стоявшего перед тазом с водой:
     – Ну, опять Думнов пришёл, попариться не даст.
     Мальчишка был в недоумении, как это его дедушка мужикам не даст париться? Коля пришёл в баню с дедом впервые, до этого они всей семьёй мылись в своей баньке, а в этот раз дедушка перестилал в ней половицы, – пришлось пойти в общественную. Перво-наперво, Амос хорошенько пропарил веники в тазу с кипятком, а потом дед и внук с горячими вениками зашли в парную. Здесь Николка понял, почему роптали мужики в мыльне. Дед зачерпнул полный ковш горячей воды, да и ухнул его целиком на каменку. От каменки волнами пошёл такой горячий дух, что впору было бежать, сломя голову, но Николка знал: дед любил подначки, и, убеги он из парной, потом не оберёшься едких шуточек на эту тему. У дедушки Амоса это был своеобразный приём воспитания. Поэтому Николка сидел на полке рядом с дедом и терпел нестерпимый жар, который почему-то называли паром. Он смотрел, как хлестался веником дед Амос, и только успевал смачивать холодной водой свои уши, ему казалось, они уже в трубочки свернулись. А потом его взгляд коснулся распаренной дедовой спины, вдоль всей её длины проходили два огромных шрама тёмно-бордового цвета. 
      Николка спросил:
     – Деда, это что у тебя на спине-то за полосы такие красные?
     Дед, как бы даже и смущённо, ответил:
     – Дак, с войны это ишшо, раненый я был два раз;, – и замолчал.
      Сказав это, он ещё ухнул на каменку полковша кипятка. И опять жар пошёл по парилке, но теперь уже, действительно, белыми клубами пара. Дед продолжал охаживать себя веником. Коля не стал пытать судьбу, и спустился на одну ступеньку ниже, где всё же было не так жарко, здесь и веником можно было ему помахать. Парилка была большая, на несколько человек. В парную заходили мужики, залезали к ним на полок, но, посидев минутку-другую, быстренько скрывались в мыльню. Только короткие матерки их слышались из-за неплотно прикрытой двери парной. Окончив первый заход на парной полок, дед и внук окатили себя ледяной водой из тазов, которые они налили до краёв заранее. После этой жёсткой процедуры всё тело начало покалывать тысячами игл. Но это было не больно, наоборот, в этом и было настоящее блаженство настоящего парильщика. Процедуру в парной дед повторил ещё три раза, а Николка выдержал два. Когда они помывшись, выходили из мыльной, Николка услышал:
     – А малой-то, малой! Выдержал! Мы убежали, а он выдержал. Видать в деда, удалой парнишка растёт.
      Николке было неловко, а Амос сидел на прохладной каменной скамье, весь красный и похохатывал довольный. А потом тихо сказал:
      – Молодец, так и держи форсу.
      Пришли домой, Татьяна наладила самовар старинный, он ещё от бабушки
ей достался, раньше самовары по женской линии передавались. Так-то чай пили дома на скору руку, из чайника, но другое дело после бани – в таком случае дед любил почаёвничать основательно. Он мог вприкуску с сахаром комковым, находил же где-то, выпить и три, а то и пять кружек крепкого да душистого чая. Тогда он как-то весь размягчался и нет-нет да улыбался своим далёким воспоминаниям.

      Дедушкина война

      Бабушка вышла из зимовейки за какой-то своей надобностью, внук с дедом остались вдвоём. Видя хорошее его настроение, Коля спросил:
     – Деда, расскажи, как ты на войне воевал, как там было?
      Это он о страшных дедовых шрамах вспомнил, потому и задал вопрос. Амос некоторое время прихлёбывал в задумчивости свой чай, а потом заговорил:
     – Не люблю я вспоминать её, войну эту проклятую, но надо тебе уже и рассказать о ней, что бы знал и понимал, что это такое. Война, сына (дед иногда называл его так), это сосем не то, что о ней пишут, мол, герои да героические поступки. Жить захочешь и героем будешь, с другой-то противоположной стороны тоже люди и тоже жить хотят. Война Коля, это прежде всего тяжёлая и нудная работа, с напряжением всех человеческих сил. В грязи, со вшами и крысами, в холоде и голоде. Вот я артиллеристом был и, конечно ты думаешь, что пушка это хорошо, она далеко стреляет и многих может зараз убить, а для меня пушка, это, как погреб каждый день выкапывать. Пушку ведь не поставишь на ровном, как стол поле. По нашей батарее стреляли такие же пушки, а враг умел стрелять не хуже нашего. Спасенье было одно, кто глубже в землю-матушку закопается, наружу один ствол торчал, чтобы стрелять можно было. Людям, солдатикам-то, тоже надо было закапываться, без людей пушки не стреляют, значит и для них окопы нужны. А если дождь, а хуже того мороз и снег, тогда земельку ломом долбить надо. До кровавых мозолей копали да долбили земельку, и спали тоже не на кроватях да перинах. Шинель-то солдатская не зря такая широкая, на одну полу ляжешь, второй укроешься – вещевой мешок под голову, и спать. Только обустроились, глядишь команда «вперёд» снова прозвучала, а там опять окапываться. И всё это, Кольча под пулями и снарядами, а то и бомба прилетит. Сейчас вы и не знаете, что такое вши, а на фронте они давали себя сполна узнать. Грязь, холод, да еще от вшей весь чешешься. Зимой снимали кальсоны и рубаху исподнюю, да на мороз – расстелешь всё на снежку и ждёшь, чтобы эти твари вымерзли все. Через час встряхнёшь рубашку или кальсоны, а воши песком из них сыпятся. Летом одежду в кипятке запаривали.  Не приведи Господи никому войну испытать! Герои, ага – будешь тут героем, а как не быть! Я вот после войны полюбил париться, наверное, намёрзся там за четыре года, вот и выгоняю веничком тот сильный и долгий холод.
      Николка понял, что это дедушка уже в шутку сказал, хотя и не весёлая была эта шутка. Мальчик подумал несколько времени, а потом сказал:
      – Деда, так получается, что на войне все героями были; все землю копали и все вместе мёрзли, да грязь месили? – Помолчав, добавил: – А вшей-то тоже сообща били?
      Про вшей Коля уж так сказал, чтобы дед переключился от своих страшных воспоминаний. Дед шутку понял и ответил:
      – Нет, Николай, войну со вшами каждый воевал в одиночку.
      Посмеялись невесело. Сколько себя помнил, Коля всегда жил с дедом и бабушкой, они заменяли ему родителей. Его мама, Лариса тоже родилась и выросла в доме у деда с бабушкой, только были они тогда молодыми, а звала она их, как и все дети своих родителей – папой и мамой. Она у них была поскрёбышкой, так в деревне называют младшего ребёнка. До дочки Ларисы у четы Думновых родились два сына, их звали Слава и Митя, они давно выросли и жили в городе своими семьями.
      Лариса росла способным ребёнком, как последышку и девочку, родители её баловали. Братья тоже нянькались с ней, хотя их самих родители держали в строгости, может быть, поэтому они к своей сестрёнке проявляли чувствительность. Лариса хорошо училась в школе, была очень активной и общительной. Ни один школьный вечер не обходился без её участия и её стихов. Она окончила школу с серебряной медалью, получила аттестат зрелости и собралась поступать учиться дальше. Почему-то в школе ей нравились иностранные языки, может быть, потому, что немецкий язык у них преподавала молодая и стильная учительница Ирина Александровна. Девушка стремилась подражать ей во всём, и даже походкой копировала  свою учительницу. Казалось, от педагога иностранных языков исходили флюиды какой-то другой, городской, и даже заморской жизни. Возможно, поэтому Лора и выбрала для продолжения своей учёбы Институт иностранных языков в Иркутске. Отцу совсем не хотелось отпускать дочку в чужой и незнакомый город, он целую неделю был смурной и молчал, а мать только тихонько плакала в подушку. Амос знал жизнь и знал, что её остановить нельзя, поэтому он объявил как-то утром дочери:
     – Ладно, дочка езжай в город, да учись там хорошенько и смотри, там  люди вокруг чужие будут.
      В этом месте и Татьяна встряла в разговор, она уже давно поняла – уедет дочь, и ничем её не удержишь в деревне. Да там, внутри себя понимала она и не хотела, чтобы её любимая кровинушка осталась без образования.
     – Да почто все чужие-то? Не все чужие, и свои найдутся. Помнишь, Амос, я рассказывала, что у меня в Иркутске сестренница живёт? Из наших, из Серебрянниковых. Вместях поедем доченька, я там всё налажу и будешь у моей двоюродной сестры, как у Христа за пазухой жить.
      Через неделю собрались, «вместях» и поехали. Действительно, в Иркутске для Ларисы сложилось всё удачно, в институт она поступила легко и просто, благодаря своей медали за школу. Материна двоюродная сестра приняла их тепло, а Ларисе выделила без лишних разговоров светёлку. Сёстры, хоть и были двоюродными, но в детские годы жили душа в душу, вместе играли, вместе и росли. Когда Татьяна приехала с дочкой из Иркутска, сестра Катерина наладили большой стол, собралась родня –  Татьяна не могла нарадоваться, как ладно всё получалось.

      Семейные предания

      Выпили по первой и начались разговоры, да воспоминания. Здесь в чужой стороне, у Татьяны и речь изменилась, куда только делись её деревенские – «чё», да «почё». Мать начала вспоминать, да так складно и весело, что Лариса только диву давалась. Она говорила:
     – Наш род Серебрянниковых в ранешние-то времена, все купцами были, особенно выделялся наш с Катей дедушка Николай. Купец был первостатейный, и бывало любил прихвастнуть, часто говорил:
      – Я за жизню столько заработал, что хватит не только моим детям, а ишшо и внукам достанется.
      Однако не повезло ему, три девки у него было, и все хорошо замуж вышли, да всё в хорошие дома хоть приданого не давай. Но дал – всем трём справил. Остался с дедушкой Николой в дому только его младший сын Гриня. Так-то он ничего этот Гриня был, мужик бравый, но тайком от дедушки выпить любил, да и юбку чужую не пропускал. Дедушка-то всё в разъездах был, купца ноги кормят, как волка, а до Грини руки и не доходили. Вот помер дедушка в одночасье, застудился где-то – царствие ему небесное, всё богатство его Грине и досталось. Ну, Гриня без дедушкиных вожжей и вовсе загулял, дым коромыслом, года два, однако гулял. А тут и революция подоспела, Гриню цап-царап за штаны, а у него уже и нету ничегошеньки. Подфартило мужику, что называется. Все посмеялись: вот Гриня так Гриня, а дедушка говорил –  на век; мол, хватит, и снова смеялись. Погулял хоть, – ха-ха-ха! Ну, Гриня, ну бедовый! Было не понятно: восхищались тем, что Гриня наследство получил, или тем, что это наследство промотал и избежал революционных репрессий.
      Долго в гостях у сестры Татьяна не задержалась, дома её ждал Амос и хозяйство, на другой день она уметелила домой, оставив дочку на попечение двоюродной сестры.
       Когда шла с автобусной остановки домой, то увидела, что Амос уже поджидал её на лавочке у палисадника. Он хоть и делал вид, что вышел так, без всякого заделья, мол воздухом вольным подышать, но она-то его хорошо знала, за напускной суровостью он всегда был внимательным и чутким мужиком. Одно слово, как говорят в народе – стена каменная. Татьяна подошла к своему мужу, они сдержано поручкались, и она присела рядом с Амосом и перевела дух. Она видела, что Амос даже подёргивал нетерпеливо ногой, так ему хотелось узнать, как там и, что в этом Иркутске обошлось. Татьяна начала степенно и подробно рассказывать:
     –  Всё хорошо обставилось отец, в институт поступила наша дочка, на жительство я её тоже пристроила к сестреннице Катерине – тебе от них привет большой. Даже гостинчиков тебе послали. Семья у Кати хорошая, только муж больно уж молчаливый.
      Здесь Амос тоже вставил своё слово:
      – А чего мужику болтать-то, не женщина чай разговоры разговаривать. Мужику делом заниматься нужно, а не лясы точить.
      Выслушав его замечание, Татьяна продолжала:
      – Всё обошлось куды с добром, гладко да бравенько. Комнатку светлую да тёплую Катерина дочке нашей выделила, а денег брать наотрез отказалась, мол не чужие мы, одна семья. В своём дому живёт сестра-то, для Лары это хорошо, привычно. Живут они не очень далеко от института, четыре остановки на автобусе, и ты дома, живут справно. Катерина, даже кормить нашу девочку собралась, я наотрез отказалась, и так спасибо. Посылки будем слать, ну, и денег конечно надо посылать. Ну вот, кажись всё рассказала. Лариску я там, в городу, оставила, до занятий уж не долго осталось. Пусть немного пообвыкнет там, да и чего зад-перёд мотаться.
       Татьяна сидела рядом с мужем, и было видно, что она очень довольна собой, а особенно тем, что дочь теперь надёжно пристроена. Она даже голову на плечо мужу прислонила. Амос смущённо отодвинулся и сказал негромко:
     – Ты, чего это Таньча на людях-то? Не в той поре уж мы теперь. А ну, пошли в дом быстро, там узнашь…
      Чего она там узнает, Амос уточнять не стал. 
      
      Новость из письма

      Прошло месяцев восемь с небольшим, как дочь Думновых училась в институте. Казалось, что всё хорошо было у неё и ладно. Однажды придя с работы, Амос каким-то потерянным голосом сказал Татьяне:
     – Смотри Таньча, письмо какое-то из Иркутска необычное пришло. Пишут на твоё имя да ишшо и подчёркивают, мол, лично в руки тебе. Это, как понимать надо? 
       Татьяна как раз просеивала муку для теста, она затеяла стряпать пельмени. Женщина спокойно докончила работу, отложила в сторону сито, а затем так же спокойно вытерла руки о передник. Всегда стремительная, она вдруг стала вести себя, как в замедленном кино. Она так же медленно с расстановкой произнесла:
     – Откуда же я знаю Амос, вроде ни от кого не жду писем, с детями по телефону разговариваем, а больше кому? Дай-ка, взгляну.
      Амос протянул Татьяне конверт, она его взяла, осмотрела со всех сторон. Конверт был обычным, с маркой и штемпелем, но почему-то у Татьяны мелко дрожали руки и пересохло во рту?  На конверте был написан адрес, а повыше адреса было от руки написано «лично в руки», эта надпись была дважды подчёркнута резкими линиями. Ещё раз, внимательно прочитав адрес и своё имя, Татьяна с недоумение произнесла:
     – Амос, так это же письмо от Катерины, сестренница письмо-то написала, её рука. Почему же мне, да ещё лично в руки, какие такие у нас с тобой тайны могут быть? Сейчас посмотрим, чего она пишет.
      С этими словами Татьяна вскрыла конверт, хоть она теперь и знала от кого письмо, но руки у неё всё равно продолжали мелко подрагивать. Татьянина сестра писала:

       «Здравствуй Таня, долго откладывала я тебе написать, но всё же пришлось. Дальше уж откладывать некуда и так затянула я с этим делом. Письмо отправила на твоё имя, да ещё и лично в руки пометила потому, что хотела, чтобы изначально ты его прочитала да могла подумать, как и что. Мужики, они сама знаешь, не всякий раз поймут нас, баб. Вопчем, милая сестрёнка, беда у нас случилась, твоя Лариса беременная. Я пока чухнула, наверное, все сроки прошли, уж и пузо видно стало у девахи нашей. Я знаю тебе тяжело это читать, я и то поплакала не раз. Ой-ё-ё, горе-то какое. Чего делать-то будем сестричка? Наверно приехать надо тебе, Таня, а вопчем, смотрите сами, вам виднее. Я пока за ней присматриваю».
    
      Татьяна ещё письмо не успела дочитать, а Амос уже взорвался, он зло и громко бросал слова, куда-то в сторону:
     – Присматриват она! Поздно присматривать-то, когда пузо на лоб полезло! Вези её быстро домой подлую – захлестну! Всё позора меньше будет. Осчастливила дочь, нечего сказать, в подоле принесёт, тварь такая. Ну, поселенка, ну потрафила отцу с матерью. Это ты её всё баловала, ты ей во всём потакала! Лара то, Лара сё, вот и доларкались.
      Постепенно Амос начал успокаиваться, мужик он был рассудительный и знал, в сердцах лучше ничего серьёзного не решать. Прочитав письмо, Татьяна так и сидела с листком в руках, лицо её сводила горестная гримаса, а слёзы текли по её щекам светлыми ручейками. Горе, горе горькое, пришло в дом Думновых.
      Ночью муж и жена Думновы спали плохо, какой уж тут сон, когда впору волком выть. Татьяна долго ворочалась, нет-нет и шмыгнет носом. Амос тоже ворочался да кряхтел. Через малую толику времени он сказал:
     – Ладно, Таньча, давай спать будем – утро вечера мудреней, завтрева всё и решать будем, а сёдни уж какие решенья. А то, в сердцах напридумываем себе…
      С этими словами Амос заснул, как в темноту провалился. Эта привычка была у него ещё с войны, когда и под бомбёжкой спали. Как говорится, «война войной, а обед по расписанию».
      Утром проснулись рано. Жизнь шла своим чередом; нужно было корове с нетелью корма задать, свиней да телят обиходить, куры и гуси тоже уже кудахтали да гоготали на заднем дворе. Всё требовало догляда и приложения рук. Это были давно привычные дела, которые шли своим, раз и навсегда заведённым порядком. Работали молча. Татьяна знала, что муж у неё решит всё ладом, только думать ему не следует мешать.
      Сели пить чай – это только говорилось так, «пить чай», а на самом деле Татьяна, между делом уже успела сгоношить сковороду яичницы с салом. Амос почти один опорожнил сковородку, Татьяна только для вида пару раз поковыряла яичницу с самого краешка –  аппетита не было. Так же молча, каждый сам себе налили по большой кружке крепкого чаю. Когда чаепитие закончилось, Амос заговорил раздумчиво, подбирая слова:
     – Ну, что, мать, решать надо с дочерью-то, тут охами да ахами не поможешь, да и слезами тоже не пособить, ехать надо тебе, пока настоящей беды не случилось. Они в городах-то умные сейчас, ишшо сделают чего ни то с плодом. Пусть рожает, чей бы бычок не прыгал, а телёнок всё одно наш, всё в доме прибыток. Он хохотнул коротко и отвернулся в сторону, шутка была горькой.
      Выслушав мужа, Татьяна тоже вставила своё слово:
     – Ой, Амос – да там может и отец есь у ребёнчишка? Может всё ещё у них сладится и заживут по-людски.
     Как не крепился Амос, а чуть опять на крик не сорвался. Он молча посидел, успокаиваясь, а потом сказал: 
     – Какой там отец?! Отец собакам сено косит, молодые сейчас по-другому живут, сама знаешь. И пословицу придумали себе: «наше дело не рожать, сунул, вынул, да бежать». Поселенцы, одно слово. Всё, решено! Езжай и вези её домой, пока ничё с собой не сделала. Да не реви там сильно-то на девку, теперь уж поздно, теперь уж кричать нечего.
      
       Возвращение в отчий дом

       Через день Татьяна поехала за дочерью в Иркутск. Всё оказалось именно так, как говорил отец. Училась дочь хорошо, а вот с городскими соблазнами, ей, дурёхе деревенской, справиться не удалось. В институте у них была группа студентов, которая держалась на особицу от остальных ребят. Это была компания «золотой молодёжи», как их иногда называли завистники. Благодаря своим высокопоставленным родителям они позволяли себе многое из того, что обычные студенты себе позволить не могли, не только от стеснённости в финансах, но чаще в силу своего воспитания. Многие ребята открыто презирали их. Ларисе казалось, что именно к такой весёлой и стильной копании принадлежала когда-то её кумир – учительница иностранного языка Ирина Александровна. Благодаря хорошей учёбе и общительному характеру девушка быстро вписалась в эту сомнительную компашку. А там и понеслось; танцы, вечеринки, мальчики и выпивка. Она не понимала, что жизнь состоит у людей в основном из работы, а праздники придуманы только как отдых от этой работы. Дома её все оберегали от домашних дел – она даже корову подоить не умела, не говоря уж «о навозе и прочей деревенской прозе».
      Очень скоро она без памяти влюбилась в футболиста, его звали Толя, парень он был красивый, стройный и даже импозантеный. Анатолий был форвардом в местной городской футбольной команде, имя его было на слуху у всего города. Лариса потеряла голову и очнулась она только тогда, когда было уже поздно. Парень перестал её замечать сразу, как только она преподнесла ему свою новость, и сразу же стал её избегать. В их весёлой компании к ней тоже отношение изменилось, занять её место было много желающих девушек, она стала экс-любовницей. Очень быстро это общество «весёлых и находчивых» стало для неё закрытым.
      Когда Татьяна зашла в её комнату, Лариса кинулась к ней на шею и расплакалась. Мать не увидела, она почувствовала на своём теле её уже хорошо выросший животик. Это её смягчило, все резкие слова, которые она припасла для дочери, пропали. Посидели вместе, поплакали, а когда слёзы немного просохли, Татьяна сказала: 
      – Собирайся дочка, отец велел тебя домой привезти. Поедем.
      Услышав материны слова, Лариса начала рыдать ещё громче, а потом, как-то справившись со слезами крикнула:
     – Мама, я не хочу! Помоги мама, что-нибудь сделай! И она разрыдалась ещё громче прежнего.
      Мать резко встала, лицо её вдруг стало жёстким, как из камня высеченное, она властным голосом сказала:
     – Ишь ты, чего удумала! Раньше думать надо было, а теперь всё, такой грех на душу брать, он вить уже живой у тебя. Кончены разговоры! После этих слов Татьяна начала собирать дочерины вещички. Уже через час вещи были упакованы, все молча присели на дорожку, и мать с дочерью поехали в Турку. По дороге в аэропорт заехали в институт и на удивление быстро оформили Ларисе академический отпуск, всем известно, какие у студенток  отпуска.
      Прилетели в Улан-Удэ, доехали до автовокзала и уже через три часа были дома. Зашли в зимовейку. Амос ждал их, но не вышел даже во двор встретить дочь. Лариска с разбега бросилась ему на шею и заплакала, всхлипывая по-детски. Амос, как-то сразу смягчился, чуть сам слезу не обронил. Потом взял себя в руки и твёрдым голосом сказал:
     – Всё девонька, отгуляла ты своё, пора и честь знать, хотя, какая теперь уж честь. Хоть глаза на люди не кажи – рожай, а там всё наладится, будет у нас с матерью ещё один внук.
      Несколько месяцев пролетели быстро, подошло Ларисе время рожать. Родители отвезли её в местную больницу, а уже через неделю Амос держал на руках завёрнутого в пелёнки младенца. Родился мальчик, его назвали в честь удалого материного прадедушки Николаем. Прошёл ещё год, совсем затосковала Лариса; ничего её не радовало дома – ни сын, ни материны хлопоты вокруг неё, даже дом родной казался ей тюрьмой. Она всё чаще начала заводить разговоры о том, что все учатся, и та подруга вот-вот закончит институт, а другая уже диплом пишет. В общем, поняла мать:  Лариса собралась уезжать, якобы продолжать учёбу, а там кто его знает... Вечером Татьяна завела разговор с Амосом; так, мол и так, учиться дочка собралась, хочет институт свой закончить. К её удивлению, муж принял новость спокойно, как будто и не новость это была для него. Он буднично, грустным голосом сказал:
     – Эх Таня, видно, чему быть, того не миновать, пусть едет. Мы с ребёнком справимся, вырастет и не хуже других будет наш Николка. Смотреть нету сил моих, как она мучается, видно, никак своего охламона забыть не может. Наверное, не зря в народе говорят «любовь зла, полюбишь и козла».
      Татьяна, поникшим голосом успокаивая себя и мужа, сказала:
     – Чай, не навсегда поедет, только на учёбу, а летом на каникулы будет приезжать. Всё же дитя у неё здесь остаётся, не бросит же.
      Амос на это только рукой махнул, мол делайте, как знаете. Через неделю Ларису проводили в Иркутск. Проводин не устраивали, по-тихому собралась Лара, обняла Николеньку, расцеловала родителей по очереди и уехала утренним автобусом.

       Городская паутина

      Иркутск встретил Ларису хмурым днём, но у неё на душе было светло и радостно. Тётка Катерина встретила её хоть и не горячо, но вполне доброжелательно, всё расспросила про родителей и сыночка. А когда узнала, что племянница хочет продолжить учёбу, совсем растаяла. С восстановлением учёбы у девушки действительно сложилось всё ладно. Педагоги её помнили, она легко и быстро была зачислена в группу на второй курс. Казалось бы, всё хорошо пошло, учись да учись себе, но голова у Лары была занята совсем другими, далёкими от учёбы мыслями. Ночи для неё стали мучительными, думая о своём возлюбленном, она часто засыпала только под утро. Это окончательно вымотало её, и она во что бы то ни стало решила найти Анатолия, а там видно будет.
      Не зная с детства отказа своим капризам, она и сейчас не очень-то умела собой руководить. Конечно, она Анатолия нашла, не зря в народе говорят:  «кто ищет, тот всегда найдёт». Они встретились, и не только встретились, но и продолжили свои отношения. Однако Толя был уже не тот бравый парень – кровь с молоком, он сдал и очень заметно. Парень начал крепко выпивать, ему понадобилось всего два года, чтобы его выгнали отовсюду, откуда только можно было выгнать. Как следствие, его быстро забыли все поклонницы, только Лара помнила. Сначала они встречались, как любовники, а через некоторое время они стали ещё и собутыльниками. Для Ларисы, жизнь покатилась по известному сценарию.
      Всего год проваландалась она со своим Анатолием, но этого хватило, чтобы она накрепко пристрастилась к алкоголю. К этому времени она пару раз была замечена пьяной на занятиях в институте, а запах алкоголя от неё теперь исходил часто. Педагоги посмотрели на неё внимательно, посмотрели, да и отчислили за неуспеваемость и прогулы. Сожительство с Анатолием у Лары закончилось печально – его убили в пьяной драке. У тётки ей стало жить всё-таки стыдно, да и отчитывала её Катерина постоянно. Лариса нашла себе работу с общежитием, и стала жить потихоньку в Иркутске серой мышью. Она всё же поняла, что все её проблемы от выпивки, и стала себя сдерживать, но всей её выдержки хватало только на рабочую неделю. В выходные дни она, что называется, бухала. Спустя какое-то время она нашла себе нормального парня, язык-то у неё был хорошо подвешен, да и пыль в глаза она умела пускать. Прошло ещё какое-то время, и парень превратился в обычного, крепко выпивающего мужика, так они и жили вдвоём от выпивки до выпивки. Как-то и отец к ней приезжал, передал ей собранную матерью сумку с домашними гостинцами. Поглядел на её жизнь внимательным глазом, да и уехал, махнув на всё рукой. Домой даже и не звал, понял: Лариса – ломоть отрезанный. По приезде в Турку Амос всё без утайки рассказал Татьяне, поплакала Ларина мама да недолго, нужно было внука растить. А внучек радовал дедушку с бабушкой. В садике, куда он уже ходил, им нахвалиться не могли. Дома он тоже, на удивление соседям, старался помогать деду с бабкой во всём. Глядя на такого помощника, люди говорили: «Надо же, от горшка два вершка, а туда же, помощник». Вначале, когда Лара уехала, Николка часто вспоминал свою маму, но со временем, или смирился, или забыл её. Хотя бабушка нет, нет, да и напоминала ему о ней, всё же мать она.
      
      Надежды деда Амоса
 
      Иногда дед с бабушкой, когда Коли не было дома, разговаривали о своей дочери. Амос вслух задавался вопросом, в кого, мол у них дочь такая уродилась, вроде и в родове пьяниц нет, а вот же – на тебе. На это вопрос- загадку Татьяна сказала: а Гриня-то? Помнишь, отец, я рассказывала, как он дедушкино-то наследство прогулял. Поохали, поахали на такое диво, это ж надо, через три колена достал пьянчужка. Ну и поселенец! После такой догадки Амосу с Татьяной и легче, как-то стало, нашли крайнего. Посетовал Амос на такую догадку, а потом предположил:
     – Может мальчик наш унаследует мамкины таланты, а не Гринину выпивку треклятую. Стихи же писала, даже в газете их печатали и школу с медалью закончила. Помнишь, как радовались.
      Посидели молча, раздумавшись, каждый прокручивал у себя в голове свои воспоминания. Татьяна помнила, как же не помнить; вот она первый раз ведёт нарядную дочь в первый класс, и та радуется своей новой школьной форме, от полноты чувств бежит вприпрыжку рядом с матерью, а все встречные люди улыбаются. Вспомнила, как в начале учёбы всей семьёй радовались пятёркам в её дневнике, потом это стало привычным. А стихи начала писать; сначала детские и смешные, а потом и серьёзные, читая её стихи можно было понять, о чём девочка думает и мечтает. Пока она в восьмом классе не начала прятать свои стихотворения от всех. Но Таня-то всё равно знала, дочка начала писать о чувствах, а своих чувств люди почему-то стесняются.
      Амос тоже вспомнил, и самое первое его воспоминание было, как он нёс домой свою кроху, и как рядом шла Татьяна, она выглядела измождённой, но вся светилась радостью, как же – родилась долгожданная дочь. Он вспомнил, как Лара начала ходить, держась ручонкой за его указательный палец, и при этом весело что-то лепетала. Она легко научилась ходить, хотя тяжело ей было вначале осваивать это дело, чувства гнали её вперёд, не научившись ещё ходить, она уже хотела бежать. Он тогда был молодым и бравым мужиком, дочка любила залезть к нему на закорки, да ещё и подгоняла словами «Но, но, лошадка, поехали!». И приходилось Амосу бегать, да ещё и подпрыгивать, – обоим было весело. В воспитательные дела он старался не встревать, ему казалось, что девочка – это статья особая, Татьяна сама знает лучше его, что и как. А вслух сказал;
      – Эх, упустил я дочку, строже надо было быть, а я дурень это дело на тебя спроворил, положил охулку на руку. Вот он, близок локоть, да не укусишь. Ладно, давай чай пить.
      Последние слова он специально сказал, чтобы Таня не подумала, что он сердится. Они, хоть и не сказали друг дружке ни слова, о чём раздумывали, но каждый из них знал, о чём думал другой. Жили они вместе уж сорок лет и были по-настоящему близки.
      Не зря говорится – чужие дети растут быстро. Казалось, вот только что Николка в школу пошёл учиться, а вот он уже и на новогоднем празднике водит с другими детьми хоровод вокруг ёлки. Бабушка долго думала, какой же костюм соорудить Коле к Новому году, а потом случайно залезла на чердак, а там костюмов этих висело целый ворох. Татьяна даже выругалась тихонько в сердцах. Это же надо было забыть, что её ребята, когда учились в школе, на каждый Новый год изготавливали себе карнавальные костюмы, да не только делали, но и призы получали. Татьяна перебирала вещи своих старших детей, и воспоминания, как струи сиреневой дымки наплывали на неё. То она видела, как её мальчики ещё в начальной школе разучивали стишки к празднику, а то вспоминалось, как они переживали и опасались своего неудачного выступления. Дети соревновались, кто больше выучит, а потом и лучше расскажет заученное, на новогодней ёлке. Карнавальные костюмы играли здесь не последнюю роль, призами детей наделяли и за стих, и за костюм. А вот висят костюмы, которые её дети мастерили уже в старших классах, она перебирала пыльные вещи своих ребятишек, и, будто сама прожитая жизнь струилась сквозь пальцы её рук. Машинально мать из-под груды детской карнавальной одежды достала костюмчик Ларисы, это был наряд Золушки. Татьяна невольно прижала к своему лицу пыльное свидетельство счастливых дней и расплакалась навзрыд:
     – Эх, дочка, дочка, как же так получилось, что жизнь твоя сложилась так кособоко? За какие такие грехи меня Бог наказал, чем я Его прогневала, я виновата – так меня бы и наказывал, а ребёнок-то мой при чём, почему он страдать-то должён?
      Татьяна плакала долго, казалось это не слёзы текли по её лицу, а само горе протекало сквозь её натруженные за жизнь руки. Почему-то и обрывок песни ей вспомнился: «Горе горькое по свету шлялося, и на нас невзначай набрело». Всхлипнув горестно в последний раз, уже успокаиваясь, она вслух сказала себе:
     – Ладно, неча здесь стенать, надо жить и мальчишку нашего ростить да воспитывать.
      Бабушка выбрала из груды висящих вещей костюм зайчика и спустилась с чердака. В обновлённую жизнь и новые хлопоты. Маскарадный костюмчик она хорошенько прочистила от многолетней пыли, прогладила, и он опять стал, как новенький. Приз тогда Коля получил на новогоднем балу, всем очень понравились, как он с выражением и без запинки рассказывал стихи.
      Годы учёбы летели один за другим, Коленька учился легко и даже с каким-то азартом. В этом он напоминал своего деда Амоса, тот, если уж брался за что-то, так делал это всегда без сучка и задоринки. Из всех школьных наук Коле особенно нравилась история. Иногда он вспоминал, как в первом классе, едва научившись читать по слогам, он записался в школьную библиотеку. В ней он долго разглядывал всевозможные книжки, но его почему-то не привлекли сказки с красивыми картинками, или другое детское чтение. Просматривая стеллажи со всевозможными книгами, он выбрал для себя совершенно взрослую и объёмную книгу «Ермак». Об этом сибирском герое мальчик был наслышан от взрослых и во что бы то ни стало захотел её прочитать. Библиотекарь долго отговаривала его от этой затеи, она настаивала, что ему рано читать такие книги и шрифт-де у неё мелкий, и язык ему будет непонятен, но мальчик был непреклонен, он хотел только эту книгу. Библиотекарь была права: и шрифт был мелкий, и слова многие были ему не знакомы, но в течение полугодия он книгу про Ермака Тимофеевича осилил. С тех пор так и повелось, кроме школьной программы по истории он изучал ещё и другую, совершенно увлекательную историю. Когда подросток, заканчивал восьмой класс, всё напечатанное и имеющее хоть какое-то отношение к истории, в школьной библиотеке было им прочитано. Конечно, учительница истории была в восторге от увлечения паренька. Да, что там говорить, иногда ей самой было впору у него консультироваться, однако Коле хватало ума не показывать свои знания перед одноклассниками. Он от природы был скромным, хотя застенчивым его было назвать нельзя.
        Таким образом, к концу школьной учёбы Николай имел уже чётко поставленную перед собой цель. Время в юности летит с неимоверной скоростью. Дошла очередь и до выпускных экзаменов. Их, теперь уже Николай, а не Коля, выдержал все на «хорошо» и «отлично». Впереди были каникулы, а там! Что было там, Николай хорошо знал – там была опять учёба, только более сложная, чем в школе, но и более интересная.
      
      Гости дорогие
      
      Новый этап наступал в жизни Николая; он уже начал бриться, а статью и ростом был похож на деда, иногда их даже путали, если издалека смотреть, настолько у них была одинаковая походка. Когда он пришёл после экзаменов домой, его встретили дед Амос и бабушка Татьяна, они оба были нарядно одеты, а стол был накрыт. Даже и гости были у них. Пришли ближние соседи Тиуковы, мужа звали Сергеем, а его жену Настей. А также пришла дедушкина сестра Тамара, со своим мужем Иваном Васильевичем. Его все почему-то в деревне звали по имени-отчеству, хотя он никаких должностей не занимал, да и особых заслуг за ним не числилось. Зная деревенских жителей, да и деда своего, Николай понимал, что так своеобразно дед выказывал своему зятю лёгкое презрение. Иван любил выпить, а в пьяном виде прихвастнуть, этого было достаточно. С лёгкой руки дедушки и все соседи величали Ивана по батюшке, а втихаря посмеивались.
      Все гости чинно расселись вокруг стола, только бабушка никак не могла угомонится, она приносила то один разносол, то другой. Наконец дедушка не выдержал испытания и сказал:
      – Да ладно уж тебе мать суетиться вокруг стола, садись будем снедовать, а то вон у Ивана живот к спине прирос. Да и выпить пора уж, с утра росинки во рту не было.
      Это тоже был лёгкий укол в сторону Ивана Васильевича, это он хотел выпить, это у него с утра росинки спиртного не было во рту. А на столе стояла бутылка шампанского и запотевшая бутылка водки. Иван Васильевич действительно косил на неё алчным глазом. Амос сказал:
      – Ну, открывай её, Иван, – тебе как-то сподручнее будет, ты у нас ишшо молодой, всё же на пять лет меня моложе.
      Амос хохотнул коротко. Иван Васильевич не замедлил исполнить просьбу, ловко откупорил бутылку и разлил водку по стопкам. Шампанское дед велел открыть Коле, как виновнику торжества. Виновник открыл бутылку шумно, с хлопком пробки и стал разливать шипящую жидкость по бокалам. Дед Амос сказал торжественно:
      – Себе тоже наливай Кольча, сегодня можно, такой день однова быват, мы одиннадцать лет ждали его, вот и дождались. Ну, давайте выпьем за нашего Николая, да чтобы и дальше молодцом держался,  марку не ронял.
      Женщины и Коля подняли свои бокалы с шампанским, Амос с Иваном и Серёга тоже подняли свои стопки, чокнулись по обычаю и выпили. Все закусывали, только Иван Васильевич выказал недовольство, он произнёс:
      – Это почё чеплашка-то у вас така, даже и глотка нету в ней. Татьяна, дай стакан нормальный, а то мы эту бутылку до завтрева пить будем.
      – Дай ты ему стакан, Таньча! А то и вправь, до утра сидеть придётся.
      Ивану подали стакан, он налил его чуть больше половины, было видно, что он доволен. Выпили ещё и раз, и два. Закусывали салатами, уже и овощи свежие с огорода на стол поспели. Сидели хорошо, видно было, что Амос рад видеть сестру у себя в доме. Он даже и лучшие куски подкладывал ей в тарелку. На горячее Татьяна поставила полную сковороду рыбы. Мяса летом не водилось, зимнее-то съели, только сало осталось. Не резать же барана из-за одной гулянки. Сковорода жареного омуля на время прервала застольные разговоры, не так это просто кушать рыбу, вытаскивая из неё косточки и разговаривать. После того, как каждый гость расправился со своей порцией жарёхи, разговор завязался вокруг рыбы и рыбалки. Его начал Иван Васильевич, он хоть и выпивал иногда, но рыбаком считался в Турке знатным. В этом деле у него был авторитет.
     – А ведь скоро Петров день, али забыли мужики? – начал он. – Омуль пойдёт не сегодня-завтра, он ить рыба, у него свои сроки, весна ранняя и он раньше идёт. Может и на цельный месяц раньше петровок попереть, одно слово природа. Сети-то приготовили, я помню Серёга, ты в последний раз хорошо свои уханькал, я думал и не починишь уже, иль починил всё же? Сергей ответил басом:
      – Конечно, починил, что ж я тебя дожидать буду, ты, конешно починишь, но потом бутылку стребоваш.
      Это замечание Сергея вызвало смех у застолья, шутка это была такая. Но вопрос Иван поднял важный, поэтому все продолжали смотреть на него, ожидая продолжения его рассуждений. И он продолжил:
     – У меня племяши-то, постоянно с сетёшкой в Байкале сидят, там на песках и ночуют. Как пойдёт рыба, они сразу чухнут, ну, а я уж сразу вам сообщу. Да помалкивайте потома-ка, а то начнёте болтать, мол Иван сообчил, что рыба пошла.
      Было видно, что Иван Васильевич уже захмелел изрядно и, как всегда, разговаривать начал куражливо. Это его недостаток хорошо знала Тамара, в таких случаях она всегда старалась увести мужа домой. Да она и вообще из-за этого гулянки не любила. Они засобирались.

      Омулёвый косяк

      Спустя некоторое время, почти на месяц раньше Петрова дня, часов в десять утра, к ним действительно прибежал племянник Ивана Васильевича. Еще не раздышавшись после бега, он сообщил Амосу:
     – Пошла рыба-то дядя Амос, косяком идёт, мы с Сенькой нашу сетёшку  вытащили с утра, дак она вся как облеплена рыбой!
      Стояли на улице у ворот, Амос услышав такую новость, быстро оглянулся по сторонам, а потом шипящим шёпотом сказал парнишке:
     – Ты, чего ревёшь-то на всю улицу, ить я не глухой хорошо слышу. Давай орай громче, пусь все деревня слышит.
      Мальчишка виновато замолчал, опустив голову, он с радости, что пошла рыба и, что он может сообщить эту новость первым, забыл, что это большая тайна для всего поселения. Все знали, что косяк петровского омуля подходит к ним только один раз в году и то всего на три-четыре дня. Может отсюда пошла пословица  «День год кормит», а может быть и нет, но зевать  не следовало. Амос поблагодарил мальчишку и отправил его восвояси с наказом нигде не болтать по дороге – а Николаю сказал:
     – Ну паря, дождались мы праздничка – сегодня в ночь на рыбалку! Хорошо, что я баушке тот раз велел Ивану стакан большой дать, а то этот поселенец мог бы и не сообчить нам о косяке, он такой.
      Рыбалка предстояла только вечером, но дед с внуком были уже возбуждены и, зайдя в зимовейку, разговаривали громче обычного. Татьяна налаживала стол улыбаясь. Коля начал рассказывать деду с бабушкой:
     – Я, когда поменьше был, не понимал, почему крупный омуль у нас в деревне петровским называют, его ведь иногда и царским зовут. Я думал так и есть, его мол, царю раньше возили на застолье. А теперь понял, это же его так называют потому, что он идёт в основном в Петров день, то есть в петровки. Дед поддержал разговор:
     – Это ты правильно понял, его действительно изначально только петровским называли, это уж потом, по незнанию царским стали величать. Мол рыба крупная, только царю Петру Первому на стол подавали. Здесь, Коля сел, что называется, на своего любимого конька и сообщил:
     – Это и правдой могло быть, Петру Первому, может, и не возили рыбу нашу, тогда на русском севере и своей рыбы было вдоволь. Однако, обозы с пушниной из наших краёв, почитай, уж триста лет назад шли, а может, и раньше. В те времена вся Европа в сибирских мехах щеголяла, больше взять их было негде. Это уж позже, через Кяхту по Московскому тракту купцы  начали шёлк да чай из Китая на всю Европу поставлять. Конечно, и другие сибирские товары стали возить, может и рыбу нашу везли, дорога-то известная. Даже до смешного доходило; одно время стало модным в Париже дамские шляпки сороками украшать и, что вы думаете – в России почти всех сорок истребили, и по сейчас ещё эту птицу мало встретишь, ворон больше. Все посмеялись. Колин экскурс в историю дед понял по-своему, он спросил:
     – Кольча, что с учёбой-то, определился куда ехать поступать?
     Вопрос о том, что Николай поедет учиться дальше, не стоял. Колины родные хорошо знали, что парень, кроме своей истории, и знать ничего не хотел, вопрос состоял только в том, в каком городе учиться. Коля ответил:
     – Определился, вот только сегодня и подумал, а как же я без вас и рыбалки буду там, у чёрта на куличках. Москва или Питер, это конечно не кулички, но всё равно очень далеко. Утром ещё решил – еду поступать в Иркутский университет, всё ближе к дому будет, нет-нет, да и приеду навестить вас.
      Бабушка, не отходя от печи вставила и своё слово:
     – Да и мать твоя там живёт, видеться будете хоть, а может и поможет чем. Ты, сына, хорошенько запомни, какая ни на есь, а она мать. Она тебя оставила, конешно, это её грех, а ты дальше-то не заводи этот грех. Мамка одна быват, в Писании вон сказано: «Чти отца своего и матерь свою», вот и чти.

      Ночная рыбалка

      Амос, как-то промолчал на бабушкину речь, но сидел грустный и задумчивый, а потом сказал:
     – Ладно, давайте обедать! За разговорами мы и не заметили, что время обеденное. Налаживай, мать, стол, в животе уж урчит, покушаем, да поспать надо часок другой, а то на рыбалке-то не шибко разоспишься. Там паря, не зевай, а то рыбнадзор скоро накроет. А то, что в Иркутске решил учиться, правильно, бабушка всё верно говорит.
      Часа два не спали, конечно, – это дедушка загнул, но часа полтора дед с внуком, действительно, дреманули. Удивительное дело, сегодня утром, кажется, и выспались нормально, однако, только прилегли в доме, как сразу же сон сморил обоих. Даа…бревенчатый дом, это сила! Со сна оба зашли в зимовейку, бабушка хлопотала с чаем, как знала, сколько они спать будут. Тут же и приглашение последовало чай пить. У Николая аппетита не было, обедали ведь недавно, а дедушка сам ел хорошо, да и Коле велел покушать. Он сказал, почему-то глядя на бабушку:
     – Перед охотой и рыбалкой обязательно ись надо, там ишшо не известно, как повернётся, а ты сытый и сила есь.
      Коля присоединился к деду, хоть и не очень хотелось, но ел – то одно покушал, то другое, а чай уж оба в охотку попили. Парень не мог выпить больше одной кружки, зато дед, если садился чаёвничать, меньше трёх кружек не выпивал.
      Дед по-тиху загнал свою «Ниву» в ограду, и при закрытых воротах стали вдвоём укладывать в багажник всякий рыбацкий бутор. Первым делом уложили сети на самое донце, потом начали укладывать большой брезент, бросили пару телогреек, а в конце уложили кису с продуктами. Нужно было, если придётся открыть дверку кузова, чтобы ничего не выдавало их затею с рыбалкой. Когда закончили укладку, дед придирчиво осмотрел кузов и остался доволен.
      – Ладно, всё кажись! Ничего не забыли? Ну, тогда присядем на дорожку, и Господи благослови.
      Присели, посидели толику времени, открыли ворота, тоже по-тихому, да и покатили в сторону Байкала. Дедушка ехал потихоньку, километров сорок в час, изредка шестьдесят, чтобы никто не подумал: мол, это куда Думнов-то торопится, не на рыбалку ли спроворился? На место нужно было приехать в сумерки; чтобы ещё было видно, куда весь рыбацкий скарб складывать, а машину в это время, наоборот, видно уже плохо. Как только заехали на место, дед сказал:
     – Давай, Кольча, якорь да буйки искать будем, пока видно ишшо чуток. 
      Для того, чтобы не возить взад-вперёд эти, в общем-то малоценные рыбацкие принадлежности, их прятали в кусты. Нашли их быстро, хотя для маскировки фары не включали. Рыбнадзор часто далеко с моря следил в бинокли за берегом. Увидят фары автомобильные и засекут место, а потом подождут некоторое время, чтобы рыбак сети выставил, да и наезжают своим катером с прожекторами, и сиренами на него. Часто и полные рыбой сети конфисковали у людей, иди потом, догоняй, хотя местных-то почитай и не трогают. Коля спросил дедушку:
     – А как же они узнают, местный человек рыбачит или приезжие люди? На Байкал-то много народу ездит, из города даже. Поди, разберись.
      Амос ответил, не задумываясь:
     – Это просто; ты видел, как мы-то с тобой тихонько заехали, костра не разводили, фары тоже потушены. А с городу приедут чужаки ещё днём, костёр давай жечь, шашлыки там, выпивка. Шумят без умолку, сети собираются ставить, так фары повключают, что на пять километров видно. Одно слово – поселенцы! Рыбнадзор видит такое дело, и цап-царап, взяли.
     Николай знал, что, работая директором лесхоза, дедушка имел множество друзей и знакомых. И в рыбнадзоре у него друзья были, но мало ли чего. На такие случаи у деда была поговорка «Бог не выдаст, свинья не съест». Нужно сказать, что это место, куда они заехали, было как бы их Думновское. Сюда был проторен хороший съезд с дороги, а на песке лежала кверху дном их лодка. Полянка была хорошо утоптана, а костровище было обложено крупными гальками. Коля любил эту знакомую с самого раннего детства полянку. Дед Амос частенько в каникулы завозил его на целый день рыбачить в это место, часто и не одного, а с друзьями.  Как-то дедушка сказал с грустью:
     – Это вить наша, Думновская поляна. Здесь я маленький ишшо был, с отцом рыбачили, а отец со своим отцом рыбачил. На конях тогда ещё ездили, машин-то ещё и в заводе не было. На этой части берега Байкала все полянки чьи-то, родовые, можно сказать.
     Пошли на берег к лодке. Осмотрели её внимательно, а потом поставили на днище. Лодка была целой, как её просмолили с весны, так она и лежала вверх донышком.  Принесли и расстелили по бортам брезент, а уж на него сети выложили. Делать всё нужно было аккуратно и тщательно, а то не дай Бог, в море запутаются. Когда с сетями было покончено, сложили на корму остатние вещи, а потом столкнули лодку на воду. Заплыли далеко, километра на три с лишком. По каким-то, одному ему известным приметам, дед Амос сказал: здесь. Дед скомандовал: давай, и начал потихоньку стравливать сети за борт, Николаю следовало внимательно следить за действиями дедушки и работать вёслами. Нужно было грести не тихо и не быстро, а ровно так, как сети уходили в воду.
       Через час они со своей работой справились, сети были выставлены на глубине в пять метров. Это достигалось простым способом: буйки и грузы должны были сеть уравновешивать, с помощью верёвок, за которые они были привязаны. Способ-то простой, как у удочки: поплавок – грузило, а посредине крючок, но Николай пока справлялся с этим делом хуже дедушки. Работу они закончили, а когда якорь сбросили, Амос сказал:
     – Ну, всё, Николай, давай шабашить. Поспать, может, ещё немного удастся, а ты всё одно держи ухо востро, ишшо наедут эти оглоеды с прожекторами, дак греха не оберёшься. 
      Николай ответил, как дед не ожидал:
     – Деда, а и наедут, что мы сможем сделать? Мотора у нас нет, на вёслах от катера далеко не убежишь. Сети на пяти метрах стоят, может найдут в темноте, а может и нет. От удачи зависит это, так что, давай поспим часа три до рассвета, а утро вечера мудреней.
      Дедушка ответил протяжно и медленно, сквозь зевоту:
     – И то верно, давай укладываться, а там как Бог даст, завтрева увидим.
      Расстелили брезент, на один край легли, а вторым накрылись. Дед стал уже через пять минут посапывать. Николай давно знал за ним такую способность, но не переставал удивляться. Сам-то он засыпал плохо, в голову лезла всякая чепуха. Ему вспоминались события дня, а то вообще вспоминалось то, что случилось чёрт-те когда, но лезло в голову. Но, чаще его голова накручивала себе такие фантазии, что он точно знал: этого никогда не может случиться. Сейчас, лёжа в покачивающейся на лёгкой волне лодке, он почему-то не имел в своей голове ни одной мысли. Перед его глазами в бесконечной вышине было только небо с мерцающими звёздами, да узкий месяц на краю небосклона. Он лежал и ему казалось, что звёзды очень тихо чего-то ему нашёптывают. А потом он увидел прозрачный, будто сотканный из золотистой паутины парусник, который плыл по небу и не мог доплыть до его края. Он становился, то большим до невероятных размеров, а потом снова уменьшался до величины ладони. Так сладко Николай давно не спал, разве только в далёком детстве. Амос проснулся ровно через три часа, как и договаривались с внуком. Восток уже был алым, Амос легонько толкнул внука в плечо и сказал:
     – Просыпайся Николка, а то не успем до света управиться, вставай, сына, – пора, давай-давай потягушечки и за дело.
     Николай открыл глаза, полежал несколько секунд и сказал:
     – Деда, я такой сон интересный видел, как будто золотой корабль по небу плыл, да красивый такой.
      Дед ответил, не задумываясь:
     – Да мечты это твои тебе снились красивые, молодой ты, вот и видишь. Давай-ка, ташши якорь, да сети надо тянуть в лодку. Где у нас буйки-то, не видишь? А вон смотри мористее, метров пятьдесят от нас, не буёк ли белеется, на чайку не похоже?
    
      Серебряный фарт

      Подплыли ближе, действительно буёк, да ещё и крайний. Подняли буй в лодку и пошла работа, весело да споро. Они уже почувствовали через верёвку, которая от буйка к сети шла, что там, в воде, есть много живого. Верёвка шла туго, но подавалась, а вот и сеть началась. В водной глубине матово просвечивало серебро, много серебра. Когда тянут такой богатый улов, то рыбу из сети не вытаскивают, некогда. Нужно быстрее вытянуть сети, да до дому, а там уж на заднем дворе, подальше от любопытных глаз, можно и рыбу спокойно выщёлкивать из сетей, да и починить сети за одно, если дыры небольшие. С сетями управились быстро, не прошло и получаса, Николай сел на вёсла и давай ходу к табору. Всё действительно делалось ходом, Николай ухватился за концы брезента, дед за середину, «крякнули» и брезент вместе с сетями и рыбой оказался на горбу у парня. Николай, пошатываясь, дошёл до багажника машины, и с помощью деда ухнули поклажу внутрь. Затем сходили к лодке, и вторую поклажу уложили уже между задних сидений, в багажнике места не было. Потом быстро, на скорую руку собрали всё, и ходу с поляны. 
      На этот раз Амос ехал быстро, только дома мелькали за окном, по деревне теперь сильно-то не нужно было светиться. Подъехали к дому, Коля быстро открыл ворота, и дед лихо заехал в ограду. Амос вышел из машины и сказал:
     – Ворота-то на заложку закрыл, Кольча? Ааа, ну, молодцом, давай теперь спокойно чайку попьём, да сети переберём. А ты пока сбегай к Сергею, да скажи ему – рыба мол, пошла. Ить мы соседи всё же, да не вздумай сидеть там, а то он на радостях угошшать кинется.
     Бабушка уж давно была на ногах, солнышко только встало, она уж начала поджидать своих рыбаков да переживать. Мало ли там, чего может случиться. Амос открыл багажник и достал три хвоста омуля. Рыба матово блестела на утреннем солнышке. Он сказал Татьяне:
      – Ну вот, мать – с полем, малёха поймали. На – рыбу-то, жарёху сваргань, пока рыбёшка свежа, а мы тут разберём всё.
      Пришёл Николай от соседей. Дед спросил:
       – Ну чё, сказал? Небось обрадовался, сосед-то наш? Ничего, поедет сёдни, тоже обловится, омуль ишшо день-два будет проходить. Ну, давай, быстро приберём хозяйство наше, пока баушка чай готовит.
      На заднем дворе у Амоса, специально для такой оказии, была выстроена щелястая амбарушка. Принесли и развесили сети по шестам, которые были прокинуты вдоль всего амбаришка. Здесь они должны были хорошенько просохнуть, перед тем как их начнут перебирать. Для этого щели и нужны были. А сейчас, нужно было из сетей выбрать всю рыбу, разложить её по посудинам, да и посолить, пока свежая. Между делом Амос поучал внука:
      – Ты, Кольча, смотри, да на ус наматывай – рыба не мясо, она моментом портится, а то, быват, мухи заплюют, ешь потом с опарышами. Ты, конечно, это всё знашь, но не лишне ишшо раз напомнить.
      Только вытащили рыбу из сетей, сразу же и засолили её в две кадушки, не пороли, решили, что культуркой лучше. Дед стоял и чесал у себя в затылке, а в глазах было удивление:
      – Это, что же получается, Николай, ты за два раза в машину две кадушки рыбы заташшил, да ещё и сети мокрые? Ну, паря, ты даёшь!
      В это время к амбарушке подошла бабушка. Так-то она хотела позвать своих мужиков чай пить, но и посмотреть на улов охота была. Пошли пить чай, но какой там чай; только зашли в зимовейку, а там самая большая сковорода, какая только у бабушки и была, стояла посередь стола. Бабушка Таня приготовила своё фирменное блюдо – жареный омуль. Только старожилы в Турке жарили рыбу таким особым способом. Берется крупный, свежий омуль, очищается от чешуи и нарезается крупными же кусками, все куски плотненько укладываются в широкую сковороду, а затем в посудину наливается вода пальца на два, и всё. Никакого масла и никаких приправ, только в конце, когда жарёха бывает готовой, куски рыбы посыпают мелко нарезанным пером лука. Считается, что масло и приправы только портят истинный вкус рыбы. И действительно, Коля нигде и никогда не ел ничего подобного, в сковороде был тот настоящий – прославленный в песнях омуль. Только один секрет был в готовки рыбы таким способом: омуль должен был быть крупным, ближе к килограмму. Рыбу весом меньше, чем полкило, жарили обычным способом, на масле и обваляв в муке.
      Поели, напились чаю, и по обычаю – все перекрестились, а дедушка троекратно и истово – это он благодарил Бога за удачу. После этого он, уже с позёвыванием произнёс:
      – Ладно Кольча, пошли в дом, придавим подушку часика на три, а вечером может ещё на Байкал сбегам пока фарт идёт.
      
      Знакомство с матерью

      И на этот вечер на рыбалку съездили, и на следующий, а через неделю Николай поехал в Иркутск, поступать в университет. Поступил хорошо, вступительные экзамены все сдал успешно. Потом, со всей группой, какой-то большой учёный, кажется, Медведев, проводил собеседование. Как понял Николай, это к ним уже приглядывались на предмет знаний истории, не в пределах программы, а гораздо шире и глубже. Новоиспечённому студенту показалось, что профессор его отметил. Здесь же в стенах университета студенту Думнову Николаю дали бумагу на комнату в общежитии и адрес, где оно находится. Парень, не откладывая, съездил в своё новое жилище, получил ключи по бумажке, осмотрел комнату внимательно. Знал, по приезде домой бабушка Таня всё дотошно расспросит. Пока разглядывал комнату, к нему зашли ещё два парня, будущие соседи. Познакомились, пораспрашивали друг друга, а потом Николай поехал к матери, передать посылку от бабушки, да узнать, как у неё и что, тоже знал – бабушка поинтересуется. Странное чувство было у парня, казалось бы, к маме своей едет, радостно должно бы быть на сердце, а он кроме любопытства ничего не испытывал. Ничего он не чувствовал к ней, хоть тресни. Зашёл, поздоровался вежливо, мать кинулась его обнимать, даже слезу пустила скупую. Начала расспрашивать его, как да что, поступил ли он в университет. Знала откуда-то, наверное, бабушка позвонила. Спрашивала и о родителях своих, интересовалась их здоровьем, сетовала, что уже старенькие стали. Николай сидел и прислушивался к себе – нет, ничего у него не было в душе к этой женщине. Чужая, таким словом ему хотелось назвать свою маму. Лариса сидела с ним рядом, рассказывала ему о каких-то своих делах, похохатывала весело, а в уголке за холодильником блестели зелёненьким пустые бутылки. Посидел Николай в гостях у матери, сколько, по его мнению, было прилично, и начал прощаться. И опять Лариса повисла у него на шее, и опять она лезла с поцелуями, а у него только досада и неловкость какая-то была к ней. Как не странно, стыдно ему было за неё… и не жалко. Последнее дело оставалось у него в Иркутске, нужно было навестить бабушкину сестру Катерину. Бабушка Таня это велела ему сделать строго-настрого. Да и гостинцы бабушкины нужно было передать её сестреннице. Николай поехал к родственникам и не пожалел, они начали хлопотать вокруг него с причитаниями. Теперь уж тоже бабушка, Катерина, как водится у стариков, начала вспоминать старое время, да как они с его бабушкой проказничали детьми. Поужинали по-родственному, а потом его и спать уложили именно в ту комнату, в которой жила когда-то давно его мать.
        Коля лёг спать, и держал в мыслях – если мать его здесь жила, наверное, приснится. Нет, не приснилась. 
      
      Последняя осень

      Осень была уж на подходе, Николай поехал в Турку, хотелось до начала занятий 1 сентября, провести краешек лета со своими родными. Он жил эти дни в своей родной деревне и не мог отделаться от грусти. Он даже сказал себе вслух:
      – Да не на века же я отсюда уеду! Приезжать буду, здесь дед и бабушка, здесь дом, не брошу же я всё это! А Байкал, а деревня – всё ведь родное, моё.
      Не успокоили его и слова эти, сказанные громко и с чувством. Знал, чувствовал: жизнь у него начинается другая, и видеть всё это, что оставляет, он будет не часто. Пожив до двадцать пятого августа, Николай уехал на учёбу в Иркутск. Теперь он каждые каникулы старался проводить с дедом и бабушкой, и на Новый год время выкраивал навестить свою Родину, но жил он теперь там, в большом городе Иркутске.
      Сейчас, в эти последние летние каникулы, после четвёртого курса, он опять жил у деда Амоса и бабушки Татьяны, он жил дома, и на душе у него было покойно. Из задумчивого состояния его вывела бабушка. Она окликнула его весёлым голосом:
      – Ты чего это, паря, задумчивый такой, не случилось ли чего? Дед вон, хлобыснул водчёнки полстакана и уж часа два наверно спит, ажник похрапыват. Я уже коров загнать успела и в дворишке управилась, а он всё спит. А ты здесь, в зимовейке сидел? Пойдём и мы в дом, телевизор посмотрим малёшка, и тоже спать ляжем. Завтра с дедом на нашу покосную деляну поедете, оглядеться надо, чего там да как. А послезавтрева уж и косить наладимся!
      Утром, когда Николай зашёл в зимовейку, дед с бабушкой уж заканчивали чаёвничать. Баба Таня поставила перед ним тарелку наваристых щей, сало, нарезанное крупными кусками. Выставила и тарелочку с печеньками, так она называла почему-то плюшки. Коля по-скорому позавтракал, и они с дедом Амосом поехали осматривать свою покосную деляну. Дорога была хорошо укатана, все пятнадцать километров, до самого покоса. Мост, через который пролегала дорога, тоже был в нормальном состоянии. Паводком весенним его не повредило, можно будет по нему сено спокойно вывозить на сеновал. Зашли на своё таборное место, под развесистой берёзой, огляделись. Трава волнами стелилась под свежим ветерком, но полёглостей травы не было. Амос ещё и за дальним леском оглядел поляну, там тоже был хороший травостой, и там трава не полегла под своим собственным весом. Дед сказал:
     – Дай-то Бог, кажись ноне с сеном будем, – и перекрестился троекратно. –Лишь бы дожжа в эти дни не было, – и ещё раз перекрестился. – Траву-то мы, за милый мой свалим, а вить ишшо и убрать её надо. Кольча, неси, там, на заднем сиденье, есть термос с чаем, да кису тоже прихвати – бабушка собрала, почаевничать на свежем воздухе мило дело.
      Дед с внуком расположились под берёзой, на обычном своём таборном месте. Костровище не зарастало, от многолетнего разжигания на этом месте костров земля была прокалена на добрую четверть, а то и больше. Разложили припасы домашние, разлили чай по кружкам и блаженствовали под утренним солнышком. По своей привычке вникать во всё, что имело отношение к прошлому, Николай спросил, Амоса:
      – Деда, а вот у вас с бабушкой в разговоре часто проскакивает слово «Лога», это фамилия такая, или имя? Недавно баба Таня просила тебя в огородишко сходить, да траву на грядках подёргать, а ты сказал – «Что я Лога тебе, чтобы траву в огороде дёргать». Это, как понимать?
    
      Розвальни с бубенцам

       Амос посмеялся на этот Колин вопрос, немного помолчал и ответил:
       – Лога? Это давно было, когда я молодым ишшо был, меньше тебя, однако. Отец мой тогда живой ещё был. Семья-то у нас поначалу большая была, четверо братьев, со мной сшитать если и сестра Тамара. Хозяйство у нас большое было; прадедушка твой Харитон оборотистый был, да и прабабка твоя, а моя мама Авдотья, тоже минуты спокойно не сидела, три старших брата моих работали. Всё в семью шло. Ты, наверное, видел школу на Катакеле, это тогда наш дом был, о двух этажах. В то время ведь ишшо единолично жили, о колхозах и разговоров не было, это потом уж. Братья все оженились, стали своими домами жить, я-то младшим был, а Тамара только народилась. Братья старшие-то погодками были, так и жениться затеялись по очереди. Что ни год, то свадьба у нас, да с тройками и бубенцами, любил твой прадедушка Харитон пыль в глаза пустить – знай, мол, наших. Сперва все вместях жили, потом дети пошли, ну, и начали мы каждый год по дому ставить. Впервох старшему брату, и так по порядку, пока всех не переселили. Лошади были у отца, да только по одному коню дал каждому, мол, сами наживайте. Себе тройку оставил, сказал, помру, и так всё ваше будет, ага – помру, после этого ещё сорок два года жил. У сестры Тамары доживал, мама-то, Авдотья и посейчас у неё живёт, навестить надоть, давно не были у неё, а то помрёт, не дай Бог, почешем тогда в затылках. Мол, рядом были, а не виделись. После покоса вместях и сходим.
     Ладно, это я так, дальше слушай. Я тяте и говорю, давай мол, и мне дом поставим, про запас – это пошутковал я так, чуть кнутом меня тогда отец не жогнул за такие шутки.
      Остались мы вчетырёх жить, отделил значит отец братьев-то, а хозяйство осталось всё равно большое. Вот тогда и прибился к нам Лога, поначалу изредка брали его помочь там, чего по хозяйству, а потом он у нас совсем жить стал. Отец боковушку к зимовейке пристроил, он и обитал в ней. Денег ему, чтобы там специально, отец не платил, но кормили и одевали полностью. Он вроде, как наш семейный, проживал. Безродный он был, какой-то, так и фамилию ему потом присвоили – Безродных, мол. Даа, Лога...
      Амос замолчал, видимо разбередили ему душу воспоминания о днях давно минувших. Давно было, а помнилось, как вчера. Молча налил себе кружку чая, и минут пять не разговаривали. Николай тоже притих и обдумывал дедушкин рассказ, никогда он ничего подобного от дедушки не слышал. Не любил Амос вспоминать прошлое, а тут чего-то разговорился. Ещё помолчали; жаворонки заливались звонкими свирельками над покосом, где-то на краю дальней поляны скрипел коростель, а с речки доносилось утиное кряканье. Всё это умиротворение можно было назвать тишиной. Неожиданно для Коли дедушка начал рассказывать дальше:
      – В начале тридцатых годов это было, я как раз седьмой класс закончил, это тогда средним образованием считалось. Хотел дальше учиться, но куда там, разве отец отпустит, а кто на хозяйстве работать останется, Лога, что ли? Так и образовалась у нас с тех пор эта поговорка, про Логу. Да…времена наступали суровые. До нас доходили слухи, что крестьян по Расее раскулачивали да колхозы собирали, однако мы думали, что это там, где-то. Это, мол, всё далёко происходит, у нас-то тут земли было мало под пашнями, только свои огороды под картошку, да овощ там всякий – какие уж колхозы? Мы рыбой в основном жили. Собирались мужики человек по пять, или сколько там, и сбивались в обоз, у отца две тройки лошадей было. Когда братья старшие с нами в семье жили, они и возили эту рыбу в город продавать. Да и потом тоже, только братья своих коней в одну тройку собирали, а у нас своя. Раньше ведь строго было, только скажи тяте слово поперёк – сразу по соплям схлопочешь. Дружно жили. Вяленую да солёную рыбу заготавливали, омуль в основном был, и сиг, но и свежемороженая рыба была. У нас на Байкале два своих карбаза были, вот мы на них неводом-то и тягали рыбу, ну и сетёшки ставили. Братья старшие хоть и отдельно жили, но на рыбалку вместях ездили. Сети – это так, тогда баловством шшыталось, а невод – это сила, он и посейчас у нас на завозне лежит. Поди видал? Как-то сбегать надо на море с ним, показать тебе, а то и не узнашь.  Два брата в одном карбазу, а отец с братом во втором, вот и тянули этот невод на вёслах, а я на берегу караулил. Две тони сделали и насакали рыбы, сколь надо, можно домой, ехать. Мы почему, на Байкале промышляли-то? Котокель ведь под монахами был, он у них в аренде состоял, местным только удочкой ловить разрешали, а чужим дорога вопче закрыта была. Строгости больши были, даа… Долго монахи хозяйничали, все пришлые были, они почё припёрлись то к нам, думали нас перевоспитывать в свою веру – да каво там… Перевоспиташь, ага, ни один не перешёл к имя. Уж и Советска власть давно была, и попов везде кончали, а у них всё ладненько. Катакель-то, как бы в стороне был, но и туда у властей руки дошли, монахов всех в одночасье увезли, куда, чё, никто не знал. Церкву ихную порушили на острову, а потом и до дедушки добрались, это мол, как? Такой домина у него, да коней тройка, и никто его не раскулачиват. Тятенька учухал, что к чему; маму к одному брату определил, Тамару сестрёнку нашу, к другому. Имя же тройку свою разлюбезную отдал и имущество распределил, что поценне было. А наутро вот они! Властя-то, даже с архангелом в красной фуражке приехали. Тятю и меня из дома нашего выставили, в чём были мы, и давай остатнее выволакивать и продавать тут же. Самим всё купить и пришлось, ни один человек не покусился из наших. Посадили нас в розвальни и погнали с бубенцами. Зачем бубенцы у них были на дуге, и посейчас не пойму.
      
      Побег в неизвестность

      Амос замолчал, наверно, устал рассказывать. Видно не простой это был рассказ для него, даже в лице он как-то даже осунулся и бледный был.           Николай уж и пожалел даже, что пристал к деду с расспросами, но и любопытно было. Не страница, а целая книга о родных людях открывалась перед ним. Раньше он читал о том, как кулаков раскулачивали да как колхозы создавались, но это всё было, как-то абстрактно. Казалось, это было там, где-то на стороне, а оказывается вот оно, совсем рядом только руку протяни.    
     Термос у бабушки был большой, ещё по кружке чаю им хватило.  Пили чай и почему-то оба молчали, как-то не хотелось говорить. Потом дедушка досказал:
     – Завезли нас куда-то в Архангельскую область, леса кругом дремучие, а там такие же бедолаги свои срока мотали. Обжито место уже было, наверно давно людей здесь держали. Жили, работали, а потом мы узнали, что война началась. Быстро и к Архангельской области война докатилась, рассказывали мужики местные, мол фронт в пятидесяти километрах проходит. Собрал я котомочку, да и двинул лесами к линии фронта. Дошёл за два дня, а там военным и сказался – мол, в воде утонули документы все. Попросил определить меня солдатом,  мол Родину защищать хочу. Тогда тяжело нашим было, каждому человеку рады были, а тут человек сам пришёл, да ишшо и воевать хочет. Фамилию и имя свои сказал, а год рождения другой сказал, проверяли дня два, а потом в роту определили, и айда. Скоро и в наступление пошли, так я и дошёл до Кенигсберга, а там ранило меня. Залечили в госпитале мои болячки, и снова на фронт. Теперь уже с документами настоящими, в госпитале выправили. А тятю, нашего отпустили по старости, я с войны пришёл, а он у нашего брата живёт, с мамой вместях. Вот така история, Коля. Давай домой собирываться, баушка заждалась уж нас там. 
      Собрали в машину пожитки, сели и поехали. Молчали оба, всю дорогу до самой Турки. Бабушка конечно заждалась их, уж все глаза проглядела. Сказала, сердито:
      – Давайте ись скоре, сковороду два раза уж подогревала, совсем вы у меня от рук отбились. К покосу надо собираться, а вас дома нету. Поели мужики, чаю напились – туда, сюда и вечер наступил. Дед пораньше спать пошёл, видно не легко дались ему его воспоминания. Бабушка сказала:
      – Давай сына и ты ложись, завтра вставать чуть свет. Покос у нас завтрева, али забыл?
      
      Мир под лункой

      Было всего десять часов вечера, а Николай и всегда засыпал плохо, а если ложились рано то и вовсе долго ворочался, да думал о всякой всячине. Вот и на этот раз, только он коснулся головой подушки, как зразу же начались воспоминания. Ему вспомнилось, с каким нетерпением он ожидал каникулы после первого года обучения в университете. Курс он тогда закончил хорошо, практически все предметы были сданы автоматом, то есть без всяких курсовых и экзаменов, а это значило, что и на каникулы он пошёл раньше. Наступали майские праздники, и Коля понимал, что для бабы Тани и деда Амоса его приезд будет двойным праздником, но перед поездкой в Турку обязательно следовало навестить мать. Николай знал, что как бы там ни было, но бабушка обязательно задаст ему вопрос о матери. Утром, в первый день своих каникул он собрался к матери, назвать её мамой у него никак язык не поворачивался. Приехал, поднялся на третий этаж общежития, где располагалась малосемейное жилище матери с отчимом. Дверь в комнату была раскрыта настежь – приходите, люди добрые, берите, что хотите. Николай  заглянул за двери и усмехнулся про себя – брать-то, кроме пустых бутылок было нечего. Мать и отчим спали, а судя по перегарному запаху исходящему из-за двери, спать они будут ещё долго. Мать спала на кровати в какой-то неестественной позе, но посапывала, а отчим, как пил, так видимо и упал буйной головушкой на стол – только храп раздавался, даже за дверью было слышно. Коля прикрыл, эту не раз ломаную дверь, развернулся и с сознанием выполненного долга, пошёл на автовокзал.
       В Турку он приехал уже под вечер, с автобусной остановки шёл споро, чуть не бежал, так ему не терпелось увидеть дедушку с бабушкой. Родные не ожидали, что он приедет к ним на лето так рано, даже школа ещё  не распустила детей на летние каникулы; а Николай вот он, как раз к Первомаю успел. С дедом Амосом Николай поздоровался, как было принято среди туркинских мужиков, сдержанно поручкались и всё. Зато баба Таня причитала громко и даже слезой Колину грудь ненароком смочила. Накрыли стол, поужинали, а когда уже чаевничали, баба Таня приступила к внуку с расспросами, что и как у него с матерью. Бабушка надеялась, что дочь как-то образумится, всё же сын у неё рядом. Николай правду не решился сказать, но и врать не хотелось, поэтому он обходился общими фразами – мол, ничего всё нормально, иногда видимся, но в основном некогда; уроков много, семинары, зачёты. А потом Коля вообще перевёл разговор на учёбу – «Ты баба, спросила бы хоть, как я учебный год закончил?» Здесь его поддержал Амос – «А и действительно, ну-ка рассказывай, двоек-то хоть не нахватал?». Дед примерно, догадывался о жизни дочери, поэтому тоже рад был перевести разговоры о ней на, что-то другое. Коля состроил обиженную мину, но не выдержал и радостно сказал:
      – Какие двойки деда, четвёрок и то нет, всё на пятёрки закончил, наверно повышенную стипендию назначат!
      Его заявление отвлекло деда с бабушкой от печальных мыслей, Коля видел, как искренне они радуются его успеху, и точно знал, как радуются за него дед Амос с бабушкой Таней, за него не будет в жизни радоваться никто и никогда. Прошло несколько дней после праздника 1 мая, и 7 мая, вечером –    дедушка скомандовал:
      – Ладно, Таньча, давай ужинать, а то нам с Николаем на рыбалку надо готовиться, завтра поутру на подлёдную поедем. Два выходных да праздник победы, три дня рыбалить можно.
      У Коли даже сердце ёкнуло тогда, от слов деда, ждал он эту рыбалку, ещё в городе ждал и вот оно, наступило! Поужинали, попили чаю на скорую руку, да и начали собирать свои рыбацкие причиндалы: удилишки, мушки, много чего нужно на зимней рыбалке. Собрали да приготовили одежду, посуду – оставалось только б;рмаш заготовить. Да, уж – сборы на охоту или рыбалку это уже сама рыбалка и охота. За этими занятиями прошёл вечер, а там и ночь пролетела – и вот оно утро подлёдной рыбалки на Байкале. Встали рано, только успели позавтракать, как под окном зимовейки остановился дедушкин шофёр, Тимофей на «уазике». Оказалось, что Тимка и б;рмаша заготовил, а ещё на крышу  машины он привязал три доски. На недоумённый Колин вопрос о досках, он пояснил – «А это вдруг машина начнёт проваливаться на льду, вот доски и спасут». Николай ничего не понял, но промолчал, а потом подошли ещё три человека с дедушкиной работы, загрузили весь скарб рыбацкий и поехали. Машина была битком, с шофёром шесть человек, да одежда тёплая, да посуда, продукты – в общем тесновато было, но ехали весело с анекдотами. Колесили час с небольшим, дорога пролегала вдоль Байкала; так, что на протяжении всего пути был виден его белый, чуть иссиня лёд, одно это, уже будило воображение рыбаков. Доехали до Гремячинска, по сибирским меркам это было соседнее с Туркой село. Здесь дорога заканчивалась, свернули на лёд и ехали ещё полчаса прямо вдоль ледяных торосов. Так подъехали к зимовью, которое было не большим домиком стоящим прямо на берегу Байкала. Это строение, по всей видимости, принадлежало рыбацкой артели, которая летом ловила здесь рыбу. Зимой домик был ничейный, его использовали для своих рыбацких нужд, все кто хотел. Сразу разгрузились и торопко внесли  рыбацкий скарб в зимовьё, дверь которого по сибирскому обычаю была подпёрта лиственничным колышком. Разобрали снасти и айда на лёд – надолбили пешнями лунок, и началась рыбалка, только руки мелькали. Коля, как-то ловил мало, он как в детстве больше заглядывал в лунку и наблюдал, как подо льдом ходила рыба, это зрелище его завораживало больше самой рыбалки. По своей детской привычке, он спросил у Амоса:
       –  Деда, а почему лунку на льду назвали лункой?
        – Да это же просто, на небе луна круглая и большая, а во льду лунка тоже круглая, но маленькая – Ответил, не задумываясь дедушка.
       Незаметно наступило время пить чай. Вязанку дров рыбаки привезли с собой, собирать дрова не пришлось ну, а все  продукты были упакованы в отдельный рюкзачок. Разожгли костёр и начали варить чай, в большом чайнике, отливающем медью, сквозь копоть. Коля первый раз видел, как варили настоящий рыбацкий чай. Его действительно варили – в кипяток дедушка  бросил половину плитки листового чаю, а затем в этот же чайник налили добрую кружку молока и 5 минут кипятили это варево. После обеденного чаепития ещё порыбачили, но недолго; небо было плотно затянуто тучами, поэтому сумерки наступили рано. Рыбаки собрали вещи и рыбу, кто сколько поймал, и пошли в зимовьё. Поужинали, некоторые мужики и выпили, но не очень много, а потом расстелились и легли спать. После дня проведённого на свежем воздухе, да около тёплой печки народ заснул быстро.
      Наутро, только начало светать, раздался тревожный голос Амоса:
       – Ребяты подъём, дождь сильный ночью прошёл, собираться надо!
      Весь рыбацкий народ, в чём были, так на улицу и вывалили. Огляделись, видимо дождь прошёл действительно сильный, лёд был ноздреватым, а во многих местах стояли лужи прямо на этом льду. Это было очень опасно, ведь полтора километра нужно было проехать по льду и только потом, у Гремячинска, дорога выходила на матёрную землю. На сборы ушло всего несколько минут, покидали вещи в машину, сели сами и Тимофей рванул «уазик» с места в карьер, даже колёса на льду пробуксовали. Ехали минут десять и приехали – машина встала колом. Дальнейшие события Николай запомнил как в дурном сне, то есть он был участником всего этого действа, но, как бы видел происходящее со стороны. Все вышли из машины, «уазик» имеет очень хорошую проходимость, но в этом случае он встал мёртво. Колёса вездехода прорезали ноздреватый лёд, образовав глубокую колею. По мере того, как вода выступала из подо льда, он проседал. Вода стала уже доходить до колёсных ступиц. Тимка развязал привязанные на крыше доски и их уложили под машину.  Это мало помогало, а вода уже и до пола кабины дошла, лёд  проседал и проседал, медленно, но верно. Мужики стояли вокруг машины в каком-то ступоре, только Тимофей всё газовал и газовал, но всё тщетно. Николай подумал – «Чего они все стоят, сейчас машина ухнет под воду и мы все вместе с ней, надо, что-то делать». Коля был самым молодым в этой рыбацкой ватаге и, как-то надеялся на опыт старших, но старшие стояли с растерянным видом. Николай наблюдал за этой тревожной ситуацией и вдруг у него в голове, как щёлкнуло, что-то звонкое. Он крикнул – «Да, что это такое, нас шесть мужиков, а ну взяли! Вначале, передок на лёд, а потом и задок, а ты Тима потом не зевай, только вытащим сразу ходу». Как-то народ его послушался, все дружно, подняли переднюю часть машины и поставили её на цельный лёд, а затем и задок выдернули. Тимофей запрыгнул в кабину, поддал газу и ходом, ходом начал отъезжать. Николай крикнул ему вслед – «Не останавливайся, а то опять встанешь, мы пешим ходом дойдём до Гремячинска!». До деревни шли две глубокие колеи, которые прорезали во льду колёса «уазика», вдоль них и шли. Домой ехали молча, только нет, нет, да и ловил Николай на себе любопытный взгляд то одного, то другого мужика.
      Эти воспоминания были о том, что случилось не так давно, всего-то три года назад, но сон не шёл и ему вспомнилось и совсем раннее, что было ещё в детстве.
      
     Травы покосные

      Вот он Коля, ещё совсем маленький, года четыре ему, или пять; тогда дед с бабушкой взяли его на покос впервые. Долго ехали куда-то лесной дорогой на машине, а потом мимо них начали проплывать широкие луга. На некоторых буйно росла трава, а некоторые были уже с проплешинами прокосов, и на них стояли высокие стога. Тогда дед показал ему пальцем в окно машины и сказал:
      – Смотри, Николка, это покос, видишь, трава какая высокая, наверное, выше тебя ныне уродилась. Вот её мы и будем косить, а когда она высохнет, мы её в стога сложим, а потом свезём домой, и нашу Зорьку буде кормить.
      Николка смотрел во все глаза за окно, покос он видел в первый раз, поэтому и спросил деда:
     – Дедушка, а что такое ст;ги, и почему покос называют покосом?
     Все, кто был в машине, посмеялись тогда над ним, Коля даже обиделся. Только дедушка не смеялся, а начал объяснять:
      – Стога надо говорить, а не ст;ги, покос потому называют так, что его косят косой, вот и покос выходит. А коса так называется потому, что похожа на длинную женскую косу.
       – Деда, а вот ты часто говоришь насакать, рыбы мы мол, насакали много, как это насакали?
       – Ну, это совсем просто, это значит что рыбы так много, что её хоть саком греби, то есть сачком. Сачок-то знаш, что такое?
      Николке нравилось расспрашивать дедушку обо всём, что только приходило ему в голову. Дед ему всё объяснял толково и никогда не злился, как другие взрослые. За разговорами приехали и на свой, Думновский покос. Разгрузили всё из машины и первым делом начали строить шалаш, а бабушка развела костёр и подвесила на него чайник с водой. Колю бабушка накрыла с головой белой тряпочкой от жаркого солнца и комаров, которые тонко пищали. Он сидел в прозрачной тени развесистой берёзы и наблюдал за всем происходящим вокруг него. Вот человек пять, или шесть развязали косы, взяли их и начали друг за другом закашиваться в поляну. 
      Потом он помнил себя уже в шалаше, в нём было прохладно, пахло травой и дымком от костра. Комары в шалаш не залетали, потому что вход бабушка завесила белой марлей. Наверное, Николка заснул тогда, потому что, когда он выглянул из шалаша, все уже обедали. Его бабушка тоже позвала кушать, а потом вся компания сидела вокруг расстеленной клеёнки и, громко хлюпая, пила горячий чай из кружек. Здесь же за клеёнкой сидели два его брата, младший Славка и старший Дмитрий. Бабушка говорила, что они его дяди, а какие они дяди, они свои. Дядек на улице много ходит, а они братья. Парни только смеялись на это и не возражали. Потом ему вспомнились и другие года, когда он ездил на покос. В один год ему доверяли собирать хворост для костра. В другой год ему бабушка доверила кашеварить и следить за чаем, а сама брала косу и не отставала от мужиков.
      Классе в шестом он ещё учился, когда дед купил ему косу малого номера – пятёрку и насадил её на косовище. В это лето Николка первый раз поехал на покос, уже ни каким-то там поварёнком, а настоящим заправским косцом. Конечно, косить у него сразу не очень-то получалось, но был он парнишкой настырным, а дедушка был рядом и подсказывал. Когда дед объяснил ему, что косить нужно не всем телом, а только руками, дело у него пошло на лад. Уже на второй день покоса дед Амос поставил его косить в одну шеренгу со всеми мужиками. А ещё… и он заснул, как всегда, на самом интересном месте...    
      Утром Николай проснулся сам, никто его не будил. На часах было семь часов утра, за окнами во всю мощь сияло солнышко. В доме уже никого не было. Николай оделся, быстро вышел во двор и умылся из рукомойника. Во дворе уже стояла дедушкина «Нива», её багажник до верха был загружен вещами, необходимыми на покосе. Здесь лежали плащи, телогрейки, а из-под большой клеёнки поблескивал медью солдатский чайник, громоздились прочие кухонные принадлежности. Продукты были все расфасованы по пакетам и сложены в отдельную коробку. В углу у ворот стояли косы, обмотанные какой-то ветошью. Очевидно, это дед Амос и бабушка всё спроворили с самого ранка, а он всё проспал. Бабушка тоже была давно на ногах, Коле иногда казалось, что она не спит вообще – вечером ложишься спать, она ещё не спит, а утром встаёшь, она уже не спит. Баба Таня как подслушивала его, из зимовейки послышался её голос:
       – Кольча, иди завтракать!
      У бабушки Тани, не смотря на раннее время, стол был уже накрыт. Позавтракали, попили чаю. Не посидели и пяти минут, как раздался стук в ворота, послышались мужские голоса и бибиканье. Это подъехал дедушкин рабочий «уазик» с мужиками, в него нужно было сложить косы. Дом замкнули, ворота заложили на заложку, все расселись по машинам и поехали. В последний момент к «Ниве» скорым шагом подошёл сосед Сергей, он каждый год ездил помогать деду на покосе, своего-то у него не было. За эту помощь бабушка нет-нет, да и давала его семье трёхлитровую банку молока. «Уазик» уехал вперёд, большинство мужиков, едущих в нём, из года в год помогали Амосу с покосом и дорогу хорошо знали. Это были рабочие с его работы, шесть человек и шофёр седьмой, целая бригада, можно сказать. Они работали у Амоса в лесхозе, где он был директором, уже по много лет. Нанимать косарей в деревне было обычным делом;  Амос не брал их со стороны, он считал, что за деньги человек не будет работать хорошо и честно. Дедушка целый год следил за своими рабочими, это входило в его обязанности. Естественно, за такое долгое время с мужиками происходили всякие казусы, и чаще всего казусы эти случались по пьяному делу. Некоторые провинности были такими, что и уволить бы человека надо, но «человек» приходил к Амосу в кабинет, стоял у дверей, как побитая собака. Выслушав отповедь директора, рабочий начинал каяться и слёзно просить Амос Харитоныча его не наказывать и в очередной раз простить. А он де, на всё согласный, он мол, и сверхурочно готов работать, а летом поможет Амосу Харитоновичу с покосом. Дед Амос выслушивал челобитную, и не сразу, но прощал бедокура. О покосе Амос ни слова не говорил, мол, поможешь хорошо, а не поможешь, тоже обойдёмся. Как правило, мужики не забывали. С некоторыми рабочими у Амоса были взаимоотношения другого плана. Один просил Амоса выписать ему лесу на постройку дома, другому нужны были дрова. А третий вообще просил «Уазик» на свадьбу дочери, мол, молодые с шиком хотят прокатиться, легковая есть, но для гостей «Уазик» нужон. Таких просьб было много – и каждый обещал не забыть про покос. Это всё Николай знал из разговоров деда и бабы Тани, они дома частенько обсуждали дедушкины дела на его работе. Бабушка даже иногда и советы давала ему, по тем, или иным вопросам, иногда они даже спорили. Николай подшучивал над ними, мол, опять Совет в Филях собрался. Одно Коля знал точно: служебных полномочий его дед не использовал. На покос к Амосу ехали, действительно, из желания помочь. 
      Рак Владимир
      Отрывок из книги «Сибирь, медвежья сторонка»
      Сенокосная страда
      
      Доехали быстро, и началась привычная и давно известная работа. Разложить костёр, поставить на него чайник, а мужики в это время разбирали и точили косы. Балаган был ещё с того года в норме, его только немного подправили и добавили свежих берёзовых веток для запаха, да пару охапок травы накосили и бросили внутрь. Пока вытаскивали из машин да разбирали вещи, и чай подоспел. Николай разглядывал мужиков; они были разными, но и, что-то общее у них было. Потом парень понял: у них были одинаковые руки-лопаты и загорелые до черноты лица, все эти люди работали руками, и круглый год их жарило солнце, когда они работали в лесу. И ещё Коля заметил, его дедушку не называли по имени-отчеству, все мужики называли его «Харитоныч», подчёркивая этим свои не служебные отношения с ним на покосе. Расстелили клеёнку, и бабушка начала раскладывать на ней продукты, на этот раз лёгкие, к чаю. Все знали, плотно перед покосом наедаться не следует, но чаю нужно попить хорошо. Во время косьбы пить нельзя, силы не будет. Это было действительно так, Коля попил как-то и сам был не рад.
      Дед Амос никогда не сквернословил, но перед каждым покосом рассказывал одну и ту же скабрезную байку, и сейчас он начал:
      – Дааа, вот у меня отец ишшо рассказывал….
      Мужики все знали эту байку от начала и до конца, многие были у дедушки на покосе по многу лет. Только рассказ начался, как с первых же слов дедушкиных началось оживление и смешки с комментариями. Когда все успокаивались, дед продолжал невозмутимо:
      – Дак, вот я и говорю, отец мой рассказывал: «Раньше как было, придёт мужик с покосу, повесит косу, домой зайдёт, крынку квасу выпьет, потом на крыльцо выйдет – каак пёрнет, сам стоит, а яйца полчаса качаются. А сейчас, как? Придёт мужик с покосу, повесит косу, домой зайдёт, квасу попил, не попил, на крыльцо вышел – пёрнул, яйца на месте, а сам полчаса качается». Байка эта была длинной, с пикантным продолжением, а рассказывал её Амос в воспитательных целях. Вот, мол, в ранешное-то время, какие здоровые люди были, но и мы сейчас покажем себя на покосе. По мнению дедушки, каждый должен был эту байку примерить на себя. Я мол, тоже ого-го ишшо! 
      В это время поспел чайник, все расселись вокруг клеёнки, попили чаю на скорую руку. Тут дедушка сказал:
      – Коси коса, пока роса, роса долой, косарь домой. С Богом, ребята, начнём, как говорится, помолясь, – при этом дедушка напоказ три раза перекрестился. – Николай, ты сегодня попервох идёшь, закашивайся через поляну, разваливай её надвое. Для Николая это была честь, от первого косаря зависело, с какой скоростью пойдут следующие косцы. Коля заметил, как некоторые мужики одобрительно на него посмотрели. Поставив Николая первым, дедушка знал, что Коля охулки на руку не положит, он был в самой поре и косил не только хорошо, но и любил эту работу. Вторая цель была у деда в том, что свой человек понимает всю важность покоса и будет гнать свой прокос изо всех сил. И третье, что Амос имел в виду, парень вставший на прокос первым, в первый раз постарается не упасть лицом в грязь и выжмет из себя всё, что только может. Всех косцов было десять, бабушка тоже косила, да ещё и покрикивала на мужика, косившего впереди неё: «Эй, пятки обрежу!». Это была шутка, но человек невольно ускорялся.
         Николай набрал темп, дедушка выдал ему косу «девятку», из всех, какие у него были, эта была лучшей. Как говорили мужики – «литовка-огнёвка». Десять косарей оставляли, за собой прокос шириной не менее пятнадцати метров, на это было приятно смотреть. Работа шла очень поддатно, как говорил дед Амос. Косили без перекуров до самого обеда, остановки были, но только для того, чтобы поправить оселком косу. Только баба Таня вышла из ряда раньше, ей нужно было обед спроворить. Косьба – работа тяжёлая и кушать надо плотно. Сели обедать.
      На клеёнке были разложены самые лучшие съестные припасы; жемчужно высвечивалось сало, распространяла аромат ветчина, даже колбаса покупная лежала в тарелке нарезанными кольцами. Овощи у бабушки были свои, огурцы и помидоры были порезаны на крупные половинки и на их срезах были видны прозрачные капельки. Головки лука вместе с пером лежали рядом с крупной редиской. Особым блюдом и украшением стола был солёный омуль. Он был очищен бабушкой и порезан крупными кусками; надо ли сомневаться, что розовел во всей своей красе, именно тот самый, петровский. Рядом с блюдом омуля стояла большая чашка сваренной целиком картошки. Хлеб был нарезан крупными ломтями. В середине стола стояла бутылка столичной водки, а около неё толпились стопочки. На костре висел и булькал большой котелок со свежей бараниной. Амос взял бутылку и сказал в общество:
       –  Водка ребята, только похмельным, что бы здоровье поправить.
       Весь покосный народ чинно расселся, кто на что, и, несмотря на всю степенность, при виде водки мужики оживились. Слышались весёлые шутки, а кое-кто и крякнул смачно. Самый маленький из мужиков, Лёха Самсонов, даже присказку сказал: «Эх, курить я не брошу, но пить я буду!». Все посмеялись, и, хоть не пили ещё, но настроение было у всех уже приподнятое. Дедушка процесс выпивки буквально держал в своих руках, он разливал водку по стопарикам, а бабушка в это время следила, чтобы у каждого человека были тарелочки и прочий съестной инвентарь. Она заботливо, каким-то воркующим голосом говорила:
      – Накладайте себе ребята, не стесняйтесь, кушайте работнички удалы, всем всего хватат?  Хорошенько кушайте, а то уханькаетесь после обеда-то, у меня раньше времени. Я этого не могу допушать, ешьте ладом, щас баранина доспет свежа.
      И ребята после трёхчасового покоса да стопарика водки её не подводили. Вилки и ложки мелькали споро, мужики ели да похваливали её стол. Амос ещё раз наполнил стопки, и ещё раз похмельные выпили. Николай не пил, ему и без вина было интересно наблюдать за происходящим, видимо отвык в городе от деревенских обычаев. О том, что он стоял на покосе перваком, тоже не забывал, он знал – водка слабит. Бабушка попросила Серёгу, как ближнего соседа, принести от костра котелок с бараниной. Аромат от свежей баранины оживил мужиков ещё больше, да и третью стопку дедушка наполнил. Какое-то время за столом стояла тишина, все были заняты бараниной. Обед подходил к концу. Некоторые из мужиков бросали из-за стола на Амоса многозначительные взгляды, но Амос объявил:
      – Всё, ребята! Покушали, выпили, а сейчас, отдыхам полчаса и продолжим, Бог даст, сёдни свалим траву-то всю. Еслив, что по мелочи останется, мы сами добьём по-тихому да не торопясь. 
      После напряжённой работы и хорошего обеда, да ещё и с водочкой, мужики лежал в тени берёзы и расслабленно курили. Двоим некурящим даже разговаривать не хотелось – дремали. Косарь Лёха залез в балаган и дремал в нём на расстеленной траве. Подвялившаяся в балагане трава источала тонкий аромат. Мужики все были хорошо знакомы с тяжёлой работой и знали, что иногда достаточно вздремнуть пятнадцать минут, и ты снова бодрый. Амос Харитонович поджидал, когда бригаду косарей можно будет потихоньку настраивать на трудовой подвиг.
   
       Медвежья хватка

       Амос начал рассказывать байку, так все называли его рассказы. Им верили, и не верили, но слушали.
     – Давно это было, я тогда ишшо молодой был, да бравый, вот, примерно, как Николай сейчас, только ишшо бравей. Мы тогда с моим отцом косили на этом же месте, и примерно в тако ж время.
      Все оживились и начали с места хихикать, мол, опять с отцом, и опять он бравый. Однако всё равно заинтересовались и потихоньку подтягивались ближе к рассказчику. Амос продолжал, невозмутимо:
     – Дааа.., так же пообедали после покоса, мужики прилегли, человек пять нас тогда было, а я никак, не могу днём спать. Ну, ладно, надел я горбовик на спину, алюминиевый у нас был ведра на три, ишшо совсем новенький, да и пошёл к речке. Вон он, Коточик-то шумит, отсюда слышно. Решил я, значит, смородины горбовик насакать, пока отдыхам. Только пошёл, отец говорит, нож-то возьми, лес всё же, мало ли чё. Взял я нож, да и привесил на пояс за ножны, сам думаю, действительно, мало ли. А матушка моя Авдотья-то увидела, что я пошёл с горбовиком, да и говорит мне в спину: «Ты куды, мол, наладился?», вишь куды сказала, закудычила дорогу-то мне, а я не чухнул, иду себе, да иду к лесу, на мамины слова только рукой махнул, не оборачиваясь. А обернуться надо было, да перекреститься, а я не вник. Ну, иду я вдоль кустов да иду, ягода в тот год рясна была, горстями можно было брать. Я и брал, наберу горсть, да и в горбовик, наберу и ссыпаю. Уже метров триста от табора отошёл и не заметил. Ягоды уж половину горбовика, наверно, набрал, чувствую уже тяжёленько за спиной-то у меня. Тут у меня мочажина по дороге образовалась, я обходить хотел сторонкой, и смотрю эта, а на мочажке след медвежий, да если мужскую ногу брать, так размер сорок восьмой, наверно, будет, да когти отпечатались длиной в палец. Трухнул я, паря, врать не буду, след-то свежий, и куча медвежьего навоза, как муравейник небольшой, за мочажиной ещё паром исходит. Ну, знать, только что был он тут. Я потихоньку, потихоньку давай зад пятки, уж развернуться хотел, да дай Бог ноги. Ан, нет!
      Амос, как опытный рассказчик, сделал паузу, даже чаю налил в кружку и отхлебнул пару раз. Мужики уже сидели кружком вокруг него и слушали его с большим вниманием. Пауза привела их в возбуждение, они наперебой требовали продолжения.
      – Ну вот, бежать уж хотел, вдруг слышу удар сильный, со скрежетом железным о горбовик, я ажник пошатнулся. Сразу чухнул я – медведь, в таких случаях быстро сображашь. Я ишшо из-за спины смрад почуял его, это у него из пасти вонько шло. Чувствую, трясёт он меня за горбовик. У меня даже грешным делом мелькнуло в голове, он чё, совсем дурак, хочет у меня ягоду отобрать? А потом сообразил я, это он когтями застрял в алюминии и хочет их выташшить, когти-то. Откуда у меня што взялось, махом лямки-то освободил я с плеч, а пока высвобождал, в голове мелькат – догонит ведь, догонит ведь. Плечи-то освободились у меня от горбовика, и руки свободны, а у мишки-то нет. Выхватил я нож с пояса, и, не знаю, как, или в падении, или изловчился я, только медведю-то всё пузо распорол ножом. Бриткий нож-то был у меня. Вижу, у косолапого кишки наземь вывалились, а он всё когти высвободить не может. Да молча главно, от этого ишшо страшне.
      Тут я пришёл в себя, да и ходу до табора, впервох бежал, а потом, думаю, переполошатся все, медведя-то уж нет, я и пошёл скорым шагом. К табору подхожу, а мама моя, как увидела нож в крове, ажник в обморок не хлопнулась. Вот, так быват в жизни, мужики, вишь мама-то не хотела, а закудыкала дорогу-то. Мужики, сидевшие молча вкруг Амоса с открытыми ртами, понемногу зашевелились, постепенно отходили от оторопи.
      Первой от Амосова рассказа пришла в себя баба Таня, она спросила его:
      – Это, чоли правду ты рассказал, или придумываш страсти таки?
      – А то ты шкуру медвежью дома не видела, ить она с черепом настоящим.
      Народ заговорил враз, и там, и там слышалось – да не может такого быть! А другой говорил, а почё не может, может! Вот я однова тоже в лес ходил… Всякие случаи начали вспоминать, да рассказывать пытались, но друг друга не слушали…
      Давай мужики!
      Средь всеобщего гама Амос Харитонович скомандовал:
       – Давай мужики! Косить пора, вон солнышко на вторую половину скоро перваливат. Пошли с Богом! Кольча закашивайся на новой поляне.
      И пошло, и поехало: «Вжиг-вжиииг, вжиг-вжиииг».
      К девяти часам вечера с покосом было покончено, Николай не подкачал, ему приятно было идти с другого конца покоса и смотреть на ровную, как стол, кошенину. Конечно, работа впереди была ещё большая, через два-три дня, когда сено подвялится, его нужно будет сгрести и сложить в копны. Затем и копны эти сложить в пару зародов, а потом и вывезти домой на сеновал. Делов ещё много предстояло впереди, но самое главное было сделано. Теперь, лишь бы вёдро постояло хоть пять дней, а лучше недельку, пока зароды навьют. В зародах сено будет, так уж и дождь не страшен, бывало, только сложат люди сено в зароды – и непогода, дождь надолго зарядит. Так, по снежному первопутку сено вывозить приходилось.
      Весь трудовой народ собрался у костра, состояние у всех было несколько возбуждённым. Хоть и устали все, но чувство сделанной работы было приятным. Да и ужин предстоящий бодрил, все знали, что и угощенье будет, не то, что в обед с гулькин нос наливал Амос. Бабушка ушла с покоса на полчаса раньше, пока чайник закипал, она успела выложить на стол оставшиеся от обеда закуски, да и свежие у неё были припасены. Амос Харитонович достал из багажника «Нивы» три бутылки столичной, как раз по бутылке на два человека. Пить отказались бабушка с дедушкой, Николай и шофёр «уазика» Тимофей, ему за руль. В этом деле, с выпивкой следовало соблюсти баланс. Народ был весь деревенский, мало нальёшь, по деревне потом скажут – пожадничал, мол, Амос-то. Много поставишь, скажут: вот, споил всех мужиков хозяин-то покоса. Смех и грех, был с этой выпивкой. Сидели вальяжно, курили и разговаривали о покосе да подшучивали друг над другом. Не посидели и пятнадцати минут, как баба Таня позвала всех садиться. Дальше всё, как водится; покушали, выпили сколько было припасено, да и поехали в деревню, но по заговорщицкому виду некоторых мужиков было заметно, что они на этом не угомонятся, и гулянье будет продолжено.
      Думновы приехали домой, высадили соседа Сергея, бабушка Татьяна сказала, чтобы он зашёл попозже, она подоит корову и даст ему трёхлитровку молока. Амос отомкнул гараж и загнал в него машину, а Николай пошёл во двор отпирать ворота. Сразу всем нашлось дело, бабушка пошла запустить в стайку корову, а заодно и подоить её. Дед Амос пошёл заниматься остальным хозяйство, нужно было дать корм свиньям, обиходить телят, куриц. День не было хозяев дома, а уж разруха началась. Николай в зимовейке разжигал печку, налаживал чай. Взялись дружненько,  через час уже пили чай. Пришёл Серёга, бабушка налила ему банку молока, чай он пить отказался, мол, дома ждут. Семейство сидело усталое, но сознание проделанной работы радовало. На душе у всех было полное умиротворение.
      – А Николай-то у нас, как перваком браво шёл! Ты видела мать, как пёр он, словно трактор, мужики-то под конец через двадцать махов косы точили, запалились бедненьки. Молодец, сына, не подвёл нас! – сказал Амос внуку.
       Пока попили чай, пока то, да пока сё, а уж двенадцать на часах, а ведь устали всё же за день. Все пошли спать, завтра будет новый день, и новая пища. Сегодня Николай лёг на подушку, как в чёрную яму провалился – заснул мгновенно. Дедушка с бабушкой тоже уснули сразу, из их комнаты даже шороху не доносилось. Тишина и прохлада стояла в доме Думновых.
     Утром Николай встал поздно, уже девятый час шёл. Привычно оделся и вышел во двор, умылся скоренько. Бритьё на попозже отложил, вошёл в зимовейку. Дед Амос и баба Тане были сегодня, что-то не веселы, бабушка привычно позвала его за стол, но без обычной бодрости в голосе.

      Прабабушка Авдотья

      Николай сел и начал есть, дед с бабушкой уж поели и пили чай. Какая-то настороженная тишина была за столом.
      – Или случилось что, рассказывайте? Как-то тихо у нас сегодня с утра. 
      Это сказал Коля, почему-то тоже тихо. Дед Амос продолжал молчать, а бабушка начала говорить, нехотя и с паузами:
      – Да вот, сына, дедушке плохой сон приснился ноне, будто он и Тамара сестра его ишшо маленькие, и дед Харитон повёл их в больницу зубную. Там им обоим зубы драли, да коренные и всё с кровью. Это Коля не к добру, это всегда к покойнику, кто-то кровный умрёт. То ись, из кровной родни кто-то. Дааа…, зубы терять это всегда к покойнику. Без крови зубы выпадают это дальня родня, а с кровью близкие, кровные.
      Николаю не по себе стало, но он заговорил даже и весело:
      – Ну, вы даёте! На дворе двадцатый век уже, а вы верите во всякие предрассудки. Переработал дедушка вчера, да ещё на солнце целый день, оно и снится всякая всячина. Пройдёт всё, не надо только внимания обращать. Коля даже хохотнул, для убедительности.
      – Да оно-то может и ничего не случится, но в виду иметь надо, мало ли. Ты Амос, сходи быстренько на работу, спроворь там всё, чего срочно нужно, да поедем к Тамаре, маму навестим, уж месяц за летним делом не были у неё.
     Бабушка сказала это и внимательно посмотрела на Николая, а дедушка скоренько собрался и пошёл на работу. Настроение стариков передалось и ему, хоть он и старался виду не показывать. Николай поел нехотя, хотя бабушка натушила картошки с бараниной, его любимое блюдо. Попили чаю и тихо сидели, разговаривая о разном, разговор не клеился. Подъехал дедушка на «уазике», за рулём был Тимофей. Быстро собрались и поехали навестить Колину старенькую прабабушку. Приехали, зашли во двор, Иван Васильевич с Тамарой жили в новом дому, но и старый домишко они не снесли. Он использовался, как зимовейка, в нём бабушка Авдотья и жила. Иван с Тамарой вышли из своего нового дома и повели всех к бабушке. Зашли, все перекрестились и начали обниматься со старенькой Авдотьей. Она была в полном разуме, всех узнала. Хотя и было ей уже девяносто три года. Все расселись и начали разговаривать, в основном расспрашивали бабушку о здоровье. Авдотья ни на что не жаловалась, всё у неё было ладно и хорошо, только правая нога ныла. Она её сломала когда-то давно, нога срослась, но побаливала на погоду. Дед Амос расспрашивал, не надо ли ей чего, может покушать чего-то хочет она. Авдотья даже пошутила на это, она сказала весело:
      – Да, что я вас объедать-то буду, небось самим не хватат. Ничё мне не надо сына, слава Богу – всё у меня есть. Рази только орешков кедровых я бы пошшалкала, нету ноне у вас? Всё у меня есть, сына, и одёга вся справна, и покушать всё есть, Тамара кормит, не забыват про меня. Четверо детей у меня родилось да все ребяты, видно услышал Бог мои молитвы. и на поскрёбки девочку дал, вон она у меня брава какая Тамара-то. Только об вас всех душа у меня болит, вот давеча зашли вы, лоб-то один раз перекрестили, а надоть троекратно это делать. Как без Бога жить-то будете, ведь забывать стали Бога. А ить раньше, как говорили: «Без Бога не до порога!». Ишшо дедушка наш, Харитон часто навещать меня стал. Придёт, сядет в уголку и сидит, сидит молча… Час-два посидит..., и нету ево.
      Бабушка Авдотья улыбнулась ровными и белыми зубами. Посидели около часа времени, распрощались с Авдотьей и поехали домой. Дедушку Амоса ждала работа, а бабушку домашнее хозяйство, на прощанье дедушка сказал, обращаясь к бабушке:
      – А орехов я привезу, у нас-то нету, но я в Исток съезжу, братья-то кажинный год по орехи ходят, может у них с того года остались.
      Через три дня старая Авдотья умерла.
      
      Это случилось в воскресенье, часов в восемь утра к ним пришла заплаканная Тамара и сообщила:
      – Мама наша померла сёдни, Царство ей Небесное, я с утра зашла в зимовейку-то, корову подоила. А мама-то не встала ишшо, ить она всегда меня ждала, любила стаканчик молока парного выпить утром. А тут нету, ну я подумала спит ишшо, а потом решила: «Дай подойду». Взяла за руку-то её, а рука холодна уже, знать во сне померла. Рассказав эту печальную новость, Тамара запричитала громко:
      – Да ты на каво нас покинула, мамочка наша родненька! Ой! Мнешеньки мне, горе-то како-ооо. Да всегда-то, ты о нас заботилась, кусочка не доедала, нас кормила, пои-иила. Ой-ё-ёй, ёшеньки наа-аам!
      
      Все дальнейшие события Николай вспоминал потом, как будто его поместили в огромное колесо. Оно крутилось вместе с ним, а события мелькали перед его глазами картинками из калейдоскопа. Чётким и очень реальным ему запомнился только день похорон.
      Они пришли тогда с утра всей семьёй во двор Ивана Васильевича. Двор был полон народу, многие плакали. Казалось бы, Иван Васильевич, как хозяин двора и ближайший бабушкин не кровный родственник, должен бы всем распоряжаться. Однако нет, распоряжались похоронами какие-то три незнакомых мужика. Они были в длинных чёрных косоворотках, которые были схвачены по поясу кушаками с кистями. У каждого из мужчин были окладистые неподстриженные бороды с проседью. Под бородами просвечивали медные кресты на гайтанах. На головах волосы у всех были разной длинны и цвета, но у каждого они были схвачены под кожаный ремешок. Мужики были в одинаковых чёрных шароварах, которые были заправлены в хромовые сапоги. Раньше Николай, людей в таких одеждах  видел только на картинках. Поодаль стояло пять или шесть женщин, тоже одетых во всё чёрное, подобно монахиням. Было понятно, что эти чёрные мужики и женщины здесь самые главные. Когда Николай с дедом Амосом подошли к гробу бабушки Авдотьи, оказалось, что это не гроб, а настоящая домовина. Иными словами, это была колода, выдолбленная из цельного дерева, рядом стояла такая же выдолбленная крышка. Как потом рассказали Николаю, бабушку Авдотью хоронили по старинному семейскому обряду, с певчими и уставщиками. Трое бородатых мужчин как раз и были этими уставщиками. В десять часов началось отпевание, пели хором. Потом уставщики по очереди читали над бабушкой молитвы. Всё было красиво и очень благопристойно, хотя и непривычно. Один из уставщиков обходил домовину с кадилом, запах ладана тонко распространялся по всему двору. Через два часа, главный уставщик произнёс: «Христос спаси мя, и твою паству». Через минуту он же сказал: «Взяли рабу божью Авдотью и понесли с Богом». Шестеро мужчин, продели под домовину длинные вафельные полотенца, накинули концы их себе на плечи и медленно подняли домовину. Процессия во главе с уставщиками и певчими женщинами тёмной лентой пошла в сторону кладбища.
      Домовину с телом бабушки Авдотьи поставили на табуретки стоящие вдоль могилки. Певчие пропели гимны, а потом главный распорядитель произнёс: «Прощайтесь, и простите рабе Божьей Авдотье». Родственники подходили по очереди, к телу бабушки Авдотьи и целовали её в лоб. Николай тоже склонился и поцеловал бабушку в холодный лобик, прошептал: «Прощай, моя баба». И заплакал... 

      А жизнь продолжается

      Пролетело красное лето, и Николай начал потихоньку собираться в Иркутск на учёбу. В университете ему предстояло заканчивать последний курс обучения.

      































      Солнечная радость.

       Самое первое воспоминание о себе было у Вовочки, конечно, осознанием самого себя, как: «я и всё остальное», хотя это остальное было ещё крошечным, всего-то на расстоянии слышимости голоса мамы. Его вывели на улицу, чтобы он шёл своими ногами, в первый раз. Сначала была длинная зима, со снегами и морозами за мутным окошечком их землянки. С ветрами, которые выли и страшно свистели в печной вьюшке.
        И вот он ступил в иной мир; полный солнца, небесной синевы, стрекотания зелёных кузнечиков и щебета пташек, в котором солнце пропитывало всё вокруг так, что казалось, –  золотой свет можно потрогать руками. Да что там потрогать, мальчику казалось, что только стоит вскинуть руки, и он поплывёт по растворённому золоту солнца куда угодно, хоть в небесную высь. Рядом с ним была мама, которую он ни на один миг не терял из поля своего внимания, и один из его старших братьев, Яша. Немного в стороне, на полянке с зелёной травкой, были ещё люди, и даже играли дети, но мальчик их не воспринимал, как своих. Они были чужие и совершенно абстрактные незнакомцы. 
       Тем не менее, покачавшись на ножках, Вовка осторожно, с большой робостью начал продвигаться в сторону детей. Продвигался, но через каждые два шага оглядывался – здесь ли его мама, не потерялась ли? Ребятишек было двое или трое, они весело возились в траве, а потом, остановившись, о чём-то лопотали между собой. Поговорив на своём совершенно непонятном языке, они   снова продолжали свою возню. Володя постоял около детей, а потом тоже включился в весёлую забаву. Игра была простой, нужно было просто упасть на травку и переворачиваться на ней, или просто ползать; при этом можно было кричать и громко смеяться, лишь бы было весело. Потом мальчишке эта забава надоела, и он пошёл в сторону мамы. Володя уже успел соскучиться, да и молочка уже пора было попить из тёплой маминой тити. Проходя мимо мальчика, с которым только что играл на траве, Вова увидел у него в руках игрушечную гармонику. Эта игрушка малышу так понравилась, что он к ней потянулся обеими руками и вцепился в неё, но мальчик крепко держал гармошечку, и отдавать её не собирался. Это вызвало у Володи большое недоумение – он ещё не был посвящён в то, что большинство вещей в жизненной прозе делится на «моё и чужое». Володя уже хотел укусить жадного владельца чудесной игрушки, но здесь в детское выяснение отношений вмешался его старший брат Яша. Он убедил братца оставить игрушку хозяину, видимо, и что такое собственность, как мог, разъяснил. На этом месте воспоминания о своём первом дне на улице у Вовки обрываются, отложившись в памяти навсегда.
      Затем был вечер, в землянке собралась вся семья, то есть, мама и три Вовкиных брата. Если маме мальчик доверял полностью и безоговорочно, то к братьям относился с некоторой настороженностью; они были намного старше, и ждать от них можно было чего угодно. Вот и в этот вечер они затеяли против Володи каверзу – они решили, что он уже большой и ему должно быть стыдно сосать титю. Братья заговорили наперебой: «Вовка, тебе уже скоро три года будет, а ты всё титьку сосёшь». Поначалу эти слова малыша насторожили, но мама разговор не поддержала, она улыбалась, глядя, как её сыночек, посапывая, тихо сосал свою титю. Значит, всё было нормально, значит, мама ничего у него отнимать не собиралась, и Володя заснул. Дневные впечатления утомили его, и он спал часа два, а когда проснулся, за окошечком уже темнело. Мама с братьями сидели за столом и кушали картошку, макая её в постное масло, и при этом что-то весело обсуждали. За время своего сна Вовка успел проголодаться и, подбежав к маме, без раздумий залез на её коленки и немедля стал искать титю. Он однозначно считал эту часть маминого тела своей собственностью. Мама, как-то весело поглядывая на него, достала грудь – весь сосок и коричневый кружочек вокруг соска были чёрными от сажи. Володя понял, что это его братья расстарались, и сердито на них посмотрел, а потом без раздумий стёр сажу с маминой груди и принялся кушать. Так Вова и кушал молоко из материнской груди до трёх лет, пока не научился есть всё то, чем питалось их семейство.
      Хорошо, что у его мамы была такая грудь, всегда полная тёплого и вкусного молочка. Иначе, чем бы Володя питался в своём беззубом младенчестве? Коровы у их семьи не было, кашку тоже не из чего было варить. Да, что там говорить, даже хлеб был на столе не каждый день. Другие женщины в деревне при выкармливании младенцев использовали жёвки: слово это сейчас не всем понятно, но через эти жёвки прошло большинство теперь уже старшего поколения в нашей стране. Делались они очень просто: кто был беднее, нажёвывали хлеб, а более обеспеченные люди использовали пряники. Хлеб, или пряник, хорошо прожёвывался, а затем получившуюся массу клали в марлю и делали из неё подобие соски. Затем её давали младенцу, и он часа за два высасывал её, одна пустая марля оставалась во рту. Так питались детишки, если у матери было мало молока. Мама кормила Володю грудью до трёх лет, и, слава Богу, молока у неё было в избытке.
      Вовка подрастал, и его кругозор расширялся. Мама у него была набожной женщиной, да и на кого ей можно было надеяться; без мужа, с четырьмя детьми на руках? Только на Бога. Она не только молилась сама, но и Вовку начала приобщать к вере. От неё он узнал, что где-то там, далеко, существует рай, в котором живут Бог и ангелы. Райские кущи по представлению мальчика были именно тем золотистым днём, когда он впервые вышел босыми ногами на лужайку около своего дома. Он вполне допускал, что в той его самой первой золотой реалии не только присутствовал Бог, но и вполне могли летать ангелы.
      Шло время, мальчик вырос, он стал вполне взрослым и серьёзным человеком. Как всегда бывает в жизни у взрослых людей, у него были взлёты и падения, но когда ему становилось особенно плохо, он вспоминал тот первый золотой день своего детства, и снова можно было жить.
   
      Квакающие волки       
         
       Когда Володина мама была на работе, присматривать за малышом входило в обязанности брата Яши. Он был старше Володи на девять лет, следовательно, в описываемое время ему было не больше двенадцати лет. Однажды, оставшись за няньку, он пошёл вместе с Вовкой к своему другу Ваське Кондрашову, который жил недалеко от их землянки, но уже на окраине деревни. Васька тоже нянчил своего младшего братишку. Наверное, Володя попал во двор Кондрашовых впервые, он сидел на зелёной травке и с интересом изучал пространство двора, казавшееся ему огромным. Здесь было много интересного, по двору гуляли куры, они постоянно произносили своё «каа-каа» и, время от времени, что-то клевали в траве. Здесь же с важным видом расхаживал петух, было видно, что он считает себя полным хозяином двора. Иногда он находил, что-то съедобное; тогда он становился в горделивую позу, его гребень наливался кровью и он громко, и часто начинал квохтать «ко-ко-ко!». На его призыв курицы со всего двора бежали к нему, распушив хвосты и крылья. Курицы быстренько склёвывали то, что нашёл петух, и потихоньку снова разбредались по двору. Петушиное «ко-ко-ко» время от времени повторялось, и курицы всякий раз бежали на призыв. Это очень насмешило Володю, он даже попытался передразнивать петуха, но увидев, как петушок грозно посмотрел на него красным глазом – притих. Вдруг забор, у которого сидел Володя, зашевелился, и из-под него с сопением и хрюканьем во двор пролезла огромная свинья. Вовка весь сжался внутри себя и сидел, затаив дыхание, он струсил и даже заплакать побоялся. Свинья спокойно подошла к нему и начала его обнюхивать с дружелюбным похрюкиванием. Слушая это «хрю-хрю», Вовка как-то сразу осмелел и хотел схватить её за розовый пятачок, но свинья, всё так же дружелюбно покряхтывая, удалилась. Мальчик хотел пойти за ней, но потом передумал – мало ли чего. Вовка лёг на травку и начал разглядывать облака, которые плыли по небу; многие из них были похожи на ушедшую свинью, и это обстоятельство очень рассмешило его, он звонко засмеялся. Всю эту дворовую живность трёхлетний мальчик увидел впервые. Дома у них из животных была только собака по кличке Кукла. 
       Старшие братья, которые должны были присматривать за ними, где-то заигрались и совершенно забыли про свои обязанности нянек, а двое малышей, представленных самим себе, вскоре заснули в мягкой траве. Проснулся Вовочка от ночной свежести, на дворе была весна, и ночи были ещё прохладными. Он впервые оказался на ночной улице один; он некоторое время сидел на мягкой траве и осмысливал своё местонахождение. Первым его желанием после сна было заплакать, но плакать было не перед кем, и он отвлёкся. Перед его глазами простирался необъятный небесный мир, в котором сверкало множество ярких звёздочек, а на краю небосклона светила огромная луна, похожая на желток яйца в сковородке. Вовке очень захотелось домой, он робко вышел за ворота чужой ограды и огляделся. Ночь была наполнена звуками – стрекотали кузнечики, где-то в темноте перекликались две птички, с другой окраины села слышалось сытое и тёплое мычание коров. Очень далеко за селом еле слышно тарахтел трактор. Вдруг, в мирное ночное разноголосье вплелись новые звуки – «кба-кба-кба!», эти звуки были мальчишке совершенно незнакомыми.  Наверное, поэтому они были такими страшными – мальчик не знал, что это за звуки, и кто их производит. В них, сконцентрировался не только страх малыша, но и то, что он был на ночной улице один, и то, что его мама была где-то далеко на своей работе. Страх погнал его вперёд, он опрометью бросился бежать домой. Вначале он бежал молча, но страх нарастал, а затем вырвался из него наружу громкими воплями и криком: «Волки, волки!». С этим он ворвался в свою землянку, огорошив старших братьев Лёньку и Шурку. Они почти в один голос, спросили мальчугана:
        – Волки, какие там ещё волки?
        – Там, там, на улице, они воют! – пролепетал малыш, заикаясь от рыданий и размазывая слёзы по своей испуганной рожице. Старший брат Шура сказал:
        – А ну, пойдём, посмотрим, какие там ещё волки завелись.
        Все трое вышли на ночную улицу и внимательно прислушались: из-за деревенских огородов раздавалось громкое кваканье лягушек «кба-кба-кба!», и опять – «кба-кба-кба!». Володя, захлёбываясь от волнения, сдавленным голосом произнёс:
         – Вот, вот! Слышите! Это они, волки!
        Над мальчишкой потешались не только в этот вечер, над ним ещё долго смеялись все домашние, включая и Яшку, хотя всё случилось из-за него.
    
      Мамы нету…

      День клонился к закату; и, чём ниже солнце опускалось к горизонту, тем Володе становилось тоскливее. Он не мог объяснить своё состояние даже самому себе, ведь ему было всего четыре года. Его семья состояла из пяти человек, он сам, его мама Полина Алексеевна, старший брат Шура был намного старше Володи – ему было уже семнадцать лет, второй брат Лёня был на два года младше Шуры, ему шёл пятнадцатый год. Третьему брату Яше было тринадцать лет. Несмотря на семнадцатилетний возраст, Шура в семье был непререкаемым авторитетом, конечно, после мамы. Такое положение никаких благ старшему брату не давало, скорее, наоборот, ему приходилось отвечать за всё то, за что обычно отвечают в семье взрослые мужики. Он с братьями ездил в лес за дровами, заготавливал сено, ремонтировал дома всё, что ломалось. Приехав с дровами из леса, Шура с важным видом лез в карман и доставал из него тряпочку, в которую был завёрнут кусочек хлеба. При этом он говорил: Володя, тебе зайчик из леса послал гостинец». Вовка понимал, что никакой зайчик ничего ему не посылал, но старательно делал вид, что верит этому. Промёрзлый кусочек хлеба был вкусным, как настоящий гостинец, и мальчик его с удовольствием сгрызал. Сегодня день был воскресный, Лёня и Яша были с самого утра дома, а не в школе. Мама работала дояркой и могла приходить домой только на обед, а когда ей по ферме выпадало дежурство, она и на обед не приходила. Выходных у неё тоже не было. Сегодня как раз был день её дежурства, она ушла на работу, когда ещё было темно на дворе, и Вовка знал, что вернётся она тоже в потёмках. Шура был тоже на работе, он уже был трактористом, хотя никогда на тракториста и не учился. Он овладел этой профессией так, самоуком. Володя всегда ждал своего старшего брата с работы, Шура очень часто привозил ему маленький кулёчек конфет-подушечек граммов на пятьдесят. Малышу казалось, что слаще тех конфеток ничего и быть не может. В этот воскресный вечер Вовка видел, что его брат Яшка делает какую-то деревянную штуковину, но подходить к нему не стал. Он знал, что, если он будет находиться рядом, то обязательно последуют просьбы брата: то принеси, здесь подержи, а он этого не любил. Володя подсел к Лёне, тот читал какую-то книгу и тоже не обращал внимания на малыша. Тот посидел рядом с Лёней некоторое время, а потом тоже взял книгу и начал «читать», держа развёрнутую книгу перед глазами и усердно шевеля губами. Он не видел, как братья переглянулись. Громким шёпотом они начали говорить: «Тише, тише – Вовка читает». Малыш понял, что братья просто подшучивают над ним, от этого его тоска и грусть только усилились. Он ещё походил некоторое время по дому, а потом не выдержал своего тоскливого состояния; забрался на кровать с ногами, встал на колени, и уткнувшись головой в подушку, горько заплакал. Он и сам не понимал, почему плачет. Его старшие братья оставили свои занятия и начали его успокаивать, они наперебой говорили: «Вовка, в чём дело, кто тебя обидел?», и «Чего ты хочешь, может кушать?». Кушать он не хотел и расплакался ещё громче. А потом помимо его воли, сквозь горестные рыдания у него вырвалось: «Мамиии…нетууу!». Братья поняли, что в этом случае они ничем помочь своему младшем братишке не могли. Володя поплакал, поплакал и заснул. Потом сквозь сон он чувствовал, как кто-то большой и ласковый целовал его заплаканные глаза и щёки. Его накрыла тёплая и всеобъемлющая волна полного счастья, он спал и улыбался во сне, и тихо, только одними губами смог прошептать: ма-ма, ма…

      Отдай нам Володю…

      Когда Володе было уже пять лет, однажды, ближе к вечеру, к ним в землянку пришли гости: тётя Маруся и дядя Коля Нижниковы. Они были нарядно одеты, то есть, дядя Коля был в начищенных сапогах, а тётя Маруся была в накинутом на плечи красивом полушалке. Оба гостя были какими-то торжественными и очень вежливыми. Они даже постучали в дверь, когда пришли, чего не делал никто и никогда в деревне. Мама заметалась по землянке в поисках сидений для гостей, да и вообще была очень смущена. Гости в их доме были большой редкостью. Дядя Коля помялся, а затем выставил на стол бутылку вина и узелок с закусками. Детям наособицу был вручён кулёк с конфетами-подушечками. В те времена бумажный кулёк был эквивалентом современного целлофанового пакета. Взрослые расселись, мама тоже выставила на стол какую-то снедь, конечно, самую простую. Дядя Коля откупорил бутылку вина и разлил содержимое по стаканам. Гости и мама выпили по глотку вина и начали разговаривать. Нужно заметить, когда пришли гости, мама незаметно мигнула старшим мальчишкам, и они ушли на улицу. Вовка же каким-то образом умел растворяться в доме, когда приходили взрослые. Когда к маме приходили подруги, он забивался в уголок с какой-либо игрушкой и, как будто, был занят ею всецело. На самом же деле Володя был весь внимание, он очень любил слушать разговоры взрослых. Когда мама и гости выпили по второй, тётя Маруся заговорила с мамой. Она начала издалека: Какие сейчас тяжёлые времена, как трудно прокормить детей и как в магазине всё дорого. Мама изредка поддакивала ей, но смотрела вопросительно на гостью. Дядя Коля тоже вставил несколько слов о видах на урожай, о том, сколько килограммов зерна ожидается нынче на трудодень, и почём на базаре будет продаваться картошка. Потом разговор опять повела тётя Маруся, судя по её торжественному виду, она подошла к главному вопросу. Женщина начала говорить уже конкретно, без обиняков. Она сказала маме:
        – Полина у тебя четверо детей, и мы видим, как тебе трудно их тянуть. Конечно, твои старшенькие уже помощники тебе, они все летом в колхозе работают; ничего не скажу: ребята молодцы.
       Мама тоже вставили своё слово, она ещё не понимала, к чему ведётся весь этот разговор. Полина Алексеевна сказала:
       – Да, конечно, они у меня молодцы, хоть и тяжеловато нам, но они стараются, как могут.
        Тётя Маруся слушала маму в пол-уха и говорила своё, перемежая слова присказками и поговорками.
        – Шуре твоему хоть и семнадцать лет, а наравне с мужиками работает, Лёня у тебя вообще в школе отличник, учителя нахвалиться не могут на него. Ёся ещё малой, но тоже работает всё лето.
        Выпили ещё вина, снова поговорили о всяких колхозных новостях, а потом тётя Маруся приступила к главной теме, для чего они с мужем, собственно, и пришли в гости. Тётя Маруся начала говорить тихим и задушевным голосом:
        – Ты знаешь, Полина, нам Бог детей не даёт уж, как я только не молила его, дня не проходит без молитвы моей к Богу. Я уж в тот выходной и в церковь ездила свечку Боженьке поставить. И к бабкам всяким хожу, всё бесполезно, видно прогневила я Господа нашего. Мы вот с Колей посоветовались и решили к тебе обратиться. Помоги нам за-ради Христа, отдай нам своего Володю на воспитание. Тебе, Полина очень тяжело с четырьмя детьми выкручиваться, а так всё облегченье тебе будет.
         Только тётя Маруся произнесла эти слова, как мама резко встала из-за стола и сказала, как отрезала:
          – Нет, я своего ребёнка никому не отдам, даже не просите. Если он вам нравится, пусть ходит к вам в гости. Может даже иногда и ночевать его оставите, но навсегда я его вам не отдам. Времена хуже были, но мы выжили, а теперь и подавно не пропадём. Я тебя понимаю Маруся, но и ты меня пойми. Как можно свою кровиночку отдать? Нет и нет.
         Потом мама вообще расплакалась. Гости засуетились и начали быстренько собираться домой, дядя Коля сказал:
         –Ты прости нас, Полина, мы ведь по-доброму хотели с тобой поговорить. Не обижайся на нас, а Володя пусть к нам приходит, мы будем ему в любое время рады.
         Вовка, действительно, иногда пробегая по своим ребячьим делам мимо Нижниковых, заходил к ним в гости, и даже пару раз ночевал. О том, что Нижниковы просили у мамы Вовку, дома никогда не вспоминали. К слову сказать, тётя Маруся, наверное, очень усердно молила Бога и через пять лет у Нижниковых родилась дочка.

      Яблочко румяное

      Однажды, зимним вечером мама достала из сундука старое полотенце и отрезала от него половину. Вовка заинтересовался тем, что она хочет сделать. Мама торжественно объявила малышу, что будет шить ему мешочек для подарков на Новый год. Надо же! Вовка совсем забыл, что наступают новогодние праздники. В те времена было принято выдавать детям новогодние подарки в мешочках, которые родители шили сами. Каждая мама старалась изготовить свой мешочек нарядным и красивым, некоторые были даже с вышивкой. Мешочек был пошит, подписан химическим карандашом и сдан в школу. Именно школа занималась новогодней ёлкой и подарками детям. Вовка томился в ожидании праздника и дождался! Новогодний утренник наступил, дети и их родители потянулись в школу. Нет смысла описывать эту новогоднюю ёлку, они все одинаковы во все времена. Володе врезалось в память, как он стоял на столе и одно за другим рассказывал стихотворения, а вокруг были восторженные улыбающиеся лица девочек постарше его. Стишков в детстве он знал много. Наконец ему был вручен знакомый мешочек с подарком. И ещё за рассказанные стишки набралось почти столько же. Мать стояла с ним рядом, лицо её светилось гордостью и радостью за него. Потом водили хоровод вокруг ёлки, но это уже была формальность. С вручением подарков праздник закончился; народ начал разбредаться по домам. Дома Вовка еле успел раздеться и сразу же приступил к исследованию содержимого мешочка. В нём лежали печенье, пряники и конфеты, но в этот Новый год в мешочке ещё было румяное яблоко! В Сибири, где они жили, настоящие яблоки не растут, только кислицы. Вовка отложил в сторону свой подарок со сладостями и начал делить яблоко на всех, мама всегда так делала. Он честно разрезал яблоко на пять частей; маме, трём братьям и себе. Когда он начал предлагать дольки яблока своему семейству, все отказались. Старший брат даже сморщился, так он не любил яблоки. Лёнька сказал, что вообще не любит фруктов. Само собой, мама тоже отказалась от своей дольки яблочка, и только Яшка откусил немного от предложенной дольки. Володя был озадачен: как же так, он угощал всех своим яблоком, но никому оно не нравилось. Он ел яблоко и думал про себя: «Вот взрослые, а ничего не понимают, ведь яблоко такое вкусное». Малыш с чистой совестью съел все дольки. Он искренне верил, что маме и его старшим братьям действительно не нравились яблоки. Но почему-то он на всю жизнь запомнил этот случай.

      Красный флажок в белый горошек

      Наверное, лет пять было в то время Вовке, и можно сказать, что был он путешественником, но путешествовал мальчуган, конечно в пределах своей деревни. Да и не путешественником он был, в полном понимании этого слова, а, скорее, исследователем, человеку в пять лет всё интересно. Это были экспедиции, которые мальчик предпринимал с целью удовлетворения своего любопытства. Конечно, Вовка не думал: «А, вот, я пойду и что-то там исследую». Всё было гораздо проще и прозаичнее, он проходил один дом или сарай, а за ними открывалось нечто другое и тоже интересное; он шёл дальше, а там опять открывалось, что-то новое. Володя познавал мир, а мир этот был огромным и бесконечным, и во все закоулки этого мира нужно было вникнуть и постараться понять: что там, да как устроено. Всё это происходило само собой и складывалось из множества обстоятельств, которые от мальчика никак не зависели. Володя жил в большой семье, кроме него в их домике жило ещё три его старших брата и, конечно, мама. По вечерам братья были дома и жилище семьи было наполнено их деятельностью. Кроме того, что каждый член семейства имел какие-то свои интересы и увлечения, у них были и дела общие. Часто в сферу деятельности братьев вовлекался и Вовка, хотя его участие ограничивалась простыми просьбами братьев: «Это подай, это принеси». Поздно вечером с работы приходила мама, тогда вся жизнь семьи начинала вращаться вокруг неё, она становилась центром семейной жизни. Старшие братья уже работали и рассказывали маме о своих рабочих делах, часто в деталях и с подробностями. Вовке это было не интересно, но другое дело, когда очередь доходила до брата Яшки, он ещё учился в школе и, как понимал Володя, учился он плохо. На вопросы мамы о его школьных делах и оценках, Яша потуплял глаза в пол и очень невнятно что-то бубнил, но мама не успокаивалась; она приступала к нему с вопросами конкретными:
       – Что ты получил по русскому?!
       Здесь уж ученику некуда было деваться, от него следовал унылый ответ:   
       – Коу…
       В переводе с его языка на язык понятный, это значило, что по русскому языку он получил «кол», то есть, единицу. Примерно такие же ответы у него были и об оценках по другим предметам. Эти разбирательство мамы с его учёбой заканчивались для Яшки хорошей трёпкой. В продолжение экзекуции Вовка стоял рядом с мамой, а весь его вид излучал возмущение. Он всем своим естеством показывал, что он-то, уж точно, такого никогда не допустит в своей учёбе, когда пойдёт в школу. Старшие братья тихо подсмеивались, над незадачливым Яшкой. В общем, можно сказать, что по вечерам маленький домик их семьи был наполнен жизнью, и скучать вечерами Володе не приходилось. Совсем другое дело по утрам. Когда мальчишка просыпался, их жилище было пустым, мама со старшими братьями были уже на работе, а многострадальный Яшка был на своей школьной каторге. Просто так находится дома одному, было скучно, в нём уж давно было всё привычным и изученным. Совсем другое дело улица, это слово в деревне не подразумевало конкретно какую-то улицу. Если кто-то говорил: пойду на улицу, имелось в виду всё, что угодно вне дома, и улица в том числе. Конечно, чаще всего Володя любил ходить на колхозную ферму, ведь там дояркой работала его мама. Он проходил через большие ворота коровника и сразу же видел коров, стоявших в стойлах, которые тянулись двумя рядами до самого конца фермы. Он заходил в бытовку, там находилась мама и ещё несколько доярок. Время было послевоенное, тогда детей рожали очень мало, поэтому доярки начинали тормошить и тискать мальчика со всех сторон. Потом женщины несколько успокаивались, а какая-нибудь из них находила у себя в кармане конфетку. Конечно, она тут же угощала Вовку этой сладостью и, хотя конфета была обычной подушечкой, но все же очень сладкой. Сначала, когда Вовка брал конфетку в рот, она была шершавенькой, но через минутку – другую, мальчик ощущал во рту её скользкие леденечные бочка. Наконец, и бочка истончались, и на языке у Володи яблочным вкусом растекалось повидло, сладкое, со слабой кислинкой. Вот такими необычными они были в детстве, эти обычные подушечки.
        Наконец, мальчику надоедала женская возня вокруг него. Володя шёл на конюшню, в отличие от коровника, это было заведение совсем другого плана, даже запах здесь был другой. Здесь было царство мужчин, конюхов, обихаживавших лошадей, и работали на лошадях тоже мужики. Здесь пахло лошадиным навозом и потом, дёгтем и колёсной мазью, лошади стояли в стойлах и хрумкали свой овёс из кормушек. Вовка ступал осторожно по проходу в середине конюшни, с двух сторон к этому проходу находились крупы лошадей. Мальчик побаивался, вдруг его лягнёт какая-нибудь лошадка, но, превозмогая страх, он шёл дальше; туда, где в конюшне было самое интересное место – клетка с жеребцом. Это место было очень интересным и страшноватым. В клетке находился жеребец-производитель, он яростно фыркал, да так, что брызги летели в разные стороны. Конь храпел, бил передней ногой по полу своей загородки и грыз дощатое стойло. Мальчик смотрел и смотрел на этого красавца, пока конюх дядя Митя не выпроваживал его из конюшни. Он объяснял Володе, что жеребец волнуется, чуя запах постороннего человека, а если он сильно разволнуется, то может и клетку свою разбить копытами. Вовка этому верил; такой норовистый конь, точно, мог разнести в щепки любую клетку, даже железную. Выйдя из конюшни, Володя шёл к загону с лошадями. Это был большой прямоугольный участок земли, который был обнесён высоким забором из жердей.
       Когда парнишка подошёл к загону, то увидел, что на заборе гроздьями висели и сидели мальчишки, они частенько приходили сюда сразу после школы, а то и вместо школы. Подростки ничего не делали, они просто сидели и переговаривались друг с другом на лошадиные темы. Ребятам очень нравились лошади, они могли любоваться ими бесконечно, часто забывая про еду. Для них это был своего рода и цирк, и театр одновременно. У Володи было другое увлечение, по его представлениям с этим вообще ничего даже сравниться не могло. Это была железная дорога и едущие по ней паровозы, вот уж было зрелище, так зрелище! В полукилометре от его Покровки проходили железнодорожные пути, здесь же находился железнодорожный переезд и будка смотрителя. Когда приближался поезд, смотритель выходил из своей будки, громко дудел в железный рожок, а потом из сумки, висевшей на его боку, доставал флажок и протягивал его вертикально в сторону поезда. Вовка стоял рядом, как заворожённый; в отличие от смотрителя, мальчик встречал не поезд – он встречал паровоз. Вот это была силища, это была настоящая мощь! Паровоз на расстоянии казался не очень большим, но по мере приближения его тело увеличивалось стремительно, пока он вблизи не превращался в настоящую громадину, исходившую дымом и горячим паром. А если он ещё и гудок подавал, то это была настоящая фантастика! Было что-то неуловимо общее между железным паровозом и живым жеребцом на конюшне, в них обоих была благородная красота. Конечно, Володя не завидовал смотрителю полустанка, который встречал поезда, выставляя перед собой сигнальный флажок, но ему очень хотелось так же встречать флажком паровозы. Поезд проходил, смотритель прятал свой флажок в сумку и удалялся в будку. Иногда он приглашал мальчишку в свои «апартаменты» попить с ним чаю. В будке не было ничего интересного, разве только телефон, эту штуковину мальчик видел впервые. Смотритель, его звали дядя Толя, даже давал Вове послушать трубку этого аппарата, в ней что-то тихо жужжало. На белой стене висели плакаты, а в углу будки стояли лопаты, метла и один лом. На табуретке стояло ведро с водой, а на столе блестел чайник и два стакана. Вот и всё, что было в будке. Следующий поезд приходил ещё не скоро, и Вовка шёл домой. Однажды вечером, когда с работы пришла мама, он начал всячески её уговаривать сделать ему красный флажок. Эти уговоры начались уже давно и повторялись ежедневно уже около месяца. Сегодня Володя ещё раз очень долго и убедительно объяснял маме, для чего ему был нужен этот флажок. В общем, Вовка в тот вечер канючил особенно долго и, наконец-то, мама отозвалась. Как Володя и просил, флажок был красный и на деревянной рукояточке. Только красное поле флажка было усыпано белыми горошинами. Конечно, Володя расстроился от этого и чуть не расплакался, но мама сказала, что ему ещё повезло, хоть такая материя нашлась. Когда мама уложила его спать, Володя спрятал своё сокровище под подушку и долго не мог заснуть. Он несколько раз доставал свой флажок, разглаживал его, а потом просто засунул руку с ним под подушку и заснул. Во сне ему снились железнодорожные составы, лошади и паровозы. На другой день первая его мысль была о флажке. Он был дома один, поэтому громко крикнул: «Ура! У меня есть флажок!». Вова достал своё сокровище из-под подушки и внимательно оглядел его. Наконец-то у него есть флажок, и он пойдёт сегодня с ним встречать свой паровоз. Мамы дома уже не было, она ушла на работу, а на столе под полотенцем стояла тарелка пшённой каши. Володя наскоро проглотил несколько ложек, оделся и направился на железнодорожный разъезд. Дядя Толя был на месте, он как раз подметал шпалы, которыми был выстелен переезд через железную дорогу. Наконец его занятие ему надоело, он прислонил метлу к шлагбауму, посмотрел на часы и сказал:
       – Ну, Володя! Сейчас придёт твой паровоз, слышишь, он уже свистит на ближнем полустанке?
        Вовка ничего не слышал, но флажок приготовил; вскоре в бесконечной железнодорожной перспективе появился крошечный паровозик. Он увеличивался и увеличивался в размерах, пока не начал с грохотом и колёсным лязгом проносится мимо мальчика, который в вытянутой руке крепко держал свой флажок в горошек. Краем глаза Вовка заметил в паровозном окне улыбавшегося машиниста.
      
       Страшный кролик
      
       Однажды с Володей произошёл случай, который он надолго запомнил. Этот случай, произошедший с Вовой, был связан с братом Яшкой и страхом.       Яша был деятельным мальчишкой и всегда что-нибудь держал, то это были голуби, которых он где-то доставал, а иногда это были дикие утята, которых он вылавливал в озёрных камышах. Так же у него не переводились щенки и котята. Главной же его страстью были кролики, которых он держал в клетках, и эта живность была мясной поддержкой для всей семьи. Клетки по малолетству Яша мастерил хлипкими, и кролики из них время от времени убегали, прогрызая дыры между дощечек. Однажды клетку прогрыз и сбежал кроличий самец, гордость Яшкиной фермы, это был огромный чёрный красавец, с длинными ушами и лоснящейся шёрсткой. Яша долго пытался поймать самца, но кролик был очень шустрым, его невозможно было словить, животное проторило себе тропинку вокруг землянки и бегало по замкнутому кругу, никак не даваясь в руки своему хозяину. Тогда Яшка решил пойти на хитрую уловку, он поставил на углу землянки Володю, наказав ему:
      – Как только кролик выскочит из-за угла, ты его хватай.
      – Ага, я боюсь, он меня укусит, – захныкал Вовка.
      – Чего ты боишься! Кролики не кусаются, падай на него и держи крепче двумя руками.               
      Делать нечего, Володя изготовился ловить кроличьего самца на углу землянки. А тот нагло бежал прямо на Вовку, понимая свои внушительные размеры; они были почти одного веса с мальчиком. Малыш только оторопело глядел на него и не мог преодолеть свою робость и страх, кролик казался ему огромным и злым. Яшка ругал Володю, затем снова и снова продолжал гонять упрямого самца по кругу. В конечном итоге мальчик всё-таки решился – он весь сжался внутри себя, закрыл глаза и бросил своё маленькое тельце на кролика, словно воин на извергающую огонь амбразуру. По крайней мере, именно такое чувство он испытал. Он не удержал наглеца, но попытка-то удержать была и запомнилась надолго. Потом кто-то другой, более взрослый, сел на углу землянки и поймал его, а маленькому Володе навсегда врезался в память бегущий прямо на него ужасный чёрный кролик, казавшийся ему размером с телка.

       Нарисованный рубль

      Вовка подрастал, и у него образовались свои интересы. В пятидесятых годах прошлого столетия за доллар давали 7-10 рублей. Естественно, для большинства населения СССР о долларах и речи быть не могло. За найденный доллар посадили бы любого на 10 лет с конфискацией, а то и больше. Это сравнение написано только для того, чтобы современный читатель мог иметь представление о цене денег в то время, до денежной реформы 1961 года. Бутылка самой дешёвой, а потому популярной в народе водки, стоила двадцать один рубль и двадцать копеек. Триста рублей, полученных всей семьёй за один месяц работы в колхозе, считались очень хорошими деньгами. Отношение властей к долларам прекрасно иллюстрирует случай с Файбышенко. При Хрущёве этот парень занимался валютными спекуляциями, его разоблачили и приговорили к высшей мере, то есть, расстреляли.
      Сложно говорить, когда, но в какой-то момент своей дошкольной жизни Владимир понял, что такое деньги. Ему иногда попадали в руки деньги от взрослых, то пятьдесят копеек на кино, а то и целый рубль на конфеты. Деньги Вовке нравились и относился он к ним однозначно, с большим интересом. Как-то услышав выражение «деньги не пахнут», он про себя возмутился, как это не пахнут?! Деньги пахли, да ещё как вкусно! Выпросив в получку у матери рубль, мальчишка приходил в магазин и долго разглядывал полки со всевозможными товарами. Некоторые вещи были прекрасными, а взамен этих вещей нужно было только отдать радужную денежку, это было настоящим чудом. Заканчивались походы всегда одинаково, Вовка тратил свой рубль на кулёк пряников или конфет-подушечек и с сожалением покидал магазин.
     Мальчик хорошо рисовал и однажды его осенило – денежные знаки можно тоже нарисовать! Дождавшись, когда мать будет в хорошем расположении духа, Володя выпросил у неё рубль, но не побежал в магазин со своим сокровищем, а взялся за работу. У него был набор цветных карандашей и альбом для рисования, один альбомный лист был пущен в дело. Через час кропотливой работы у Владимира на руках был свой самодельный рубль, более того, его рубль был намного ярче и радужнее, чем настоящий блёкло-бежевый оригинал! Не теряя времени, ребёнок побежал в магазин, там, глядя ясными голубыми глазами в лицо продавщицы тёти Ани, он протянул ей свой доморощенный рубль. Ребёнок не стремился подделать деньги, он просто хотел для себя выяснить возможность их изготовления своими руками, поэтому спросил:
        – Тётя Аня, а такие деньги вы принимаете? Продавщица грустно усмехнулась и произнесла:
        – Нет, миленький, такие картинки в магазине не берут, иначе я бы сама была художником, а не продавцом.
        Вовка был глубоко разочарован тем, что его творчество оказалось не востребованным и не дало ему возможности разбогатеть. Фиаско с рублём не отбило у мальчишки вкуса к деньгам, он продолжал строить всевозможные планы своего обогащения, хотя вряд ли сам осознавал, для чего ему это было нужно. Вовке нравился сам процесс – дал бумажку или монету, а взамен получай всевозможные вкусности или игрушки, вещи, без сомнения, прекрасные. Случай с нарисованным рублём имел продолжение. Не найдя сбыта в магазине, Вовка начал испытывать на прочность своих старших братьев. С каждым из них по отдельности он пытался провести операцию обмена бумажного рубля на мелочь, это он делал уже осознанно, понимая, что его разноцветная денежка – пустая фикция. Авантюра объегоривания всех трёх старших братьев по очереди не имела успеха, а несколько дней спустя Вовка пошёл на день рождения к своему другу и сбыл-таки злосчастный рубль в качестве подарка, честно предупредив товарища, что это только портрет рубля.
        Нужно сказать, что затея мальчишки с рисованным рублём была не единственная его проба разбогатеть. Время от времени в Вовкины руки попадала всевозможная денежная мелочь. Главным его заработком была сдача бутылок, которые имели чёткий номинал. Пол-литровая водочная бутылка стоила 1 руб. 20 коп, винная дороже. А после реформы 1961 года водочная стала стоить 12 копеек. Выпивающие мужики в деревне не были богатыми, но сдачу бутылок после выпивки считали ниже своего достоинства, более того, выпитая бутылка пренебрежительно, с особым шиком отбрасывалась в сторону. Деревня была большая, но Вовка знал все укромные уголки, где мужики могли выпивать, и постоянно навещал их. Иногда у мальчика просыпалась любовь к накопительству, но он не просто копил свои копейки, он копил, мечтая. Накопив несколько рублей, Володя начинал в мечтах подсчитывать – сколько копеек нужно откладывать ежедневно, чтобы накопить сто рублей, а потом и тысячу – получалось, что копить нужно очень долго, поэтому он со спокойной совестью тратил свои накопленные несколько рублей. Больше пяти ему почему-то накопить не удавалось.
        При очередном походе в магазин со своими накопленными пятью рублями мелочью, Володя долго разглядывал витрины с выставленным товаром. Большинство вещей, лежащих на магазинных полках, были взрослого предназначения, для него совершенно бесполезные. В это своё посещения сельмага Вовка увидел нечто совершенно новое, чего раньше никогда не видел. Это была красивая, разноцветная коробка, в которой находилась игра для четырёх человек. Суть игры заключалась в том, что нужно было бросать кубик, и по количеству выпавших очков передвигать фишки по картонной карте, игрок, первым закончивший путешествие по нарисованному маршруту, становился победителем. Первым порывом у мальчишки было потратить свои накопленные капиталы на игру, но продавец его пыл охладила. Игра стоила семь рублей двадцать копеек, а у Вовки было ровно пять рублей, к этой сумме нужно было ещё дополнительно накопить два рубля двадцать копеек.
       Мальчик разочарованно вышел из магазина, но красивая игрушка так и стояла перед его глазами. Он начал соображать, кого из друзей он позвал бы играть в эту новую игру, и вдруг резко остановился от новой мысли. Получалось, что играть будут четверо, а деньги за игру заплатит он один! Да... это было несправедливо. После томительных размышлений Володя нашёл решение вопроса – нужно искать компанию. С этим намерением он пошёл по домам своих друзей, с которыми хотел играть в игру. Через час времени четверо мальчиков стояли у витрины и разглядывали новинку, а Вовка, как инициатор и вдохновитель идеи, шёпотом, для пущей важности и убедительности, расписывал прелести игрушки. Компания решила, что игра очень хорошая, и её нужно обязательно купить, только денег ни у кого не было. Про свои накопленные пять рублей Вовка помалкивал. Потом, несколько подумав, он предложил способ, позволявший им заработать нужные деньги. В этом же деревенском магазине, где продавалась игра, принимали металлолом. Утиль принимали в магазин по три копейки за килограмм. Володя предложил его собирать, а на вырученные деньги купить игрушку. С этой идеей все согласились; и четверо мальчишек, наморщив лбы и сопя, принялись подсчитывать, сколько килограммов железа нужно собрать, чтобы купить вожделенную забаву. Получалось много, но компания, вдохновляемая Вовкой, была полна решимости к действию. Ребятня сообразила взять у одного из своих из дома ручную тележку, и кортеж потянулся по деревенским задворкам в поисках металлолома. Это была нудная работа; металлолом, лежавший на виду, уже давным-давно был сдан в магазин, тем же Вовкой, или такими же оборотистыми мальчишками, как он. После целого дня поисков, когда солнце подходило к закату, а магазин к своему закрытию, мальчишки привезли последнюю, девятую партию железа. Они были измученными, волосы на голове лоснились от пота, щёки и руки были покрыты ржавчиной, а в ушах стоял скрип тележных колёс и бряцание металлических тазов, но игрушка была куплена. После короткого совещания компаньоны решили, что их общая собственность будет храниться у Вовки.
      
      Шорник и хомутарка

      В наше компьютерное время большинство людей и слова-то такого не знает. Что это за «хомутарка» такая?  Даже деревенские люди не все знают, что оно значит, а, между тем, ещё лет шестьдесят назад это заведение было средоточием деревенской общественной жизни. Это была своего рода контора, но её можно было вполне назвать и клубом, а иногда и отделением милиции. Однако не буду развивать интригу и томить читателя; хомутаркой изначально называлось место, где хранили конскую упряжь – хомуты, вожжи, сёдла и прочие вещи лошадиного обихода. В уголке её располагался верстак шорника, именно он отвечал за то, чтобы вся сбруя была в порядке. Шорником работал дядя Коля, фронтовик с протезом вместо ноги, она у него была оторвана по самый пах.
     Он чинил хомуты, уздечки, да и вообще всё, что требовало починки. Также шорник занимался смазкой сбруи дёгтем, поэтому в его владениях всегда стоял запах дёгтя. В те времена к конской упряжи относились очень бережно, более того, её старались всячески украсить; то кисточками из кожи, а то и оловянными бляшками. Ещё дядя Коля делал кнуты, это была особая статья, которая приносила шорнику даже некоторый доход. То есть, кнуты ему заказывали деревенские жители, которым хотелось пустить пыль в глаза, когда они куда-то выезжали из деревни. Шорник делал кнуты мастерски; он плёл первое колено в восемь кожаных жил, второе колено плелось из шести жил, и последнее третье колено плелось из четырёх жил. Затем эти все три плетёных колена соединялись медными кольцами, и заканчивалось это изделие тоненьким и длинным хлыстиком. Рукоять такого кнута тоже оплеталась особым способом. Но самым главным украшением кнута была кожаная бахрома, которая свисала от рукояти сантиметров на пятнадцать. В умелых руках такой кнут щёлкал ружейным выстрелом. Как плату за такое изделие дядя Коля обычно брал четушку водки. В общем, можно сказать, шорник был на все руки мастер. Вовка любил ходить к шорнику и наблюдать за его работой, дядя Коля даже обещал научить его плести кнуты. Зачастую, по вечерам, к шорнику приходили гости, деревенские мужики. Пришедшие гости выставляли на верстак бутылку водки, дядя Коля доставал из внутренностей верстака нехитрую закуску и стаканчики, все с кряком выпивали по первой, и в хомутарке начинались разговоры за жизнь. Здесь Володе становилось не интересно, и он шёл домой.
      В этом же помещении по утрам проходили деревенские наряды. Нет, не подумайте, что в хомутарке хранились ещё какие-то женские одежды. Нарядами в дерене называлось распределение людей на ту или иную работу, председатель так и говорил: «Тебе Николай сегодня наряд сено возить, а в помощники даю тебе Гришку Тебенко». С самого утра, часов с семи, все деревенские мужики собирались в это помещение и, конечно, все курили самокрутки. Кто-то курил самосад, а кто-то махорку, папиросы курил только председатель колхоза. Само собой разумеется, в хомутарке от самокруток дым стоял, что называется, коромыслом. Иногда в хомутарку приходила, какая-нибудь женщина с жалобой. Она с порога начинала причитать:
     – Василий Иванович, председатель ты наш дорогой, доколе я могу терпеть выходки этого оглоеда!
      В эту минуту дым от цигарок рассеивался, и женщина видела в образовавшемся просвете своего оглоеда. Он сидел на лавочке в ряду таких же мужиков, но голова его повисла, а глаза смотрели в пол. Женщина, увидев своего мужа, повышала тон:
       – Ааа, вот он, красавчик, голову повесил и не смотрит даже! Наверно стыдно людям в глаза смотреть…
     Всё больше распаляясь, Мария – так звали эту женщину, начинала рассказывать:
      – Вчерась припёрся домой в час ночи и пьяный, как свинья, да ещё с кулаками начал на меня кидаться!
      Немного выговорившись, Мария опять обращалась к председателю:
     – Василий Иванович, поучи хоть ты его уму-разуму, пусть хоть маленько сократится, а то мочи уже никакой нету терпеть…
     Мужики в хомутарке, начинают дружно зубоскалить и отпускать шуточки в сторону провинившегося сотоварища. Однако двое из них помалкивают, с опаской кося глазами на Марию. Они думают, как бы она и их не зацепила, ведь это они вчера гуляли с её мужем.
      Председателю надо как-то реагировать на жалобу, и он говорит:
      – Ладно, Марея, я приму меры, лишу его премиальных, будет знать!
      В хомутарке раздался такой взрыв хохота, что даже волны махорочного дым начали раскачиваться. Председатель спрятал улыбку в воротник своей фуфайки. Это взбесило женщину окончательно. Она похватала ртом воздух вместе с дымом, а потом разразилась речью:
      – Ну, Васька! Попомнишь ты меня, я к нему по-хорошему за помощью, а он зубоскальством заниматься! Неет, миленький, я на тебя управу найду, сегодня же давай мне лошадь, я в райком поеду!
     После этого заявления Марии в хомутарке наступила такая тишина, что стало слышно, как комар жужжал на оконном стекле. Председатель застыл, раскрыв рот, с прилипшей к нижней губе папироской, а мужики как-то все съёжились, и, казалось, даже ростом стали ниже. В пятидесятые годы люди ещё хорошо помнил сталинские времена. Председатель начал успокаивать Марию тихим, задушевным голосом:
      – Ну, что ты, Маруся, сразу в бутылку лезешь, ну, пошутковал я, ты же знаешь, что и премий-то у нас никаких не бывает, разве только на Новый год иногда выписываем.
      Все мужики в хомутарке тоже оправились от оторопи и начали с места уговаривать Марию. Им было жалко своего председателя, мужик он был покладистый и толковый. Всеобщие уговоры и особенно речь председателя, начали настраивать Марию на мирный лад. Да чего говорить, она и сама поняла, что вгорячах брякнула что-то не то, но решила всё же держать марку и задорно заявила:
      – Вот в Новый год, ты моему охламону премию и выпишешь.
      И опять в хомутарке грохнул хохот, теперь и Мария рассмеялась, только председатель не смеялся, он думал заранее, из каких же средств изыскать премиальные, Новый год-то очень скоро наступит. А мужики похохотали, похохотали и начали расходиться из хомутарки по своим работам, наряд-то каждый уже получил.
      В марте 17 числа у Володи был день рождения, ему исполнялось десять лет. Мама пригласила гостей, конечно это были женщины, с которыми она работала дояркой. Мамины товарки поставили на стол бутылку вина, выпили по половинке стаканчика и начались разговоры о том, о сём. Со временем из всех гостей в Володиной памяти осталась только тётя Фрося, жена шорника, она подарила ему тарелочку с голубой каёмочкой – да-да, именно с голубой.         
      Прошло несколько дней после дня рождения, и деревня услышала страшный вой и причитания тёти Фроси, её муж, шорник дядя Коля, повесился. Он оставил предсмертную записку, в которой просил у своей жены прощения, а также он писал, что дети теперь уже выросли, а он больше не может терпеть боль в оторванной на фронте ноге. 
      
      
    
       Лапта и лаптёжники

       Смешно звучит в наше время слово «лаптёжник», на первый взгляд, а вернее сказать, слух, это слово по смыслу подходит человеку, который носит или делает лапти. Однако, это совершенно не так, лаптёжниками в Покровке называли парней и мужиков, которые играли в лапту. Это было развлечением даже для взрослых мужиков. Хотя, это времяпровождение считалось в деревне забавой для детей и подростков, но никак не для серьёзного человека – мужа и работника. Отсюда и налёт некой пренебрежительности, звучавшей в слове «лаптёжник». Человека, который носил лапти, называли «лапотником».
     Итак, летний солнечный день. Площадь, которая находилась посредине Покровки, была в деревне самым высоким местом, можно сказать, что она была хоть и не очень большой, но возвышенностью. Когда-то давно на этом месте посреди деревни стояла церковь, но после революции её снесли. Когда приходила весна, на площади снег таял раньше, чем где-либо в деревне, на радость мальчишкам. На самом взлобке земля даже уже и прогрета была, конечно, не более чем на четверть. Ещё площадь не просохла совсем, ещё в тени заборов и домов лежал снег, а мальчишки уже разувались и с телячьей радостью носились босиком по влажной и холодной земле. После тяжёлых и неуклюжих валенок Вовке казалось, что он летит стрелой по площади, еле касаясь земли босыми ногами. Это был полный восторг, но только бы мама не увидала – попадёт, ведь простывали. Многим пацанам ещё и обувь на лето не купили, но валенки хотелось снять и бегать, бегать – приближая тёплое лето.
      Зима со строительством крепостей и катанием с ледяных горок закончилась; уже и время ручьёв с запуском корабликов прошло, наступало время игры в лапту. Суть этой игры заключалась в том, что ребята делились на две команды, а потом производили жеребьёвку, чтобы выяснить, какая команда будет голить, а какая играть. Игрокам нужно было ударить лаптой по мячу, который подкидывал партнёр по команде. Попавшему, или не попавшему по мячу нужно было бежать, сломя голову через всё поле, на площадку ожидающих игроков. Игроки голящей команды стояли на поле, стараясь поймать мяч и выбить им бегущего по полю игрока из команды противника. Конечно, главными вещами в это игре была сама лапта и мяч, по которому лаптой били. Лапта, по названию которой, собственно, и название игры происходило, делалась просто: находилась подходящая палка, она очищалась от сучков с задоринами, и всё, лапта готова. Другое дело мяч, он был прорезиненным, так тогда называли микропор, и единственным на всю деревню. Более того, он принадлежал одному из старших парней, и в руки мальчишек попасть мог только случайно. Да и то только тогда, когда его точным ударом забивали очень далеко, и мальчишка мог за ним сбегать и подержать в руках, пока донесёт до места. В то послевоенное время было ещё не до мячей, и в продаже их не было.
      Как выйти из положения, Вовку научила его бабушка Катя, она сказала:
       – Володя, а как же мы раньше играли в мячики? Ведь тогда не только таких, как сейчас, мячей не было, даже и резины-то не делали. Сейчас коровы как раз линяют, надёргай с нашей шерсти с половину ведёрка, а дальше я научу, как делать мячик.
      Вовка быстренько пошёл в сарай и надёргал коровьей шерсти в старое ведро. Когда он подошёл со своей добычей к бабушке она сказала:
      – Собери эту шерсть в комок, потом это комок намочи не сильно водой, а затем положи шерсть на пол и мни её ногой. Мяч-то почему так называется, не знаешь? А потому, что его мяли ногами, он получается от сминания его ногой, а что мяли, то и будет мятое, или проще, мяч.    
       Вовка старательно мял комок шерсти то одной ногой, то второй. Комок шерсти, который изначально был размером со средний арбуз, постепенно съёживался и сжимался, пока не стал размером с яблоко. Это было то, что нужно для игры – мяч был упругим и летел от удара по нему лаптой далеко. Конечно, он был хуже прорезиненного, но вполне годился. Бабушка поделилась и ещё одним секретом:
      – Потом, когда зарежут овечку или козу, нужно будет взять её мочевой пузырь и надеть на мяч. Когда мочевой пузырь высохнет, твой мяч будет кожаным и ничем не хуже заводского.
      Конечно, с новым мячом парнишка побежал собирать команду игроков. Команда собралась на деревенской площади и начала играть в лапту, при этом ребята частенько разувались, и бегали босиком. Сначала на игру собиралась одна команда в пять-шесть человек, потом желающих играть становилось больше, и вот уже две команды бегали за мячиком по площади. К вечеру уже не только мальчишки играли, но и парни собирались своей командой.
      Однажды ребятишки лет по двенадцати-тринадцати играли в лапту своей командой. Мимо них проходила компания парней; они шли на вечёрку, которая собиралась за селом, на окраине леса, среди них был Вовкин брат Яшка. Наверное, брат хотел показать свою удаль перед Вовой. А, может быть, и не только перед ним, в компании парней были две девушки. Брат подошел к огородному плетню и выдрал из него большущий кол. Этим он, конечно, хотел показать мелюзге, какой, по его представлению, должна быть лапта у настоящего мужика. Он приблизился к мальчику, который стоял на подаче мяча и сказал повелительно:
      –  А, ну, подай!
      Ну, как же подросток не подкинет мяч взрослому парню для удара! Конечно, он подкинул мяч, и Яша со всей силушки в этот мяч… не попал; более того, кол у него вырвался из рук и полетел в кон, где Вовка, как раз голил, то есть, он должен был ловить мяч с подачи. От брата до Володи было метров тридцать, и вот, мальчишка увидел, что лапта в виде жердины летит в его сторону. Всё это действие запомнилось Володе, как в замедленном кино. Кол летел, вращаясь вертолётным пропеллером с нарастающим шуршанием, по воздуху, и парнишка понял, что сейчас кол прилетит ему в голову. Сработала реакция. Володя только успел пригнуться, и кол из плетня с жужжанием пролетел над самой его головой, даже ветром его обдало от летящего снаряда. А мог бы запросто убить Вовку брат родной.
            
       Даа… игра в лапту! Давно забыли люди эту азартную игру, а ещё несколько десятилетий назад она была распространена в России больше, чем сейчас в Америке бейсбол. Собственно говоря, эта игра и пришла к американцам от русских, живших когда-то на Аляске.

     Мальчик кыра
 
      Дома у Вовки был свой маленький уголок, в котором он держал незамысловатые игрушки, хотя, так говорить об этом месте не совсем правильно. Это был его собственный мир размером-то всего с две табуретки, которые мальчик иногда туда втискивал. Несмотря на малые размеры пространства, в нём могли ездить поезда и даже летать самолёты; всё здесь зависело от силы воображения, оно у Володи было буйным, его переполняли знания, почерпнутые из книг, которые парнишка читал запоем. Его уголок между большим сундуком и стенкой мог превращаться в пиратский корабль, а мог быть и Островом сокровищ. В самом дальнем уголке его закутка стояла жестяная баночка с монетами, ровно на два рубля, и даже один бумажный рубль в ней был; это были Вовкины сбережения – копилка. Обычно копилки бывают закрытыми, и только небольшая щель позволяет спускать в них монеты, но мальчишка считал, что это неправильно – так любой мальчик мог копить деньги, даже девчонка могла. А ты попробуй копить, когда копилка открыта. То-то же, в открытой баночке копить деньги – воля нужна. Володя полагал, что таким образом он закаляет волю, но всей его закалки хватало только на пять рублей, потом деньги тратились.
       Но не беда, у человека всегда есть шанс начать всё сначала. Рядом с жестянкой баночкой с монетами у него стояла картонная коробочка, в которой Вовка хранил этикетки от спичечных коробок. В то время у ребят всей страны была повальная мода собирать спичечные этикетки, у некоторых пацанов эти собрания доходили до пятисот штук. Между держателями этих этикеток происходил обмен и даже торговля. На одну редкую этикетку иногда можно было выменять штук двадцать обычных этикеток, даже по почте некоторые ребята вели переписку с целью обмена своего добра.
       У Вовки был один секрет по добыванию редких этикеток, который он держал в тайне и никому не рассказывал: мальчик ходил на железную дорогу. Чего там только не выбрасывали из пассажирских поездов! Следуя вдоль железнодорожной линии, можно было найти красивые пачки от наших и иностранных сигарет, и, естественно, спичечные коробки тоже из разных стран. Некоторые были очень красивыми, одной такой этикеткой Володя очень дорожил, на ней был изображён герой войны 1812 года –  Барклай-де-Толли. Этикетка была цветной и немного большего размера, чем обычный спичечный коробок, плюс ко всему она была глянцевой. Чего только не предлагали в обмен на эту этикетку, но коллекционер был непоколебим, она ему самому нравилась и обмену не подлежала.
      Сегодня после обеда, когда Володя разложил на полу своё этикеточное сокровище, к маме пришли гости. Это были две её подруги по работе – Лиза и Люба Мухлаевы. Сёстры были, как говорили у них в деревне, перестарками, то есть, им давно пора было выйти замуж, но где взять женихов в послевоенное время. Вовка подозревал, что девушки наведывались к маме в гости, скорее всего, имея интерес к её старшим сыновьям, но помалкивал. Обычно в случаях, когда приходили гости, мальчик затихал в своем уголке и всем своим видом демонстрировал полную занятость игрушками, на самом же деле он слушал женские пересуды. Это был театр, в полном смысле этого слова, кого-то обсуждая, женщины копировали этого человека и голосом, и ужимками, иногда даже вскакивали, чтобы показать его походку, – естественно, всё в комическом виде.
        В этот раз обсуждали семью учителя, который был и директором школы. Из разговоров следовало, что Алексей Павлович хороший человек и учитель он хороший, но вот жена его ни дня не работала в колхозе, и от этого её раздуло, как бочку. И с детьми у них были нелады, младший мальчик родился кырой. Видно, Бог наказал их за что-то, но за что? Женщины стали думать и перебирать самые малые прегрешения семейства учителя. Что такое кыра, Вовка не знал, но и спросить было нельзя, ведь он был только слушателем этого женского разговора. Потом малыш отвлёкся на что-то более важное для него, однако разговор про кыру запомнил. Как-то проходя по улице, на которой жила семья Алексея Павловича, мальчик задержался у прясла, огораживавшего их двор. Две девочки там играли с мальчиком постарше Володи, его звали Димкой, и парнишка его знал. Про себя Вовка подумал тогда: «Чего это он с девчонками играет?». У них в Покровке это было не принято, все мальчишки считали девочек людьми если не второго сорта, то ниже себя уж точно. Дальше больше: как-то, играя в лапту своей командой, мальчишки увидели, что мимо их игрового поля шла группа девочек, и среди них был Димка Леванок. Девчонок было человек шесть, они шли в ряд и держали друг дружку под ручку. Димка был в этом ряду, и на пацанов не обращал никакого внимания, он тоже шёл с девочками под ручку. Мальчишки глядели молча на это шествие, раскрыв рты, а один даже сказал озадачено: «Чего это Димка с девками гулять попёрся?». А чуть позже Вовка узнал от мамы, что у них на ферме новая доярка – Дима Леванок. Вот это да! Оказывается, Димка на летние каникулы взял в обиход группу коров. Через два дня мама на ферме была дежурной, а это значило, что на работе ей нужно быть целый день, с раннего утра до позднего вечера. В обед Володя пошёл на ферму, чтобы подменить маму на пару часов, пока она сходит домой пообедать и немного вздремнуть. Когда Володя вошёл в бытовку доярок, то сразу увидел Димку Леванкова; он был в халате, как и все доярки, но, самое главное, он был так же подпоясан белым марлевым цедком для молока, как и они. Паренёк разговаривал с доярками на их языке, ходил среди них и смеялся, как женщины. Если бы не мужская стрижка, Димку было бы от женщин отличить невозможно.
      Через какое-то время компания мальчишек, устав от своих игр, захотела пить. Играли рядом с фермой, туда и пошли в поисках воды – зашли в бытовку доярок и увидели Димку Леванкова, который был в этот день дежурным по ферме. Доярки все ушли домой на два обеденных часа, а дежурному обед был не положен. Попили, а после этого один из компании мальчиков, Санька Мармыш, ни с того, ни с сего начал обзывать Димку. Он раз десять назвал его кырой, но Димка спокойно занимался своими делами и не обращал на Мармыша никакого внимания. Вся компания посмеивалась и подзадоривала Саньку, мальчишкам казалось, что раз Димка водится с девочками, значит и сам, как девочка, и постоять за себя не сможет. Но не тут-то было, когда Мармыш особенно громко начал тянуть своё «кыыыра», Димка подскочил к обидчику и стал его душить. Да так зло и всерьёз, как будто на войне. Вся компания опешила, а Санька хрипел, лицо его посинело и перекосилось. Когда он готов был потерять сознание, Димка его отпустил, и сказал: «Ну, кто ещё хочет!». Никто не хотел, и постепенно, бочком-бочком вся компания ретировалась из бытовки. Шли молча, все понимали, что Димка-то им ничего плохого не сделал, и дразнить они его стали зря.
      Прошло несколько лет, жизнь раскидала всех жителей Покровки по сторонам. Однажды Владимир ехал в электричке навестить маму и увидел человека, который ему кого-то напоминал. Приглядевшись внимательно, он узнал Дмитрия Леванкова – поздоровались и разговорились, как старинные знакомые и земляки. Леванок рассказал, что он закончил медицинский институт и уже пять лет работает гинекологом. Владимир тоже успел что-то рассказать про себя, но скоро репродуктор объявил его остановку, и земляки расстались.       
        Ничего не осталось у Леванкова от того мальчика-девочки, которым он был в Покровке. Может быть, профессия примирила его как-то с двойственностью его физиологии? 

       Пионер – всем ребятам пример   

       Вовкин старший брат Яша учился в школе, и Вовка проявлял к его учёбе жгучий интерес. Однажды, в пятилетнем возрасте, карапуз добрался до Яшкиной школьной сумки. Так назывался в то время школьный портфель –  сумка и всё, по-другому не называли. Среди множества интересных вещей его внимание привлекла тетрадь, в которой он увидел исписанные чернилами листы. Из всей же тетрадки Вовке особенно понравился один лист, он был перечёркнут крест-накрест красными чернилами, а внизу перечёркнутого текста красовался большой и жирный кол. Это мальчику так понравилось, что он моментально перечеркнул все листы в тетради брата красным карандашом крест-накрест, и единицу тоже не забыл нарисовать.
      С тех пор портфель брата от него прятали постоянно, но иногда он до него всё равно добирался. И операция с рисованием единицы и перечёркиванием написанного в тетрадке повторялась. Брат был пионером, и у него был красивый красный галстук. Эту вещь от Вовки тоже прятали, иначе он сразу же навязывал его себе, и отнять галстук было невозможно, мальчишка устраивал дикий рёв. Ему казалось, что таким образом он как бы становится старше, и приближает тот момент, когда сам станет школьником.   
        Наконец, этот долгожданный день наступил, Вова стал первоклассником. В деревне была только начальная школа на четыре класса, а учителей было всего двое, каждый вёл по два класса, соединённых в одной классной комнате. Второй и четвёртый класс вел Николай Афанасьевич – красивый мужчина, с многочисленной деревенской роднёй и большим семейством. Вся его родня очень гордилась тем, что именно их родственник работает учителем. У него был хороший дом с крепким хозяйством, которое было подспорьем к зарплате учителя. Вся деревня очень уважала Николая Афанасьевича и прислушивалась к его мнению, деревенские люди часто с ним советовались по тому или иному вопросу. Вторым учителем, на первый и третий классы, была Вера Ивановна, типичная старая дева, которая единственная на всю деревню рисовала себе карандашом брови и красила губы. Она жила одиноко в своём учительском домике и хозяйства не держала, даже куриц у неё не было. Картошки она тоже сажала очень мало, что было для деревни совсем необычным. Вера Ивановна почти ежедневно посещала родителей своих учеников, они старались её угостить в надежде на поблажки своему ребёнку. Вовкина мама, тоже дружила с учительницей и частенько кормила её ужинами, – как впоследствии оказалось, напрасно.
       Володе не повезло, он пошёл в школу, когда первый класс набирала Вера Ивановна, а ему, как безотцовщине, хотелось учиться у Николая Афанасьевича. Но выбора не было, и он стал учиться под женским началом. Особыми успехами в учёбе мальчишка не отличался, потому что имел отличную память, а это позволяло ему не делать домашних уроков и сносно успевать. Так Вовка спокойно доучился до четвёртого класса. Наконец, настало время приёма школьников в пионеры, Вовке был куплен красный треугольный галстук, и он с удовольствием учился его повязывать. В школе будущим пионерам дали разучивать пионерские правила – «Пионер, всем ребятам пример», и тому подобное. Когда торжественный день настал, была выстроена общешкольная линейка, из всех четырёх классов начальной школы. Новоиспечённые пионеры давали торжественную клятву на верность партии и правительству, а потом им повязывали галстуки. Вначале детвора очень серьёзно относилась к своему партийному статусу, дети чинно ходили по коридору школы, салютуя друг другу пионерским салютом, подобно маленьким солдатикам. Постепенно пионерская активность угасла, всё стало обыденным и формальным. Володя, благодаря отличной памяти, постигал школьную науку очень легко, но хорошо учиться ему было лень; наверное, поэтому однажды Вера Ивановна, находясь в добром расположении духа, сделала Вовке следующее предложение – она сказала: «Володя, если ты закончишь четверть без троек, я повезу тебя в цирк». Вовка принял предложение с восторгом и всерьёз взялся за учёбу; уже через неделю он не имел в дневнике ни одной четверки, в нём красовались только кругленькие пятёрки. На него свалилась слава отличника. На общешкольном собрании директор их начальной школы, Николай Афанасьевич, потрясал Вовкиными тетрадками и хвалил его перед всей школой. Четверть тянулась очень долго, но всё-таки закончилась, и Владимир, затаив дыхание, понёс показывать свой табель Вере Ивановне, которая конечно всё знала, ведь она сама его заполняла. В табеле не было не только троек или четвёрок, в графе оценок были одни сплошные пятёрки, Володя закончил четверть круглым отличником. Подойдя к учительнице; он небрежным жестом протянул ей свой табель, и затаив дыхание сказал: «Вера Ивановна, вы обещали свозить меня в цирк». Наверное, его классная дама была в этот момент не в лучшем настроении. Наверное, Вовка подошёл к ней неудачно, потому, что в ответ на свои слова услышал: «Володя – ты, что для меня учишься, какой ещё цирк?». Мальчик онемел, это было неожиданной и полной катастрофой. Вовке, маленькому жителю маленькой деревни, так хотелось увидеть цирк, который был в городе, но, самое главное, он был потрясён обманом учительницы. Но, Вовка оказался не тем человеком, с которым можно было так вероломно обойтись. Он затеял настоящую войну с Верой Ивановной, всеми своими детскими силами пытаясь восстановить справедливость. Противостояние – «учительница – ученик» было великим, потому что Володя был мальчишкой очень упрямым. Прежде всего, были заброшены все домашние задания, а в классном журнале против его фамилии красовались только двойки и колы, более того, он стал умышленно срывать школьные уроки разными способами. Когда Вера Ивановна начинала за это выгонять его из класса, он намертво хватался за парту, а женщина тащила его волоком до самой классной двери вместе с партой, но парта в дверь не проходила и застревала вместе с мальчишкой. Борьба учительницы с учеником всегда продолжалась минут пять-десять, к всеобщему восторгу всего класса. Несмотря на то, что на Вовкиной стороне была правда, и он был крепышом, силы его иссякали, он оказывался в школьном коридоре. Такие сцены теперь повторялись почти ежедневно. Жалобы учительницы, обращённые к Вовкиной матери, успеха не имели, потому, что мама была в курсе этого дела и стояла на стороне сына. Однажды вечером учительница пришла жаловаться на своего упрямого ученика домой, к его матери. Полина Алексеевна встретила её у калитки, она как раз шла выливать помои за ворота, как это было принято в деревне. Мать долго слушала, какой у неё упрямый и нерадивый сын, иногда слабо возражала, но потом не выдержала тона, и между женщинами началась перепалка. Закончился этот визит Веры Ивановны к Володиной матери смехом на всю деревню. Вовкина мама одна растила четырёх мальчишек, естественно, это воспитало её характер. После продолжительных переругиваний с учительницей женщина окатила её помоями из ведра; всю, с ног до головы. Это было унизительно, и учительница пошла на решающий штурм в попытке победить ученика, она собрала пионерский сбор класса, на котором Вовку осуждали маленькие ораторы, его одноклассники. Предатели! Они все хорошо знали о его борьбе за свои права, но стояли на стороне учительницы. Дело дошло до исключения упрямца из пионеров. Был созван общий пионерский сбор, то есть, вся школа. Вера Ивановна держала длинную речь, после чего поставила перед детьми вопрос об исключении мальчика из пионеров. Весь сбор дружно, как один человек, проголосовал за то, чтобы Владимира Глюка исключить из пионеров. Наверное, он был единственным ребёнком на всю Сибирь, которого выгнали из пионерской организации. В это время к нему и прилипла обидная кличка «Клюка», что частенько служило поводом для жестоких драк.
        Со стороны можно было подумать, что мальчишка всецело поглощён цирковой идеей, и она для него была важнее всего на свете, однако, Володя сам для себя, внутри, там, где человек сам с собой, понимал всю незначительность и мелкость предприятия, которое он хотел осуществить, во что бы то не стало. Клюка прекрасно понимал, что в жизни есть гораздо более важные вещи, чем поездка в цирк. Вокруг него был мир, который менялся и играл всеми цветами радуги. Весной, возвращаясь из школы домой, он бывал переполнен прочитанным на уроке стихотворением: «Зима недаром злится, прошла её пора…». Таявшие вокруг снега и звучавший внутри него стих непостижимым образом соединялись в его маленькой душе вместе, вызывая ощущение огромной радости и необъяснимого восторга. Другое зимнее стихотворение «Мороз-Воевода дозором обходит владенья свои…» вызывало в его сознании торжественную гряду снегов, которые каскадами спускались с заснеженных деревьев, создавая своим падением струящуюся радугу цвета. Это было его маленькое, но уже духовное существование, хотя он не смог бы это объяснить словами. Более того, даже говорить об этом было бы совестно.
       Потом, во взрослой жизни, Владимира зазывали в комсомол, а позже в КПСС, но он упорно игнорировал приглашения вступать во всякие массовые организации. Он навсегда запомнил, как вся начальная школа, включая друзей, единогласно проголосовала против него, хотя все знали причину его вражды с учительницей.

      Подфартило
    
      В Покровке было озеро, и, конечно, оно было средоточием развлечений ребятни. Берег его, проходивший вдоль деревни, был пологим, вода летом здесь всегда была тёплой. Как говорил деревенский народ: «Вода – парное молоко». Озеро целыми днями звенело от детских голосов, да и взрослые частенько окунались в него во время обеденных перерыва. Наступала зима, и озеро снова оказывалось центром мальчишеских забав. Там, где заканчивались деревенские улицы, берега озера были крутыми и легко становились горками. Детвора каталась с этих горок до самой темноты. В свете луны пацаны шли домой, штаны, стоявшие ледяным коробом, только что не звенели жестью. У деревенских ребят было одно предприятие, которое можно было назвать забавой, или развлечением – оно воспринималось, как нечто особенное и серьёзное. Иногда сельские школьники собирались группой человек по пять-шесть и совершали путешествие вокруг озера. Так ими и говорилось: «Пойдём вокруг озера», оно было не больше шести километров по периметру и названия у него не было. Путешествие вдоль его берегов растягивалось на целый день.
      Ведь мальчишкам встречалось множество интересных вещей. Казалось бы, пять километров можно пройти быстро даже подростку, но, как не подойти к темневшей в стороне горке земли, которую выбрасывал из своей норки суслик, а заодно и порассуждать о съедобности этого зверька. Или, как не сделать крюк к красневшему сочной ягодой деревцу боярышника, и не полакомится его мягкими и вязкими плодами? Да мало ли чего может встретиться на пути любопытным мальчишкам. 
      Однажды, по осени, когда Володя уже начал учиться в четвёртом классе, собралась мальчишеская экспедиция из семи человек для похода «вокруг озера». Ввиду того, что оно уже покрылось льдом, было решено идти по льду. Вдоль берегов росли камышовые заросли, они начинались в метрах пяти- шести от кромки берега и простирались полосой, ширина которой была метров двадцать. В некоторых местах, где летом были водопои, полоса камыша прерывалась. На каких-то озёрных участках камыш рос гуще, а на каких-то он был редким; но, можно сказать, что камыш обрамлял всё озеро. В это раз мальчишки почему-то пошли цепью по камышам, их привлекали домики-кочки ондатр, и они надеялись их разорять. Когда деревня уже осталась в стороне, в камышах в метре от Володи забилась дикая утка. Она тщетно пыталась взлететь, но камыши мешали её крыльям. Всё произошло шумно и быстро, Вовка не растерялся, и утка оказалась у него в руках. Подумав секунду другую, мальчишка посадил добычу за пазуху, и поход продолжился. Однако, теперь путешествие не было таким беззаботным, все шли молча и насторожённо вглядывались в камыши. Охота продолжалась, у Вовки за пазухой было уже три утки, когда и Генке Барлетову повезло, он тоже поймал утку. Путешествие подходило к завершению, у Володи за пазухой было уже шесть уток; Генка Барлетов поймал две утки, одну поймал Вовка Антонов и одну поймал Санька Исаев. Самый старший из всей компании, семиклассник Колька Костыль, не поймал ничего, как и двое других мальчишек. Как-то постепенно вся компания замолчала, все стали задумчивыми и хмурыми. Вовка чувствовал, что тягостное молчаливое затишье грозило бурей. И, действительно, предчувствие его не обмануло, первым начал рассуждать Костыль, он запальчиво заявил:
     – Если мы пошли вокруг озера все, значит и уток нужно делить на всех!
     Вовка сразу понял, против кого была произнесена эта тирада, он поймал уток больше всех. Костыль имел в виду именно его с шестью утками за пазухой. Колька был старше на четыре года и считался в этом походе коноводом. Вовка начал горячо возражать:
       – А кто мешал вам ловить, я поймал своих уток потому, что не зевал! Я что, не честно поймал их? Из-под чужих ног я не ловил уток, а только из-под своих. Но его слова никого не убедили и постепенно ватага пацанов начала окружать его, подходили робко, все знали, Вовка может и нос расквасить. Не боялся только рослый Костыль и нагло приступал к мальчугану вплотную с требованием поделить добычу. Делать было нечего, Вовка достал утку, которая была поменьше других, и протянул её Костылю, со словами:
       – Да на тебе, если не мог сам поймать!
      Колька разулыбался и протянул за уточкой обе руки, но взять её не успел, Володя раскрыл ладони, и утка свечой взвилась в небо. При этом Вовка злорадно сказал:
       – Всех выпущу, а вам не дам, самим ловить надо было!
     И немного подумав, добавил:
      – А про то, как ты уток у меня отбирал, я брату Яшке расскажу, вот уж он тебе харю начистит!
      Неизвестно, что возымело действие, или предупреждение о том, что все утки будут выпущены на волю, или то, что Володя пообещал нажаловаться старшему брату, но его оставили в покое. Дома с добычей мальчика встретили, как героя. Время было ещё не очень сытное, и лапшу с утятиной семейство ело два дня.
      Встав взрослым, Владимир иногда вспоминал этот случай из детства и не мог сказать самому себе: а, может, он неправильно поступил, не поделив уток со своими товарищами? Кто его знает, обратись ребята к нему с этим предложением по-хорошему, он бы, наверно, согласился на делёжку. Грубый натиск, вызвал у парнишки обратную реакцию. С другой стороны, если компания идёт по ягоды, или грибы? Никому и в голову не придёт свалить набранное в общую кучу, а потом делить на всех.

       Финские лыжи   

      Мазанка с односкатной кровлей стояла почти на самой окраине Покровки. Каких только домов в селе не было, но, взглянув на эту мазанку, можно было определить, что она из самана. В ней проживали две сестры, старшая Евдокия и младшая Мария, а по-деревенски просто Дуся и Маруся, Грамаковы. Мазанка сестёр была поделена на две крохотные комнатки, в той, которая была чуть больше, проживали тётя Дуся со своим сыном Шуркой и сыном Маруси Юркой.  Сёстры вели общее хозяйство, не деля и детей на «твой и мой». В комнатке поменьше жила тётя Маруся, это была, как бы, её спальня. Сёстры жили очень дружно, но, не смотря на совместное проживание на двадцати пяти квадратных метрах, у них была ещё и своя индивидуальная жизнь. Поделили они своё жилище не от хорошей жизни, Маруся была инвалидом. У неё были больные ноги, и она могла передвигаться только на костылях. Поэтому ей и нужна была отдельная спаленка. В семье, состоявшей из четырёх человек, работницей была только Евдокия, она и тянула её. Возможно, Мария получала какие-то деньги по инвалидности, но, как и сейчас, они были мизерными.
      Однажды Вовка пришёл к ним в гости, навестить своего одноклассника Юрку. Семейство в это время обедало. Хотя гость тоже вырос в большой семье и без отца, обед его поразил. Тётя Дуся поставила на стол большую кастрюлю, исходившую паром, и наложила из неё в большую миску картошку, сваренную целиком, затем она в такую же большую миску налила отвар. Всё застолье состояло из этих двух блюд; каждый брал картофелину, откусывал от неё, а затем ложкой черпал горячую картофельную водичку и прихлёбывал её с шумом. У семейства не было на столе даже хлеба, не говоря уж о постном масле, или какой-то иной приправе. Это было настолько необычно, что Володя даже рассказал маме об этом. На что мама ответила:
      – Вот видишь, сынок, как люди ещё живут; мы тоже раньше так жили, но теперь у нас, слава Богу, уже трое работников и хозяйство есть, а они ещё очень бедные. Их четверо, а работает одна Дуся, откуда взяться достатку?
      
      В это время Вовка учился во втором классе, следовательно, на дворе стоял 1959 год. Уже два года прошло, как в Советском Союзе был запущен искусственный спутник Земли, и пара годиков оставалось до того времени, когда Гагарин полетит в космос.    
      
      Дуся работала в колхозе дояркой, распорядок дня у неё был, как и у всех доярок; на работу нужно было приходить к пяти часам утра, в это время начиналась утренняя дойка, она длилась часа два. Когда коровы были вручную подоены, следовала раздача кормов животным, их чистка и водопой. После этого с десяти часов и до часу дня в работе был перерыв. Все доярки, кроме одной дежурной, шли домой, нужно было успеть пообедать, если удастся, то и часик вздремнуть. С часу дня начиналась обеденная дойка, и опять раздача кормов коровам, чистка навоза из стойла, и так до четырёх часов. И снова можно было пойти домой на пару часиков и заняться своими делами, до шести часов. Потом снова нужно было идти на ферму, в шесть часов начиналась вечерняя дойка, а после неё опять следовало обиходить коров до десяти часов вечера. У каждой доярки была группа из шестнадцати коров, их доили и кормили вручную. Работа у доярок была очень тяжёлой, а ведь у многих из них были дети, которых нужно было успевать кормить и одевать. Да-да, и одевать, ведь в послевоенное время всю одежду детям шили вручную, швейные машинки были ещё большой редкостью; обычная игла и напёрсток никогда далеко не убирались.
      Нужно сказать, что дети старались помочь своим мамкам на ферме. По утрам дети спали, потом шли в школу, затем делались уроки – и, бегом на вечернюю дойку. После шести часов вечера ферма звенела детскими голосами – ребятишки счищали навоз из-под коров, носили и раздавали по кормушкам сено, силос и жмых с комбикормом. Группа коров Вовкиной мамы располагалась на самом конце коровника, а напротив её стояла группа коров тёти Дуси. Естественным образом получалось, что Вовка, помогая своей маме, вольно или невольно пересекался при уходе за коровами с детьми тёти Дуси – Санькой и Юрой. Вовка и Юра учились во втором классе и сидели в школе за одной партой, встречаясь на ферме, они нет-нет, да и затевали игры, но они всегда пресекались Сашкой, ведь он учился уже в четвёртом классе и пользовался своим старшинством без всякого стеснения. Вовка долго и терпеливо сносил Сашкины притеснения, но однажды не выдержал и ударил его по носу кулаком, да так, что кровь пошла у него. Попало тогда Вовке от мамы изрядно, но в дальнейшем Сашка вёл себя более осмотрительно.  Через пару дней мальчишки про ссору забыли, и жизнь у них снова потекла по привычному руслу.
       В деревне было много детей, которые росли без отца. Как раз такой безотцовщиной были Шура и Юра Грамаковы. Но однажды деревню облетела новость: к Шурке приехал его родной отец, да не просто какой-нибудь мужик простой, а финн! Вся деревня была ошарашена. Для деревенских кумушек это было большое событие, они собирались у магазина и обсуждали новость на все лады. Старожилы припомнили, что когда-то, ещё в сорок седьмом году, в деревню на спецпоселение определили пленного финна. Жил он скромно и тихо, прилежно работал в колхозе, был очень молчаливым. Женщины охали да ахали: «Вот и тихоня, а Дуську-то обрюхатил, а мы тогда гадали, кто да, как?». Дусе в те поры было уже за тридцать, женихов не находилось, и она махнула на себя рукой. Они жили с сестрой тихо да мирно в своей мазанке, но жизнь всё же взяла своё. Вероятно, тогда женщины и поделили свою мазанку на две половинки. Дуся забеременела и начала паниковать – родить от иностранца, да ещё и пленного, по тем временам было очень опасно. За такую любовь можно было запросто загреметь в тюрьму. Дуся помалкивала и наведывалась по ночам к бабке Федоре, она была известна в деревне, как повитуха и чёрных дел мастерица. Ничего не помогло Дусе, видимо в глубине души она хотела этого ребёнка, – и Бог ей помог. В сорок восьмом году у Дуси родился сынок. Пока она была беременной, помалкивала, а родилось дитя, и подавно замолчала. Бабы деревенские долго поглядывали на своих мужиков подозрительно. А вдруг, чем чёрт не шутит? Когда Дуся дохаживала с животом последние дни, финна отослали на родину. Не увидел он ребёнка своего. И вот, на тебе, приехал родной отец к Шурику! Чего это ему стоило в те времена, один Бог ведает, но продрался как-то через железный занавес! Пожил он у сестёр месяц. На это время мама запретила Вовке ходить к Грамаковым, – мол, не надо людей стеснять. Финн уехал, на память о нём у Шурки остались сделанные им осиновые лыжи, да такие, что их нельзя было отличить от тех, что продавались в спортивных магазинах. Целый месяц мальчик ходил по деревне героем. А про Юрку никто в деревне и не гадал, все деревенские знала, что его отцом был колхозный тракторист Иван Чупраков.
     Ну и коль этот рассказ начинался с того, что женщины жили в саманной мазанке, нужно пояснить читателям, что же это за диковинка такая. Саман в деревне был самый распространённый строительный материал, который изготавливался очень просто; по своей сути, саман – это большие кирпичи, сделанные из глины вперемешку с соломой. Размером каждое изделие было сорок сантиметров в длину и двадцать сантиметров в высоту и ширину. Даже место было особое за деревней, на крутом и глинистом берегу озера, для их производства.
      Начиналось с того, что хозяин, задумавший строить себе дом, объявлял родственникам и друзьям о «помочи». В день, назначенный хозяином, все люди пожелавшие участвовать в «помочи», собирались на месте, где обычно делали саманы. Первым делом выкапывалась круглая яма диаметром метров пять. Верхний слой чернозёма снимался и выбрасывался, а в яме оставалась жирная красная глина. Её вскапывали, примерно на полный штык лопаты, потом брали из озера воду и обильно заливали ею глину. Потом на эту глину загонялась лошадь с мальчишкой на спине, к ней цугом была привязана вторая лошадь. Задача мальчика состояла в том, чтобы кони равномерно размешивали глину с водой, превращая её в однородную массу. На лошадь специально сажали небольшого мальчика, иначе ей было бы топтать вязкую глину очень тяжело. Когда глина была уже хорошо растоптана, в неё постепенно бросали заранее заготовленную солому. Лошади ходили и ходили по кругу ямы, пока не получалась нужная масса. Затем бралось три деревянных формы для изготовления трёх саманов сразу, по своим краям они имели круглые рукояти. В каждую форму накладывали вилами глиняную массу и хорошенько её уминали. После этого форму поднимали и на земле оставались лежать три готовых самана. На расстоянии полметра опять клалась эта же форма и снова забивалась массой. Вначале её брали для заполнения форм непосредственно из замеса, по мере удаления от ямы подносили носилками. Процесс повторялся, а так как формы было три, то и саманы лежали на земле тремя дорожками. Количество саманов зависело от размера будущего дома. Работа заканчивалась, весь саман оставался на земле для просушки на неделю, а «помочь» приглашалась на обед к хозяевам. Работники были нанимателю близкими людьми, им ставили на стол водку, а чаще, самогон. На закуски хозяева не скупились, хотя особого достатка у людей не было. О плате же работникам деньгами даже разговора никогда не велось.
      Когда саман высыхал и становился строительным материалом, хозяин снова созывал «помочь», и за один день всем миром ставили стены и возводили кровлю. Отделочными работами, обмазыванием стен и кровли глиной хозяева уже занимались сами. Так, сообща, люди себе дома и ставили – быстро и дёшево. Саман породила сама широкая степь, которая тянется от самой Монголии до Украины. Когда-то в древности всё это пространство покрывали войлочные юрты и кибитки, в которых жили скотоводы. В степи нет леса, поэтому степняки и придумали строить дома из глиняных кирпичей, армированных травой или соломой. Юрты до наших дней ещё можно встретить в степи, но сегодня это больше экзотика, чем нужда. А вот аулы казахов и татар, полностью застроенные домами из самана, не редкость.
      Прошло много времени, второклассник Вовка вырос в солидного человека, Владимира Ивановича, но, вспоминая семью своего однокашника Юрки Грамакова, он всегда про себя удивлялся: почему эти две женщины, Евдокия и Мария, не смотря на свою крайнюю бедность, были самыми добрыми людьми в деревне. Они были очень приветливы и доброжелательны ко всем, а глаза их светились добротой и радостью.

       Странный мальчик

       Иногда, когда Вовка играл со сверстниками или занимался другими своими делами, у него проявлялась странная особенность. Всё происходившее с ним он мог наблюдать, как бы зависнув над текущими событиями. Это его никак не напрягало, происходившее созерцалось внутренним взором. Такое бывало не всегда, но, если случалось, мальчик становился несколько заторможенным. Его второе «я» наблюдало за происходящим, не давая ему никаких оценок. Это было естественным для него и не подлежащим контролю. Происходило как бы раздвоение сознания: один мальчик шалил и играл, а второй за всем этим наблюдал. Только став взрослым, он понял, что этой способностью обладал далеко не каждый человек.
      С ним происходила и ещё одна странная вещь. Когда его укладывали спать, он очень плохо засыпал. В сознании возникали фантастические картины. Вовка видел космические объекты, летевшие в тёмном пространстве, в чернильной пустоте зависали диковинные, непонятные сооружения и конструкции. Удивительно, но он каким-то образом осознавал, что это именно космические объекты, хотя не знал их названия. Картинки всегда были очень яркими, красочными и светились огнями. Всё это происходило тогда, когда большинство населения нашей страны о космосе мало что знало, тем более о космосе не знал он, шестилетний мальчишка.
      Космос деревенским людям открыло радио. Володе исполнилось семь лет, когда был запущен первый искусственный спутник земли. Народ выходил на улицу по вечерам, чтобы увидеть его двигавшуюся звёздочку, а радио вещало, какие мы молодцы и как сильно обогнали Америку. Старшие школьники чувствовали себя героями, они рассказывали, что такое космос, почему спутник летает и не падает. Можно сказать, что страна открыла для себя космическое пространство. Тем более удивительными были Вовкины видения, он созерцал то, чего и сейчас, спустя более полувека, люди в освоении космоса не достигли. Что-то похожее можно увидеть в хороших фантастических фильмах о будущем. Мальчик наблюдал в своём детском воображении или сознании вещи, куда более грандиозные. Иногда ему мерещились картины и другого плана. Он видел природу, совершенно дикую, без всяких следов человеческой деятельности. Голубая дымка окутывала, насколько мог охватить глаз, огромное земное пространство, а сквозь дымку просвечивали простиравшиеся до горизонта леса. Подобно благородному малахиту, их тёмная зелень чередовались со светлыми прожилками рек и пойменной растительности. Ослепительно блестели большие и малые чаши озёр. Облака тянулись белыми грядами, уходя вдаль бесконечной отарой. Кое-где эти облачные барашки были прошиты золотистыми гребешками солнечных бликов. Там, где горизонт сливал воедино небесную голубизну и земную зелень, просвечивала пронзительная синева океана с береговыми залысинами-зеркалами морей. На земле цвёл и благоухал истинный рай, растительность была пышной и изобильной; деревья – огромными, а травы – густыми и высокими. В свои видения мальчик не вникал, просматривал их и только, как будто в его голове был некий кинопроектор, демонстрировавший фильмы только для него. Видения были ему очень интересны, как бывает интересным ребёнку всё новое и необычное, казалось ему естественными и органичными. Володе и в голову не приходило, что может быть иначе. Он считал, что подобные образы возникают у всех. Спустя годы он осознал, что сумрачными и невзрачными виделись ему картины далёкого прошлого, а яркими, сияющими светом и красками – картинки будущего. У мальчика в голове была машина времени, выражаясь современным языком.
      Часто он, как мог, пытался рассказывать о своих видениях взрослым. Наверное, эти рассказы были очень странными, на Вову смотрели с недоумением, не понимая, о чём он говорит. Старший брат Лёнька считался в деревне очень грамотным и умным, он ходил уже в седьмой класс школы. К нему малыш чаще других обращался со своими детскими вопросами и, видимо, очень надоедал, когда приставал к нему с рассказами о живых картинках. Лёнька смотрел удивлённо и никак не мог брата понять, но это только возбуждало его красноречие, и он с ещё большим жаром пытался объясниться. Это длилось до тех пор, пока однажды он не услышал от Лёньки: «Вовка, ты ненормальный?». Мальчишка знал, что за словом «ненормальный» очень скоро последует слово «чокнутый», а это уже серьёзно. Пылу у парнишки поубавилось, он перестал сообщать о своих грёзах, но видеть их продолжал. Нужно отметить особо, в те времена цветное кино было ещё очень большой редкостью, а видения Вовки были цветными всегда. Позже, узнав, что сны у людей бывают в большинстве своём серыми и чёрно-белыми, он был очень сильно удивлён.
      Это была не единственная Вовкина особенность; если его грёзы носили всегда абстрактный характер, то фантазии можно было отнести в разряд вещей вполне земных и даже бытовых. Человеческие фантазии можно разделить на два типа; в первом случае люди фантазируют на тему вполне реальную: «А если мне начальство, вдруг увеличит зарплату в два раза, вот будет лафа». Затем человек начинает фантазировать на тему этой «лафы», ему кажется, что наступит у него райская жизнь, он купит и то, и то. Однако фантазёр не понимает, что с увеличением количества покупок у него мало что в жизни изменится. Очень скоро наступит момент, когда и этого ему будет мало. Здесь бы ему и вспомнить древнего мудреца Сократа, который изрёк истину «Не увеличивайте свои потребности, а уменьшайте и контролируйте свои желания».
         Бывают у людей фантазии и несбыточные, но тоже вполне материальные: «А вот я буду вскапывать свой огород и случайно найду большой клад», или ещё проще: «А вот я пойду в городской сквер, а там, на скамейке пьяный толстосум забудет портфель с миллионом денег». Человек знает твёрдо, что этого никогда не случится, а если случится, то шансов у него будет один на миллион. Подумать о моральной стороне дела фантазёру даже в голову не приходит. Ведь у толстого портфеля есть хозяин, и его следовало бы вернуть владельцу, так же, как и клад на огороде принадлежит государству, и кладоискателю причитается только его часть. Но не такие фантазии были у Вовки – они чаще всего сбывались, какие-то сразу, а какие-то претворялись в жизнь спустя много времени; да и фантазировал мальчик не на материальные темы. Его фантазии были далеки от его самого. Например, очень часто Вовка представлял, что в их деревне вдруг найдут ископаемые –  уголь, нефть, даже золото с серебром. Дальше мальчик представлял, как в этом случае изменится к лучшему деревенская жизнь; наверное, наедет много народу в их Покровку. Проходило не очень много времени, и действительно – на дальних колхозных лугах геологи открывали месторождение редкого минерала. Начинались разработки месторождения, но на деревенскую жизнь это оказывало мало влияния.
      Казалось бы, в десятилетнем возрасте мальчишки всё своё свободное время готовы проводить в компаниях таких же сорванцов, как и они сами. Вовка конечно, тоже любил поиграть в войну или прятки, но ему и одному было не скучно. Мальчик мог часами бродить по окрестностям Покровки; с южной стороны их деревни местность была степная с редкими холмами, иногда переходившими один в другой. Мальчик бродил по степи, подходил к холму, и ему казалось, что стоит только ему взойти на него, как его глазам откроется что-то совершенно новое и необычное.  Он поднимался, но с холма был виден другой холм, и опять ему казалось, что уж за тем-то холмом он точно увидит нечто замечательное. Разочарований не наступало; по большому счёту, он знал, что ничего особенного он не увидит, но его воображение звало его вперед. Однажды, когда он отошёл от деревни километра на полтора, ему встретился хоть и пологий, но особенно высокий холм, его любопытство было вознаграждено. С его высоты Вовка увидел, как вдалеке паслось стадо колхозных коров, они были маленькими, как муравьи. На расстоянии от этого стада паслась отара овец, а ещё чуть дальше кормился табун лошадей. Дальше он увидел большую, одиноко стоявшую среди степи кудрявую берёзу. Володя к ней направился. Оглянувшись же, он увидел свою деревню, все деревенские улицы слились в узенькую полоску. Так далеко Володя ещё не заходил. Он решил, что нужно уже возвращаться домой, но любопытство победило. Когда до берёзы осталось шагов пятьдесят, он понял, что она росла на краю глубокой ямы и подумал: «Откуда в степи могла образоваться яма, да ещё глубокая?». Вовка медленными шагами подошёл к самому краю углубления и заглянул в него. И отпрянул от края сразу же, едва успев увидеть то, что было на дне. Это был скотомогильник, на дне его лежало несколько трупов животных. В деревню он пришёл быстро, и только дома смог несколько успокоиться. День клонился к своему завершению, в летнюю ясную погоду деревенские вечера бывают какими-то особенно томными. Так и кажется, что окружающая природа устала от дневного зноя и томится в ожидании покоя. Это состояние довершало медленно идущие деревенское стадо, коровы шли одна за другой и меланхолично жевали свою жвачку. Солнце тихонько пряталось за горизонт, летняя жара спадала, наступавший вечер обещал росную и прохладную ночь.
        Дома Вовка ни словом не обмолвился о своей страшной находке, за такое дальнее путешествие ему могло запросто влететь от мамы. Спать после пережитого волнения мальчик лёг рано, и, хотя засыпал всегда плохо, на этот раз он как провалился в глубокий сон. Видимо его организм знал, как бороться с перенапряжением. В эту ночь Вовке приснился кошмар – он видел огромную яму с крутыми и высокими обрывистыми краями, какие-то обнажённые первобытные люди, с горящими факелами в руках гнали прямо на обрыв их колхозный табун лошадей. Плотной массой, с громким топотом животные неслись лавиной прямо на обрыв и падали, падали в яму, ломая ноги и хребты. Вовка проснулся весь в поту от своего кошмарного видения, но через пару минут заснул безмятежным и сладким сном. Утром, когда он окончательно проснулся, яма, которую он видел вчера, не казалась ему ни страшной, ни таинственной. Однако и забыть её совсем мальчишка не мог, она начала будить его фантазию.
         Каким-то образом она слилась в его сознании с волками. Про волков в деревне говорили часто, ещё свежи были воспоминания о том, как во время войны волки заходили по ночам в деревню и снимали с цепи собак. Волка не так-то просто взять, это могут делать только опытные охотники-волчатники, а в те лихие годы они были все на фронте. После войны за убитого волка даже хорошая денежная премия выдавалась государством, но дело с истреблением этих хищников подвигалось всё же медленно. То в одном селении, то в другом происходили их нападения на животных.
         Вовка дня два размышлял на тему того, где бы волки могли жить в их местности, и всё больше и больше склонялся к тому, что в скотомогильнике. Это место было укромным и там было полно пищи.
         Прошла всего неделя после экскурсии к одинокой берёзе, и мальчик уже был в полной уверенности, что волки не только жили в яме, но он их отчётливо видел. Переубедить его в этом не смог бы никто, он искренне и твёрдо верил в то, что нафантазировал.
         Вовка, не смотря на свой малый возраст, умел говорить красочно и очень убедительно. Средний брат Яша был ярым охотником, у него было одноствольное ружьё шестнадцатого калибра и всевозможные охотничьи припасы. Ему-то мальчишка и рассказал «в цветах и красках» о том, что он видел волков у ямы под берёзой. Брат долго не верил Володе, зная его любовь к сочинительству, но и соблазн был большой. Добыть волка, и получить за это премию, было мечтой каждого уважающего себя охотника, тем более это было лестно семнадцатилетнему Яше. На следующий день было воскресенье, и уже с утра у них дома собрались его друзья –  Ёська Галузин и Валерка Смирнов. Ребята были с ружьями, а на их поясах красовались патронташи, полностью забитые патронами. Вид у парней был очень серьёзный и бравый – шутка ли, ведь они собирались устроить охоту на волков. А волк, как известно всем, зверь опасный, даже на человека может, раненный, броситься. Парни долго рассуждали о стратегии охоты, тактику тоже не забыли и, наконец-то, выехали в путь на своих велосипедах. Вовка нисколько не сомневался, что его брат с друзьями вернутся с добычей. Часа через два парни вернулись, вид у них был обескураженный, и Володя сочувственно спросил: «Что, опять упустили добычу»? Почему он вставил в свой вопрос слово «опять», он и сам не знал. Посмеялась тогда деревня над горе-охотниками да и забыла, лишь иногда какой-нибудь деревенский зубоскал величал Якова Волчатником.    
       На самом крутом берегу Покровского озера стоял добротный дом Кулекиных, по их фамилии и весь этот берег называли кулекинским. Зимой он служил горкой для всей деревенской детворы. У Кулекиных была большая и благополучная семья, они жили в достатке, да по-другому быть не могло. У них было пятеро детей, четверо парней и только одна девочка. Два старших сына были, что называется, на выданье, и уже несколько лет работали в колхозе. Двое других сыновей были подростками, но старательно помогали старшим на домашних работах, при заготовке дров, на сенокосе, да и, вообще, всегда были на подхвате в любом домашнем деле. Мать, Арина Кулекина в колхозе не работала, у неё по домашнему хозяйству было дел по горло, да и пять детей ростить не шутка.
      Сам глава дома, дядя Алёша был дюжий мужик, под два метра ростом и   необыкновенной силы. Все деревенские знали, когда случались кулачные бои, то от его кулака, похожего на кочан капусты, противники падали, как снопы подкошенные. На спор он мог свалить кулаком быка-двухлетка, или пронести на себе десять шагов взрослую лошадь. Свой род Кулекины вели от тех старинных казаков, которые когда-то охраняли Покровку от набегов степной вольницы. В память о тех временах у них дома хранилась шашка с серебряным темляком, а в праздники дядя Алёша надевал на голову казачью шапку-кубанку. Она была чёрного каракуля, с бархатным  верхом и золотым галуном крест-н;крест по красному полю. Дядя Алёша работал в колхозе чабаном, в этой работе ему помогали младшие дети, Колька и Кеша. По большому счёту, пасти колхозную отару овец было у него как бы побочным занятием, на самом деле он был пимокатом, известным далеко за пределами Покровки. Он катал такие валенки, с которыми не могла сравниться ни одна зимняя обувь, они были теплее собачьих унтов. За его чёсанки ручной работы люди платили хорошие деньги. На своём домашнем производстве чёсанок-валенок дядя Алёша за год зарабатывал денег раз в пять больше, чем за тот же год мог заработать на чабанстве. Пасти летом отару приходилось подросткам самостоятельно, занимались они этой работой охотно и без всякого принуждения. С младшим из двух пастухов Кешкой Володя учился в одном классе, это было основой их товарищества.
      В один из погожих деньков Вовка снова отправился в путешествие по окрестностям Покровки и снова оказался на знакомой возвышенности у одинокой берёзы. В этот раз у подножия холма паслась отара овец, её пастухами были Кеша Кулекин и его старший брат Николай. Володя спустился к Кеше, но особо ему было разговаривать некогда. Работа есть работа, ребята придумали простой способ, как пасти эту большую отару. Зная то, что овцы очень неохотно ходят против ветра, а также в гору, они стали их направлять меж двух холмов. Николай становился на одном конце распадка и ждал, а Кеша направлял к нему отару и наблюдал. Распадок был протяженностью чуть больше километра. Пощипывая травку и медленно передвигаясь, овцы проходили это расстояние за полтора часа. Когда отара доходила до Николая, он её разворачивал, и она по тому же пути, по которому пришла, возвращалась до ожидавшего её Кеши. За день отара подъедала всю траву между склонов – на другой день ушлые чабаны находили новый склон, и всё повторялось. Кеша только направил отару в Колину сторону, когда к нему подошёл Володя. Овцы отошли уже метров на двести от своего пастушка, всё было спокойно и мальчишки весело болтали, поглядывая в сторону овец, и сразу оба увидели, как с холма, на котором недавно находился Вовка, в сторону отары метнулись две серые собаки. Сначала ребята ничего не поняли, но по тому, как к отаре бежал Николай, размахивая палкой, они сообразили, что это совсем не собаки, а самые настоящие волки. Николай бежал с палкой и громко кричал: «Волки, волки! Помогите!». Казалось, в чистом поле ребятам никто и не поможет, но от табуна лошадей скакал верховой, и от стада коров тоже неслись два всадника. Оружия у них не было видно, но пастуший кнут – это тоже оружие серьёзное в умелых руках. А волки делали своё дело. Овцы стадные животные и, в отличие от коров или лошадей, они не могут разбегаться поодиночке, а тем более врассыпную. Пока люди не подоспели, отара крутилась вокруг своего центра, как живой водоворот, а два волка орудовали по его краям. Один волк нагонял овцу, одним ударом клыка вспарывал ей живот и бежал к следующей овце, и всё повторялось. Второй волк проделывал с овцами то же самое, удар клыком – и кишки на земле. Пяти минут не прошло, как к отаре прискакали всадники, но волки уже убежали. Когда люди были к отаре уже близко, оба волка лёгким движением голов взвалили себе на спины по овце, и только их и видели. Несмотря на ношу, они бежали намётом, очень легко и быстро по крутому склону. Пока всадники доскакали до вершины холма, волков уже и след простыл. Сорок пять окровавленных баранов лежало на земле, да ещё две овцы волки унесли на себе. Теперь Вовка точно знал: волки убивают свою жертву не для того, чтобы насытиться, они убивают столько, сколько смогут убить. Убийство ради убийства, вот она, волчья ипостась.
      После нападения волков на отару народ снова попрекал Володиного брата Яшку: «Эх вы, охотнички! А ведь пацан-то давно вас предупреждал о волках, а вы их найти не смогли».
      Ну, не странный ли мальчик был этот Вовка.

         Сказки старой Вороны
      
          Разговор с чёрной вороной.

       Часто гулял я вдоль сосновой рощи, хожу себе тихонько вдоль леса, да на природу любуюсь, облака в небе да травки на земле разглядываю. Когда гуляешь неспешно, многое увидеть можно. Облака в небе составляют целые картины, а травки и лес с ветром разговаривают, только слушать и видеть нужно уметь. Часто проходил я по опушке леса. Весёлая была эта опушка, она действительно казалась пушистой от мелкого кустарника по краям, да мягкой травы-муравы. Эта полянка на краю леса, как бы его опушала, потому и называлась опушкой. В самой серединке этой опушки, стояла большая высохшая лиственница, и каждый раз на макушке этой лиственницы я видел сидящую на суку ворону. Ворона иногда, что-то кричала и махала крыльями, как будто вела какой-то разговор сама с собой. Вначале, я только смотрел на ворону и не придавал значения её крикам и гомону, но постепенно стал прислушиваться. Чем больше я слушал эту ворону, тем больше я её понимал, не зря ворон в народе называют вещуньями. В старину, слово вещать понималось, как что-то говорить, да не просто говорить, а говорить вещи умные да разумные. Видно люди раньше внимательнее были к природе и понимали, что вороны птицы не простые, а умеют разговаривать. И действительно, когда вороны живут в одном доме с людьми, они говорят лучше всяких попугаев, а слов знают намного больше, чем самые говорливые из них. Вот и сегодня – слушал, я слушал ворону, да и одолело меня любопытство, не выдержал я и заговорил с ней.
      – Привет, чёрная, чего это ты сама с собой бормочешь? Поговори лучше со мной.
      Это я сказал в шутку, но ворона скосила на меня чёрный глаз-бусинку агатовую, покрутила головой, как бы приглядываясь, нет ли людей вокруг, или других ворон и заговорила со мной скрипучим голосом:
      – Карр-кар, а чего с тобой говорить мил человек, ты меня чёрной назвал, а я не чёрная, я вороная – потому люди и прозвали меня ворона. Ударение в моём прозвании раньше на последнем слоге ставили. Чёрных лошадей, люди называют вороными, а нас чёрными, хотя мы вороными были намного раньше лошадей. Коней-то люди уже по нам, воронам стали так называть – «вороной», изначально значило, что конь цвета вороны. Не ценят нас люди, считают глупыми птицами, а у нас разум, как у человека, только маленького. Увидят люди стаю ворон на дереве, да и думают, что мы просто так собрались, от нечего делать. А мы не зря вместе собираемся, да стаями живём – мы вместе нашу жизнь обсуждаем и думу думаем. Сам смекни, добрый человек, легко ли нам воронам зимой прожить, когда каждое зёрнышко и каждая травинка глубоким снегом укрыта. Здесь разум нужен. Воробьи, да голуби рядом с людьми живут, да со скотом домашним; где погреются около коровок и лошадок, а где и зёрнышки им от них перепадают из сена. О певчих птичках люди тоже зимой заботятся, кормушки с крошками да семечками подвешивают. Много ли малой пташке надо, десяток семечек склевала и сыта бывает. А мы, вороны, птицы солидные, нам корма больше нужно – вот и очищаем мы всякие свалки мусорные. Люди ведь не все бережливые да чистоплотные, часто и хорошие продукты вываливают в мусор, а мы всё подчищаем – за неряхами, отходы подбираем. Можно сказать, что мы санитары окраин; где свалка мусорная, там и мы. Если бы не мы, знаешь сколько бы крыс да мышей развелось – целые тучи ползучие, они ведь тоже мусором питаются. А где мыши и крысы, там и клещи ужасные, они ведь, эти клещи на крысах и мышах живут, а уж потом на травки и стебельки перебираются. Ну, а с травок да стебельков уже на людей цепляются – укусит такой клещ человека и пропало. Заболеет тогда человек страшной болезнью, даже помереть может. Мусор нельзя бросать, а люди беспечные, часто его бросают, где ни-попадя. Вот ты мил человек думаешь, что мы на дереве, как попало сидим – нетушки, мы сидим по старшинству. На самой верхней ветке наш генерал сидит, он самый старый да умный, а пониже тоже начальники, но поменьше генерала. А совсем внизу, сидят молодняки-солдатики – им, что старшие скажут, то они и делают. У нас, как в армии, что командир приказал, то подчинённый и делать должен. Так-то добрый молодец – а теперь иди своей дорогой, совсем я с тобой заболталась. Сейчас на мою полянку детишки соберутся, сказку будут слушать, а вот и они – пострелятки-без оглядки.
      Пошёл я себе восвояси, да по дороге стал обдумывать, то, что мне ворона наговорила. Птица она действительно была внимательная, да сметливая. Как-нибудь, надо будет её ещё навестить, да не забыть кусочек сыра ей на гостинец взять. Пусть эта птица, хотя бы ненадолго забудет, что ей каждый день о пропитании нужно заботиться. 

      Ворона, лисица и сыр.

      Осень в этом году наступила, как-то сразу и неотвратимо. Ещё вчера лес и травка были зелёными, а ночью ударили сильные заморозки, и наутро всё изменилось. Лесное убранство приобрело тёплые тона – деревья пожелтели, а черёмухи и осины стояли в красном и бордовом покрывале из прозрачных листьев. Лес, как будто ожил из-за кружащихся на его ближних и дальних полянах сухих листьев. Это был, как будто жёлтый снегопад из листьев, где каждый листочек исполнял свой неповторимый, в своей плавности, тур вальса. Я всё лето жил на даче, которая находилась у самой кромки большого леса. Сегодня я вышел на крыльцо своего домика и меня, как будто запеленала в себя плавная кисея кружащихся в безветрие листьев. Большая лиственница, которая росла в палисаднике нашего дома, стояла обнажённой, а её мягкие листья-иголочки расстилались по нашему двору и улице, пушистым, ярко-жёлтым полем. По голым веточкам её, туда и сюда сновали две шустрые синички,  они тенькали весело и звонко. Ещё вчера их не было, а сегодня утром вот они, будьте любезны – тенькают; знать зима уже не за горами. Я спустился с крыльца нашего домика и ступил ногами на этот, золотой лиственничный ковёр, который мягко, словно поролоновая губка проминался под моими ногами. Я шёл по лиственничному покрову и ощущал свежие запахи наступившей осени. Остро пахло сосновой хвоёй, и хотя листья слетели с деревьев ещё совсем недавно, но уже пахли прелым лесом. Грибная пора прошла, но запах грибов всё ещё чувствовался в воздухе. Благодать, да и только. Я открыл калитку и медленно пошёл по лесной дороге в сторону «вороньего дерева» – так я для себя стал называть сухую лиственницу, на которой в прошлый раз видел старушку-ворону. В кармане у меня лежал припасённый кусочек сыра – гостинец для вороны.
Прошло уж дней пять, как я с вороной разговаривал, и вот снова захотелось мне эту вещую птицу спроведывать. Когда я пришёл на полянку, то сразу увидел мою знакомую ворону, сидящую на своём излюбленном суку. Потому, как эта птица насмешливо смотрела на меня, своими глазами-бусинками я понял, что заметила она меня давно, может быть сразу, как только я вышел из нашего дачного посёлка. Я достал из кармана свой гостинец и протянул его вороне, со словами:
 – Угощайся голубушка, я тебе принёс кусочек сыру.
Ворона перестала меня разглядывать и молвила скрипучим голосом:
 – Что, мил человек, басню дедушки Крылова вспомнил? Как вороне где-то Бог послал кусочек сыру, а лиса его у вороны слямзила, а проще сказать уворовала?
Помолчав немного, она продолжила:
 – Эхе-хе, кар-кар-кар! Да, никогда такого не было! Ты хотя бы один раз видел голубчик, что бы ворона сидела на суку и держала, что ни будь во рту? Зачем держать во рту то, что можно сразу скушать, без всяких задержек.
Я признался вороне, что ничего подобного никогда не видел, а про сыр действительно узнал из басни Крылова. Ворона на это посмеялась, правда смех её больше был похож на скрип не смазанной двери – «кирь-кирь-кирь». А потом сказала:
 – Вот видишь, мил человек, какое нехорошее дело приключилось от этой басни?
 Ворона Карловна снова помолчала и продолжила:
 – Ты хоть знаешь, что после того, как народ прочитал эту басню, в которой я будто «каркнула во всё воронье горло», люди стали говорить слова – «проворонила», или того хуже – «прозевала»? Я подумал – «А действительно; так говорят о человеке, который что-то хорошее пропустил мимо ушей, не услышал, или просто задумался о чём-то, раскрыв рот».
Мало-помалу на опушке вокруг старой лиственницы собрались ребятишки из соседнего села, они чинно сидели и слушали ворону, а она продолжала вещать:
  – Расскажу я вам ребятушки сегодня правду, как было на самом деле, а не то, что придумал дедушка Крылов в своей басне. А случай такой был когда-то, лет 200 назад, я тогда была и вправду красивая да голосистая. Бог послал мне тогда кусочек сыру и только я его склевала, как на ту беду лиса мимо бежала. Учуяла плутовка сырный дух, да и давай ко мне ластится, а того не понимает рыжая, что сыр то уже тю-тю; только дух и остался от того сыра. Покрутила хвостом своим рыжим лисица и туда, и сюда, а меня  смех разбирает. Посмотрела я на её выкрутасы, а потом решила поучить лисоньку уму разуму. Взлетела я на самый верхний сук своей лиственницы, огляделась кругом, да и говорю лисице:
 – Ой, высоко сижу далеко гляжу, а около деревни Петухово куриц гуляет видимо невидимо!
Только плутовка услышала про куриц, сразу засобиралась и говорит:
 – Некогда мне с тобой, ворона болтать, дела меня ждут большие, да важные. 
 – Вот послушайте ребятушки-пострелятушки дальше, до чего могут довести нормальную животинку хитрость, да жадность.
 – Метнулась, Лиса Патрикеевна сквозь кусты в сторону деревни, только хвост иногда её рыжий мелькал вдалеке время от времени. Добежала до деревни и давай к курицам подкрадываться, а того не видит, что рядом с курицами спал под кустом пёс-барбос хозяйский. А у собак известно, какой сон – один глаз спит, а другой сторожит. Только лиса выпрыгнула из кустов, с тем, что бы курочку поймать, а петушок-то хозяин куриный, как закричит – «Кукареку – я начеку! Шпорами засеку, клювом заклюю!». Здесь и Барбос со всех ног накинулся на лису – только клыки белые сверкают. Лиса взвизгнула и кинулась бежать в кусты, да поздно; уже почти половина хвоста у Барбоски в пасти осталось, а уши петушок до крови ей расклевал. Бежит лисица, и причитает – «Ой хвостик мой драный, ой ушки мои расклёванные; да, как же я без хвоста зимой жить буду, как согреваться буду».
 – Вот такое дело случилось с лисой давным-давно ребятушки. А хвост у лисицы со временем отрос, только кончик его остался белым, а уши расклёванные петухом, наоборот стали чёрными. С тех давних пор, у всех лис стал расти хвосты с белым концом, а уши наоборот растут чёрными.

      Ангара и Енисей – старинная легенда

      Ну вот, Ребятушки-ушатушки, снова вы на полянке собрались, опять будете просить меня рассказать вам сказочку. Что ж, здравствуйте, здравствуйте – ваше дело ребячье, когда же вам и послушать сказки, если не сейчас. Вырастете, учиться пойдёте, а потом работать станете, не до сказок будет. Но сегодня я расскажу вам не свою сказку, а сказку своей бабушки; хотя и моя бабушка слышала эту сказку от своей бабушки и та от своей – в общем, очень давно это было если брать в расчёт то, что мы, вороны по 300 лет живём. Лес в те стародавние времена был дремучий, Байкал кипучий, а ветры так посвистом и свистели. Дичи в тайге много было, а грибов и ягод было столько, что хоть граблями греби – сказывала моя бабушка, да я и сама ещё помню такие времена. Людей совсем мало в старину было на берегах Байкала, а хоть и мало их было, да дружно жили, друг за дружку держались-выручались.
      Байкал тоже был не такой, как сейчас. Вода в нём была такая чистая, да синяя с небом различить нельзя было. Уток, лебедей и чаек по Байкалу столько плавало, что вода кипела от гомона птичьего. Очень бережливый был Байкал-батюшка, даже камешки прибрежные облизывал волнами. Много в Байкал впадало рек и ручьёв – больше полутысячи, и все, как роса прозрачные. Только одна речка вытекала из Байкала и то не вся, а только синюю косу одну выпускала она на волю, больше батюшка не велел. Зорко следил за дочерью Байкал и не напрасно – красоты она была необыкновенной, не зря ей батюшка имя дал такое красивое – Ангара. По-сибирски – «Анга», это значит река, а – «Ра», это сам Бог-солнце, вот и получается, что название реки Анга-Ра, нужно понимать, как божественная река. Долго любовался Байкал-батюшка Ангарой, седой уж стал, а всё налюбоваться не может. Но всему приходит конец, однажды засмотрелся на косу Ангары могучий Енисей, да так она ему понравилась, что и сон потерял батыр. Бурлит день и ночь Енисей-молодец, песни звонкие поёт, да так громко, что и Ангара их услышала, а услышала и тоже влюбилась в богатыря Енисея. Услыхал эти песни Енисея и Байкал-батюшка – ещё крупнее камни стал вокруг Ангары, мостить-укладывать – день и ночь сторожит свою дочь ненаглядную. Время шло, а песни Енисея всё не умолкают, да такие жалостные, что расплакалась Ангара навзрыд, рванулась, что было сил, да и выплеснулась через камни навстречу Енисею своему. Побежала стремительно Ангара, только берега крутые вокруг мелькают. Рассвирепел-разбушевался Байкал, поднял на крутую волну огромный камень, да изо всех сил и швырнул его вослед дочери. Не остановил Ангару гнев родительский, всё равно добежала до своего возлюбленного Енисея, обтекла огромный гнев-камень с двух сторон. Так и по сей день текут Енисей с Ангарой в объятиях друг друга. С годами поутих гнев Байкала, примирился он с дочерью, только в память о тех временах лежит в истоке реки Ангары огромный гнев-камень, так его люди потом назвали. Бурлит вокруг него вода, как будто рассказать хочет про древние времена, да чайки на нём сидят и кричат жалобно. Рассказать же есть чего; вода настолько грозно рокотала, обтекая вокруг гнев-камня, что решили люди – это не вода шумит, это сами Божества вещают грозным голосом. В седой старине шаманы были у людей  целителями-костоправами, советниками-знахарями да судьями. Стали шаманы древности на камень привозить подозрительных людей, которых соплеменники обвиняли в измене или воровстве. Поставят шаманы на камень подозрительного человека вечером и только утром снова к нему на лодке приплывут. Настолько грозен был рёв воды вокруг камня, что виноватый человек с ума сходил, а не виновному ничего не делалось. С тех пор гнев-камень и стали называть Шаман-камнем – так по сию пору и называют. 
      Вот детушки, какая грустная история приключилась в наших краях. Давно это было, так давно, что даже я старая Ворона не помню этого. Только мои прабабушки, да очень старые бурятские старухи немного помнят эту легенду. 
            
      Как люди время знать стали.

       Аааа… Ребятушки-ушатушки, опять вы на полянку собрались. Ну, здравствуйте, здравствуйте – карр-кар.  Знаю я вас пострелят, опять будете меня, старую  Ворону просить рассказать вам сказочку. Молодцы, хорошую полянку выбрали и деревня рядом, и Байкал-батюшку видно. А воздух-то, какой свежий здесь – дышишь и не надышишься. Да, ребятки, уж почти 300 лет живу я на белом свете, чего только не видела, не слышала. И охотники злые в меня стреляли, и мальчишки-фулюганы камнями в меня кидали, а я всё живу, да живу – только перья немного потускнели, уже не такая нарядная стала. Я помню много чего из ранешнего времени, вот и вам расскажу, как в старину люди жили. Сейчас вы по деревне вечером ходите и радуетесь, лампочки на столбах горят, машины фарами дороги освещают, из каждого окна тоже свет льётся – светло вечером на деревенской улице, как днём. А в городах и того больше света, там ещё и рекламные плакаты сверкают-мигают разноцветными огнями.
      В старину не так было, вечером солнышко западёт за горы синие, да леса дремучие  и люди по домам расходятся, а детишки и подавно свой урочный час знали. На улице-то страшно было без света. В домах по вечерам лучину зажигали и в светец ставили её – одна сгорит лучинка, другую ставят. Светец, это такая стоечка железная с рогаткой на конце, вот в эту рогатку и втыкали  сосновые лучинки, ими и освещали жилище своё. Соберутся женщины в одну избу, кто прядёт, кто носки-чулки вяжет, а между делом песни поют, да чай попивают. Самовары-то на столах у всех, горячие стояли. Сегодня у одних посиделки устраивают, назавтра у других собираются. Так женщины сидят, рукоделье своё работают и песни поют. А как устанут рукодельничать, так всё – шабаш, по домам расходятся ночевать. Время-то не знали, вот и работали до усталости полной. А на другой день солнышко опять с утра встало, люди знали, что это новый день наступил, снова работать нужно. Так и было у людей заведено. Вот ваше село Петухово называется, а вы знаете почему?
      Вот с этого места сказка-то и начинается. Жили-были два брата, одного брата Артемием звали, а младшего Петенькой кликали. У старшего брата дом добротный был, из толстенных брёвен стены сложены, крыша тесовыми досками покрыта – не дом, а картинка. Семья у Артемия была большая, сам с женой да ребят полон двор и все работники. Дружно с утра до вечера по хозяйству работали-гоношились, всё наперегонки старались батюшке с матушкой угодить. Поэтому и дом у них был самый лучший в деревне – полная чаша, так раньше про богатые дома говорили.
      Младший брат Артемия, Петенька шагов за сто жил от старшего брата. Только дом у него был и не дом вовсе, а лачуга. И то сказать, любил поспать младший брат, откуда хорошему дому быть. Стены хлипкие, крыша дёрном покрыта была, да и та вся прохудилась. Как пойдёт дождь, так хозяйка не успевала лохани переставлять – то в одном месте протечет, то в другом. Жену у младшего брата Хавроньей звали – толстая, да проворная была женщина, а не везло ей с хозяйством – то репа не уродиться, то кошка сметану вылакает, только Петеньке мало горя было. Он как проснётся, так сразу лук на плечо повесит, колчан со стрелами на другое плечо взгромоздит, да и был таков – на охоту убежит. Только в тайгу зайдёт, как в воду канет – лес его родным домом был. В этот раз пришёл Петя на свою любимую полянку зайчишек пострелять – глядь-поглядь, ан нету зайцев на поляне. Часто ходил молодчик на это местечко охотиться, вот и перестрелял всех зайчишек. Походил-походил Петенька по поляне, да сморило его летнее солнышко, лёг он под куст черёмуховый, подложил шапку под голову – да и заснул сладким сном. Спит себе Петя, посапывает, даже сон приснился хороший. Да вдруг раздался у него над самым ухом громкий крик –  кукареку! И ещё раз – кукареку! Всполошился Петя, вскочил на ноги, смотрит,  а на ветке птица дивная сидит, да громким голосом  кукареку кричит. Посмотрел Петенька на солнышко, а оно в самом зените, стало быть, полдень наступил. Петя, хоть и любил поспать, а был смышлёным, он сразу понял, что эта дивная птица не просто поёт громко – она время знает. Посадил он птицу за пазуху и курочку туда же; сам себе думает – не гоже птицам без пары жить – обоих заберу. Запел Петенька песню весёлую, да пошёл восвояси со своей дивной добычей. Домой радостный пришёл, да и говорит Хавронье – получай жена добычу, да не простую, а певучую. Это не просто птица, а Жар-птица, да курочка с ней. Сделал Петя клетку для своей добычи, стали в этой клетке птицы жить. Долго ли коротко время прошло – Жар-птица песни поёт, а курочка в гнёздышке яички откладываетт. Только соседи стали замечать, что Жар-птица не просто поёт, а через ровные промежутки, словно время отмечает. А уж в полночь и полдень особенно громко заливается. Так люди пение Жар-птицы на часы поделили, и стали время знать. Позже, соседи Жар-птицу Петей стали называть, в честь хозяина. Куриц у Хавроньи целый двор наплодился и все несутся – стала она яйца в другие деревни продавать. Разбогатели Петенька с Хавроньей, добрый дом построили, да деток наплодили. А когда деревня стала большой, её в честь петушка, так и стали называть – «Петухово», а Жар-птицу петухом, да Петей стали кликать.

      Друзья-спасатели леса.

      Здравствуйте ребятки, узнали меня? Конечно это я, кар-кар, Ворона Карловна, которая сказки умеет рассказывать. Мы вороны летаем высоко и быстро, быстрее самого быстроного мальчишки в десять раз. А с высоты и на скорости, мы, птицы – замечаем гораздо больше земных происшествий, чем люди. Вот не так давно, сидела я на самой высокой ёлке в лесу, на самой её макушечке. Сижу себе, каркаю иногда и смотрю, как все птички разинув клювики слушают моё кар-кар – наверное, они с восхищением внимают моему красивому голосу. Вдруг, в самой середине леса я увидела, как падают деревья – видимо, опять это лесорубы-бандиты взялись безобразничать, деревья на дрова пилить. Это самый главный хулюган, Шито-Крыто свою шайку привёл. Да… Большой вред наносят лесу эти варнаки.  Лес, он ведь живой, в нём живут всякие пташки-зайчишки, с мышками-бурундучками и ещё много всяких жителей. Деревья в лесу срубят, тени не будет, а раз тени не станет, значит ручьи пересохнут, а ручьи реки питают. Ну, а если реки пересохнут, тогда и Байкал-батюшка обмелеет – тогда всем беда. Байкал-батюшка поилец и кормилец целым городам и множеству деревень. И краса у Байкала необыкновенная! Со всего света на него полюбоваться люди едут, не только из России-матушки, а даже из-за границы. 
      Сижу я на своей высокой ели и думаю, как горю помочь, как безобразие прекратить. Погибнуть может лес, а с ним и пташки-зайчишки с мышками-бурундучками. И тут в мою умную голову пришла отличная идея – надо лететь к Лешему, уж он-то придумает, как лес от порубки спасти. Леший Кеша всему лесу хозяин, он каждую травинку в лесу бережёт, не то, что деревья. Молодец я, не зря на свете триста лет живу, меня часто хорошие мысли посещают. Сорвалась я с макушки своей ёлки, пропела кар-кар во всё моченьку и помчалась лешего Кешу искать. Недолго я летала, уже на втором круге увидела его – спит под пенёчком, да так сладко, что слюнки по бороде текут. Спустилась я на пенёк, у которого Кеша спал, да как пропела – кар-кар-кар, бедный Кеша, аж на цельный метр подпрыгнул и забормотал спросонок:
       – Ахти, охти, кто тута, чего тута! Ты чего это, Ворона Карловна здесь раскаркалась, спать не даёшь?
      – Прости меня Кеша, если сон твой потревожила, да беда у нас в лесу случилася-приключилася. Злые хулюганы в лес заявилися, деревья рубят, только щепки в разные стороны летят. Ветки не убирают, пеньки не прикрывают, а гроза случится, молния сверкнёт – вот и пожар полыхнёт. Спасать лес надо, Кеша.
      Пропела ворона скороговоркой свой рассказ, а всё равно успокоиться не может, бегает от дерева к дереву, крылья веером распустила – того и гляди в драку кинется. А Леший Кеша сидит на пеньке и думу думает, как лес от вырубки и пожара уберечь. Долго ли, коротко ли сидел Лешик и думал, да надумал, и  говорит вороне:
       – Послушай меня горластая, птица ты проворная и на крыло быстрая, лети по всему лесу да собери всех лесных жителей к Серебряному ключу, а Топтыгину Михайле Ивановичу сделай особое приглашение.
      Долго Ворону Карловну уговаривать не пришлось, вмиг она подпрыгнула, да взмыла в синее небо, как чёрная молния. Летит она над лесом и кричит во всю свою воронью глотку:
       – Эй, звери-зверушки, берите свои колотушки, зубы точите, когти вострите, к Серебряному ключу бегите, лес спасать от хулюганов будем! А тебя Михайло Иванович, друг любезный, леший Кеша на особицу к ключу подойти просит – да дубину свою не забудь в берлоге.
      Гул по лесу пошёл, то с одного конца слышится – «Идёёём!», то с другого конца леса слышится – «Бежииим!», а медвежий рёв все голоса перекрыл – «Всех пррибью-рразорву, полетят клочки по урочищам!».
      Быстро собрался лесной народец на опушку леса, у Серебряного ключа. Зайцы, уж куда, как трусливы и то в ряд выстроились, колотушки на плечах словно ружья держат. Ежики иголки выставили, а белки полные карманы шишек еловых набрали – всех закидать ими готовы. Топтыгин Михайло Иванович тоже в ряд со всеми встал, дубину на плечо взвалил и порыкивает. Когда все собрались, леший Кеша выступил вперёд и говорит:
       – Спасибо звери добрые, что все собрались – горе у нас общее и беда одна – лес от хулюганов спасать надо. Гроза случиться, лес загорится – все тогда погибнем. Ты, тётушка Ворона, лети в синее небо и крикнешь громко-прегромко, когда мы близко к порубщикам подойдём. А вы ребятушки, давайте ровным рядом пойдём, а ворона закричит, все дружненько нападайте на бандитов лесных. Так и сделали, только всем нападать не пришлось. Как  услышали хулиганы рёв Топтыгина, да, как увидели его дубину, так и убежали все сломя голову – только треск от сломанных сучьев по лесу пошёл. Даже шапки потеряли бандиты лесные. А лесной народец после этого стал дальше в лесу жить-поживать, орешек запасать, да вороньи сказки слушать.

      Повесть
      
      Сибирь – медвежья сторонка
      
       С топором и рогатиной

       Деревня Турка лицом смотрела на Байкал, раскинувшись вдоль берега священного моря версты на две в длину, а позади неё сразу же за деревенской околицей дыбился горный кряж.
       Николай доехал до своего села на попутном лесовозе. Там, где лесовозу нужно было сворачивать к лесосеке, шофёр остановил машину, Николай пожал ему руку, и они расстались, довольные друг другом. Шофёр не взял с парня денег узнав, что он студент, а Коля из чувства благодарности рассказывал ему всю дорогу всевозможные байки из студенческой жизни. Дорога до деревни была асфальтированная, светило солнце, и дул прохладный верховик, так называли в Турке ветер, дующий с горного кряжа. Три километра пролетели, как одна верста, всего за полчаса – это была дорога домой.
       Николай учился на историческом факультете Иркутского гос университета, он закончил четвёртый курс и теперь приехал на каникулы в своё родное село. Науку парень постигал легко и с удовольствием. В детстве парнишка очень много читал, а школа в Турке славилась на весь район своими учителями. Сюда ехали молодые люди, которые по-настоящему любили не только своё учительское поприще, но и природу Прибайкалья. Даже из самой Москвы был родом один учитель. Байкал притягивает, и многие прикипают к нему на всю жизнь. Люди, пожившие на этих берегах и уехавшие затем в далёкие края, не могут забыть его кристально чистой и кипучей волны, которая так и бьёт светом о камни. Даже название его означает, если разбирать через бурятский язык, как «Бай – бить» и «Гал – свет, огонь», Байгал. Сюда возвращаются, хотя бы на недельку, хотя бы на день. Даже американских индейцев, которые жили на его берегах несколько тысяч лет назад, генетическая память приводит к волнам Священного моря.
     В городе Николай посещал всевозможные семинары и кружки по своей профессии, все педагоги прочили ему красный диплом. Студент любил свою историческую науку и, конечно, он знал историю своего края. Поселение Турка имело непростую историю, которая начиналась очень далеко во времена честолюбивого патриарха Никона. Точно неизвестно, чего хотел добиться патриарх, меняя церковные каноны, но точно известно, что многие люди предпочли лучше сгореть заживо, чем принять нововведения. Древние пращуры Николая, жившие по заветам Христа, имели нерушимую веру и крепкий характер. Даже малейшие изменения в обрядах своей религии эти люди воспринимали, как измену не только вере, но и памяти предков. Старики тогда собирали свои семьи, а семья в те времена состояла из двадцати, а то из тридцати человек, и всем скопом двигались в укромные места, подальше от всего, что могло смутить души. Этих людей впоследствии и прозвали «семейскими». Люди укладывали в заспинные поняги старинные иконы, кресты и древние книги, а потом шли в никуда. Никто не знает, сколько путешествовали они, как шли, но обнаружились они в девяти верстах от Байкала, на берегах светлого озера Катокель. Все старожилы до сих пор это озеро, так называют – именно, через «а», хотя на картах его стали именовать Котокель, название русскому уху чуждое.   Здесь, на острове, посередь озера они и возвели свою церковь старозаветного обряда, а попросту говоря, скит. Шло время, островитяне молились Богу по-своему, и он не оставлял их без своей благодати. Вода в озере кипела рыбой, окрестные леса были полны дичи, а от новосельцев требовалось одно – блюсти этот благодатный край. И семейские люди строго блюли не только свои старинные обычаи и веру, но и всю окружающую их природу. Всё это позволило им расплодиться так, что уж и места на острове не стало хватать. Заселили его берега, но и отсюда народ начал выплёскиваться в поисках новых кормных угодий. Как ни была богата природа вокруг Катокеля, но она не могла прокормить всех народившихся людей. Не стало хватать староверам жизненного пространства, опыт звал к освоению новых мест, старики ещё помнили, как они с семьями пробирались сквозь сибирскую тайгу с топором и рогатиной. 
       Охотясь в окружающих лесах, охотники знали, что из озера вытекает всего одна небольшая речка, которую они называли Исток, здесь же и сельцо появилось Исток. Речка впадала в другую реку, быструю да извилистую, охотники прозвали её ласковым словом «Кат;чик», хотя сейчас на картах  пишут Коточик.
        Река Коточик впадала в полноводную реку Турку, тоже названную так охотниками-староверами. Название это говорит о том, что семейские люди не сразу пошли к Байкалу, а какое-то время проживали на уральской реке Тура. Очевидно, гонения на них начались и там, тогда они ушли ещё дальше, в самую глубь Сибири, пока не оказались в Прибайкалье. В память о своём проживании на реке Тура они назвали местную реку Туркой. Эта река, хоть и впадает в Байкал, но она намного меньше той Туры, что протекает по Уралу.  В те далёкие времена дорог на берегах Байкала не было, только тропы, поэтому пути у людей были водные. Речка Исток, вытекающая из озера, была началом того большого водного сплава, который шёл по реке Коточик, затем по реке Турке, и так до самого Байкала. 


      Сельцо Турка

      По названию реки возникла деревня Турка, но у всех жителей её на Катокеле остались родственники. У деда Амоса, которому Николай был внуком, там тоже жило два родных брата. Шло время, и вокруг Турки не стало хватать выпасов да покосов. Народ снова двинулся на поиски своих палестин, так была постепенно заселена вся Баргузинская долина. На далёком пути в северную сторону Турка была первым поселением.
     Охраняя заветы старой веры, люди жили за высокими заборами и чужакам здесь места не было. Даже для проходящих через село иноверцев питейную посуду держали отдельную, дабы не оскверниться. Но чаще на просьбы еды и питья следовал ответ: «Христос с тобой, проходи своей дорогой, мил человек». Даже особое слово презрительное было у местных староверов для пришлых людей – «поселенец». Это слово подразумевало, что этот человек никчемный, перекати-поле, и живёт он на чужой стороне.    
      
      Николай приехал в Турку к своему деду Амосу, на каникулы; заодно нужно было помочь ему с сенокосом, а попутно и порыбачить хотелось.
       Он шёл по главной улице своей родной деревни и с чувством лёгкой грусти рассматривал её дома. Деревня показалась ему несколько скукоженной, знать давно он не навещал своё родинное поселение. А вот и знакомый переулок; сердце у парня защемило от сладкого предчувствия встречи с родными людьми и своим домом, в котором он знал каждую дощечку и каждый сук в полу. Когда он подходил к кондовым резным воротам, из подворотни с громким лаем выскочил Валет, но узнав в Николае молодого хозяина, виновато начал вилять хвостом и поскуливать. На подходе к дедову дому внук внимательно окинул хозяйским взглядом подворье.         
        Коля вырос в этом доме и по отношению к нему всегда говорил «наш». Дом был построен в лучших традициях деревянного зодчества, в этом деле дед Амос знал толк. В молодые годы он водил собственную артель плотников, которая в своём большинстве была из родственников. Строили дома по соседним деревням, да и дальние прихватывали. Дед брал подряд на строительство, и за пять летних месяцев его артель ставила пять домов. Чего уж говорить, свой-то дом дед отделал, как картинку. На высокий  фундамент из дикого камня, изначально были уложены три венца лиственницы, а затем уж сруб продолжали сосновые брёвна; и те, и другие имели почти аршинную толщину. Нужно ли говорить, что между брёвнами дед клал не какую-то паклю, как было принято у вновь прибывших поселенцев, а мох – так строил дома когда-то ещё его дед. Резные наличники окон и резьбу на воротах дед делал вместе с внуком, получилось красиво, как говорил деревенский народ – «бравенько». В этом же дворе, напротив большого основного дома дед выстроил избу раза в три меньше, зимовейку. Это строение использовалось только летом, ну, а называлось так потому, что в нём целыми днями «по-зимнему» топилась печь, на которой готовили корм для трёх свиней, а заодно и себе варили, чтобы в жилом доме было не жарко. Летом в нем сохранялся дух дерева; было прохладно и уютно, а спать было одно удовольствие. Знали люди раньше, как надо жить легко и просто, получая радость от простых и будничных вещей…      
       Внук открыл калитку в воротах и ступил на широкие, строганые плахи двора. Дед Амос сидел на крыльце, аккурат напротив ворот и смотрел на внука из-под ладони, держа её козырьком на уровне глаз. Он ждал парня уже около часа, но сделал вид, будто только что вышел из дома и чинит сети. Они сдержанно поручкались, а потом внук не выдержал и облапил деда обоими руками. Дед, довольный, разулыбался белозубой улыбкой и шутливо проворчал:
     – Ну-ну, ишшо сломашь дедушку, соразмеряй силушку-то свою. Вот поедем завтрева на покос, тама-ка и скажешься силой – помотрим, каков ты богатырь есь. 
      На самом деле Амоса сломать было не так-то просто, он в свои шестьдесят два года ещё убивал быка кулаком, когда приходило время резать скотинку, хотя деревенские мужики делали это обухом колуна, или припасённой на этот случай кувалдой. На удивлённые вопросы, как он голой рукой быка заваливает, Амос отвечал мужикам:
     – Эээ паря, молодой ты ишшо, дело-то не в силе, а в умении. Ты вот хряснешь кувалдой быка там, али тёлку промежду рогов, а не знаешь, что у животинки есь там только одна точка, куда бить надоть – лён называется. А вы колотите, и раз, и два, лишь бы между рогов. Одно слово поселенцы!
     Один раз, будучи в хорошем расположении духа, дед признался Николаю:
      – Да не голой рукой я бью быка-то, я в кулаке бабку на коей косы отбиваем держу, а не показываю этого, так – для форсу. Пусь думают: а вот мол, он каков есть дед Амос. Хотя попасть-то в лён, действительно, точно нужно и ударить тоже не хило надоть. Ну, да ладно – соловья баснями не кормят, сам хорошо баять умет.
      Дед Амос зычно крикнул в приоткрытую дверь зимовейки:
     – Таньча, а ну, мечи на стол калачи! Внучик приехал, а ты ни сном, ни духом, хотя и встала сёдни, когда черти ишшо в кул;чки не бились.
      Дед знал, что баба Таня встала ни свет, ни заря, чтобы сгоношить к приезду внука постряпушек, до которых он был большой охотник. Просто так повелось, что дед всегда на людях со своей баушкой говорил несколько ироничным тоном. Бабушка Татьяна услышала деда, лёгким шагом вышла из зимовейки, и начались охи, да ахи. После первых объятий с Николаем, она, над ним, как над маленьким мальчиком запричитала:
     – Ой, мнешеньки мне! Да это кто к нам приехал, да с какова времени мы не видали тебя?! Ну, Христос с тобой, всё же сподобился внучик приехать, дождалась я праздничка. Наверное, уже и забыл там в своих институтах, как дед с бабкой и  выглядят.
      Дед Амос, умиротворённым голосом прервал бабушкины причитания – он всегда старался успокоить свою жену от избыточной чувствительности напускной грубоватостью. Стеснялся, что ли.
      – Ладно, ладно, рассупонилась! Сократись маненько, где ись-то будем, в дому накроешь стол, али в зимовейке по-простому соберёшь?
      За бабушку ответил Николай:
      – Конечно, в зимовейке, я там, в городе всегда вспоминал сперва нашу зимовейку, а уж опосля дом.
      – Ну и ладно, пошли Таня внука кормить, четушку-то хоть припасла?
      – Да припасла, припасла, идёмте к столу. Ты Амос, омуля достань из погребушки, он холодненький со льда будет к четушке вашей в самый раз.
      Николай знал с детства, что солёную рыбу в деревне подавали к столу в последний момент, чтобы холодная была. Её хранили в специально выкопанных погребах, которые зимой под завязку засыпали снегом. Летом такой снег превращался в лёд, на него и ставился лагун с солёной рыбой. Считалось, что холодный омуль со льда намного вкуснее обычного. В этой же погребушки хранили мясо, сало и другие припасы. Николай сказал:
      – Деда, ты иди пока в зимовьюшку, а я мигом рыбки достану. Всё же я моложе тебя буду маленько.
      Оба коротко хохотнули. Дед направился в жило, а Николай пошёл в завозню, где находилась погребушка. Он спустился по осклизлой лестнице на дно погреба, открыл лагун и выбрал два хвоста покрупнее. Так в деревне называли рыбу из боязни сглаза. Хоть какая ни будь рыба, всё равно – хвост и всё. Даже если человек поймал рыбы много и крупной, он всегда отвечал на вопросы об улове; да есь малость, пяток хвостов поймал. Да и вообще такие вопросы задавать считались не приличным – нечего удачу пугать. В следующий раз путя не будет, не одним днём живём. Так учил когда-то дед маленького Колю.
      Николай вошёл в сенцы, которые были при зимовье, и открыл дверь. В следующий момент у него из глаз посыпались искры, это он с торопка ударился о притолоку лбом. Удар был хоть и не очень силён, но лоб засвербило. Хорошо, что бабушка с дедом не увидели этого, а то начались бы опять причитания. Оказывается, за год, что он не был дома, парень немного подрос, отсюда и притолока в лоб. Старики уже ждали его за столом, который был заставлен всевозможными разносолами, а в самой середине стола красовалась полная сковорода жареного омуля.

      Одинокая табуретка
      
      Коля сел на своё излюбленное место в углу между столом и холодильником, он знал, что, если его не было в деревне долго, это место никто не занимал. Даже и гостей на его табуретку не сажали. При взгляде на  пустой табурет старикам казалось, что Коля выскочил на минуту во двор и скоро снова займёт своё место.
      Первым, как главный в доме, подал голос дед:         
      – Ладно, перекрестимся да ись будем.
      Амос троекратно, с чувством перекрестился размашисто и привычно, за ним перекрестилась и баба Таня. Коля тоже постарался не отстать от деда с крестным знамением – знал, дед хоть и не смотрит, а видит. Бывал в детстве грех, забывал внук перекреститься и спешил сесть за стол. За это и получал деревянной ложкой по лбу. Это было хоть не очень больно, но обидно.   
      Трапеза началась, все таскали еду чинно и размеренно; считалось, что за столом торопиться – нечистого тешить. Вдруг бабушка всполошилась:
     – Ой! Кочерыжка я старая, четушку-то забыла на стол поставить!
     – Во-во, я и то замечаю….
      Чего он замечает, дед не стал уточнять, да честно сказать, и к выпивке Амос был равнодушен. Это шло ещё с тех времён, когда старосты семейские строго следили, что бы никто не курил из молодых и не пил вина. Пожилые мужики этим и так не баловались. А про женщин и разговор никто не вёл.  Бабушка достала из холодильника четвертинку, а к ней и малюсенькие стопки выставила, достав их из настенного шкапчика. Дед наигранно крякнул, увидев водку и сказал:
     – А ну Кольча наливай! У тебя глаз вострее будет, покажи нам тёмным, как её там у вас в городах пьют.
      Коля наполнил стопки, чуть больше половинки, до краёв не стал наливать, он знал, что дед Амос был человеком очень внимательным. По тому, как человек наполняет питейную посудину и выпивает, дед мог точно определить – пьющий перед ним мужик, или пьёт так, за ради компании. Также Николай знал, что дед будет следить за ним с выпивкой для проверки – а не испортился ли он там, в своём городе, и не научился ли выпивать сверх меры без дедова присмотра. Все чёкнулись стаканчиками, сказали пару приличествующих этому случаю слов и степенно выпили. Пить надо было именно степенно, хотя бабушка свою стопку только пригубила. После этого начали закусывать, это нужно было делать тоже сдержанно. Очередь подоспела и до сковороды с рыбой. Выпили и по второй с тем же ритуалом, а потом начались застольные разговоры. Дед начал расспрашивать внука, как идёт жизнь в городе да, как внук учится – не тяжело ли. Николай отвечал, что учиться было тяжеловато вначале, особенно трудно было избавиться от деревенской речи. Коля вспоминал, что многие слова, которые невольно проскакивали у него в разговоре, однокашникам были не понятны. Они его частенько со смехом переспрашивали, а потом всё наладилось. Даже особым шиком стало у одногруппников вставить в свою речь словечко-другое из его лексикона. Николай за четыре года, что жил в городе, научился говорить по-городскому, но, приезжая в деревню, замечал за собой, что у него невольно проскакивали слова из местного диалекта. Потом снова выпили по половинке стопки, ещё поговорили. В основном речь велась о будничных делах; о предстоящем завтра покосе, о картошке в огороде и прочих хозяйственных вопросах. Когда обед уже подходил к концу, бабушка не выдержала и задала свой извечный, и болезненный для родни вопрос:
     – Ну, как там, мамка твоя поживат?
     Коля видел, что бабушка за спокойным вопросом еле сдерживает слёзы, его мамка была бабушкиной дочерью и её постоянной, не проходящей болью. Николай с напускной бодростью ответил, что ничего мол, всё нормально, хотя радостного ничего сообщить не мог. Чего греха таить перед самим собой – его мать была алкоголичкой. Дед Амос тоже осевшим вдруг голосом спросил:
     – Да-да, рассказывай, как там наша Лариса? Хотя, чё баять, и сам знаю, какие у неё дела, небось пьёт, а больше у неё и делов-то никаких нету.
      Дед Амос скрипнул зубами, и на удивление бабушки налил себе водки половину большого чайного стакана и хлопнул его залпом. Пить он видимо умел, да и курил когда-то, не зря он всю войну заломал в молодости. Грудь, на 9 мая у него была в настоящих, не юбилейных орденах.
 
      Банный поход, парилка   
      
      Выпитая водка настроила Николая на лирический лад, и ему стало вспоминаться недавнее детство. Он вспомнил, как будучи уже подростком, он с дедом Амосом пошел в общественную баню. Они сняли с себя одежду в раздевалке и зашли в мыльню, там было с десяток мужиков. В деревне Амоса уважали, все поздоровкались с ними, но Коля услышал тихое ворчание одного мужика, стоявшего перед тазом с водой:
     – Ну, опять Думнов пришёл, попариться не даст.
     Мальчишка был в недоумении, как это его дедушка мужикам не даст париться? Коля пришёл в баню с дедом впервые, до этого они всей семьёй мылись в своей баньке, а в этот раз дедушка перестилал в ней половицы, – пришлось пойти в общественную. Перво-наперво, Амос хорошенько пропарил веники в тазу с кипятком, а потом дед и внук с горячими вениками зашли в парную. Здесь Николка понял, почему роптали мужики в мыльне. Дед зачерпнул полный ковш горячей воды, да и ухнул его целиком на каменку. От каменки волнами пошёл такой горячий дух, что впору было бежать, сломя голову, но Николка знал: дед любил подначки, и, убеги он из парной, потом не оберёшься едких шуточек на эту тему. У дедушки Амоса это был своеобразный приём воспитания. Поэтому Николка сидел на полке рядом с дедом и терпел нестерпимый жар, который почему-то называли паром. Он смотрел, как хлестался веником дед Амос, и только успевал смачивать холодной водой свои уши, ему казалось, они уже в трубочки свернулись. А потом его взгляд коснулся распаренной дедовой спины, вдоль всей её длины проходили два огромных шрама тёмно-бордового цвета. 
      Николка спросил:
     – Деда, это что у тебя на спине-то за полосы такие красные?
     Дед, как бы даже и смущённо, ответил:
     – Дак, с войны это ишшо, раненый я был два раз;, – и замолчал.
      Сказав это, он ещё ухнул на каменку полковша кипятка. И опять жар пошёл по парилке, но теперь уже, действительно, белыми клубами пара. Дед продолжал охаживать себя веником. Коля не стал пытать судьбу, и спустился на одну ступеньку ниже, где всё же было не так жарко, здесь и веником можно было ему помахать. Парилка была большая, на несколько человек. В парную заходили мужики, залезали к ним на полок, но, посидев минутку-другую, быстренько скрывались в мыльню. Только короткие матерки их слышались из-за неплотно прикрытой двери парной. Окончив первый заход на парной полок, дед и внук окатили себя ледяной водой из тазов, которые они налили до краёв заранее. После этой жёсткой процедуры всё тело начало покалывать тысячами игл. Но это было не больно, наоборот, в этом и было настоящее блаженство настоящего парильщика. Процедуру в парной дед повторил ещё три раза, а Николка выдержал два. Когда они помывшись, выходили из мыльной, Николка услышал:
     – А малой-то, малой! Выдержал! Мы убежали, а он выдержал. Видать в деда, удалой парнишка растёт.
      Николке было неловко, а Амос сидел на прохладной каменной скамье, весь красный и похохатывал довольный. А потом тихо сказал:
      – Молодец, так и держи форсу.
      Пришли домой, Татьяна наладила самовар старинный, он ещё от бабушки
ей достался, раньше самовары по женской линии передавались. Так-то чай пили дома на скору руку, из чайника, но другое дело после бани – в таком случае дед любил почаёвничать основательно. Он мог вприкуску с сахаром комковым, находил же где-то, выпить и три, а то и пять кружек крепкого да душистого чая. Тогда он как-то весь размягчался и нет-нет да улыбался своим далёким воспоминаниям.

      Дедушкина война

      Бабушка вышла из зимовейки за какой-то своей надобностью, внук с дедом остались вдвоём. Видя хорошее его настроение, Коля спросил:
     – Деда, расскажи, как ты на войне воевал, как там было?
      Это он о страшных дедовых шрамах вспомнил, потому и задал вопрос. Амос некоторое время прихлёбывал в задумчивости свой чай, а потом заговорил:
     – Не люблю я вспоминать её, войну эту проклятую, но надо тебе уже и рассказать о ней, что бы знал и понимал, что это такое. Война, сына (дед иногда называл его так), это сосем не то, что о ней пишут, мол, герои да героические поступки. Жить захочешь и героем будешь, с другой-то противоположной стороны тоже люди и тоже жить хотят. Война Коля, это прежде всего тяжёлая и нудная работа, с напряжением всех человеческих сил. В грязи, со вшами и крысами, в холоде и голоде. Вот я артиллеристом был и, конечно ты думаешь, что пушка это хорошо, она далеко стреляет и многих может зараз убить, а для меня пушка, это, как погреб каждый день выкапывать. Пушку ведь не поставишь на ровном, как стол поле. По нашей батарее стреляли такие же пушки, а враг умел стрелять не хуже нашего. Спасенье было одно, кто глубже в землю-матушку закопается, наружу один ствол торчал, чтобы стрелять можно было. Людям, солдатикам-то, тоже надо было закапываться, без людей пушки не стреляют, значит и для них окопы нужны. А если дождь, а хуже того мороз и снег, тогда земельку ломом долбить надо. До кровавых мозолей копали да долбили земельку, и спали тоже не на кроватях да перинах. Шинель-то солдатская не зря такая широкая, на одну полу ляжешь, второй укроешься – вещевой мешок под голову, и спать. Только обустроились, глядишь команда «вперёд» снова прозвучала, а там опять окапываться. И всё это, Кольча под пулями и снарядами, а то и бомба прилетит. Сейчас вы и не знаете, что такое вши, а на фронте они давали себя сполна узнать. Грязь, холод, да еще от вшей весь чешешься. Зимой снимали кальсоны и рубаху исподнюю, да на мороз – расстелешь всё на снежку и ждёшь, чтобы эти твари вымерзли все. Через час встряхнёшь рубашку или кальсоны, а воши песком из них сыпятся. Летом одежду в кипятке запаривали.  Не приведи Господи никому войну испытать! Герои, ага – будешь тут героем, а как не быть! Я вот после войны полюбил париться, наверное, намёрзся там за четыре года, вот и выгоняю веничком тот сильный и долгий холод.
      Николка понял, что это дедушка уже в шутку сказал, хотя и не весёлая была эта шутка. Мальчик подумал несколько времени, а потом сказал:
      – Деда, так получается, что на войне все героями были; все землю копали и все вместе мёрзли, да грязь месили? – Помолчав, добавил: – А вшей-то тоже сообща били?
      Про вшей Коля уж так сказал, чтобы дед переключился от своих страшных воспоминаний. Дед шутку понял и ответил:
      – Нет, Николай, войну со вшами каждый воевал в одиночку.
      Посмеялись невесело. Сколько себя помнил, Коля всегда жил с дедом и бабушкой, они заменяли ему родителей. Его мама, Лариса тоже родилась и выросла в доме у деда с бабушкой, только были они тогда молодыми, а звала она их, как и все дети своих родителей – папой и мамой. Она у них была поскрёбышкой, так в деревне называют младшего ребёнка. До дочки Ларисы у четы Думновых родились два сына, их звали Слава и Митя, они давно выросли и жили в городе своими семьями.
      Лариса росла способным ребёнком, как последышку и девочку, родители её баловали. Братья тоже нянькались с ней, хотя их самих родители держали в строгости, может быть, поэтому они к своей сестрёнке проявляли чувствительность. Лариса хорошо училась в школе, была очень активной и общительной. Ни один школьный вечер не обходился без её участия и её стихов. Она окончила школу с серебряной медалью, получила аттестат зрелости и собралась поступать учиться дальше. Почему-то в школе ей нравились иностранные языки, может быть, потому, что немецкий язык у них преподавала молодая и стильная учительница Ирина Александровна. Девушка стремилась подражать ей во всём, и даже походкой копировала  свою учительницу. Казалось, от педагога иностранных языков исходили флюиды какой-то другой, городской, и даже заморской жизни. Возможно, поэтому Лора и выбрала для продолжения своей учёбы Институт иностранных языков в Иркутске. Отцу совсем не хотелось отпускать дочку в чужой и незнакомый город, он целую неделю был смурной и молчал, а мать только тихонько плакала в подушку. Амос знал жизнь и знал, что её остановить нельзя, поэтому он объявил как-то утром дочери:
     – Ладно, дочка езжай в город, да учись там хорошенько и смотри, там  люди вокруг чужие будут.
      В этом месте и Татьяна встряла в разговор, она уже давно поняла – уедет дочь, и ничем её не удержишь в деревне. Да там, внутри себя понимала она и не хотела, чтобы её любимая кровинушка осталась без образования.
     – Да почто все чужие-то? Не все чужие, и свои найдутся. Помнишь, Амос, я рассказывала, что у меня в Иркутске сестренница живёт? Из наших, из Серебрянниковых. Вместях поедем доченька, я там всё налажу и будешь у моей двоюродной сестры, как у Христа за пазухой жить.
      Через неделю собрались, «вместях» и поехали. Действительно, в Иркутске для Ларисы сложилось всё удачно, в институт она поступила легко и просто, благодаря своей медали за школу. Материна двоюродная сестра приняла их тепло, а Ларисе выделила без лишних разговоров светёлку. Сёстры, хоть и были двоюродными, но в детские годы жили душа в душу, вместе играли, вместе и росли. Когда Татьяна приехала с дочкой из Иркутска, сестра Катерина наладили большой стол, собралась родня –  Татьяна не могла нарадоваться, как ладно всё получалось.

      Семейные предания

      Выпили по первой и начались разговоры, да воспоминания. Здесь в чужой стороне, у Татьяны и речь изменилась, куда только делись её деревенские – «чё», да «почё». Мать начала вспоминать, да так складно и весело, что Лариса только диву давалась. Она говорила:
     – Наш род Серебрянниковых в ранешние-то времена, все купцами были, особенно выделялся наш с Катей дедушка Николай. Купец был первостатейный, и бывало любил прихвастнуть, часто говорил:
      – Я за жизню столько заработал, что хватит не только моим детям, а ишшо и внукам достанется.
      Однако не повезло ему, три девки у него было, и все хорошо замуж вышли, да всё в хорошие дома хоть приданого не давай. Но дал – всем трём справил. Остался с дедушкой Николой в дому только его младший сын Гриня. Так-то он ничего этот Гриня был, мужик бравый, но тайком от дедушки выпить любил, да и юбку чужую не пропускал. Дедушка-то всё в разъездах был, купца ноги кормят, как волка, а до Грини руки и не доходили. Вот помер дедушка в одночасье, застудился где-то – царствие ему небесное, всё богатство его Грине и досталось. Ну, Гриня без дедушкиных вожжей и вовсе загулял, дым коромыслом, года два, однако гулял. А тут и революция подоспела, Гриню цап-царап за штаны, а у него уже и нету ничегошеньки. Подфартило мужику, что называется. Все посмеялись: вот Гриня так Гриня, а дедушка говорил –  на век; мол, хватит, и снова смеялись. Погулял хоть, – ха-ха-ха! Ну, Гриня, ну бедовый! Было не понятно: восхищались тем, что Гриня наследство получил, или тем, что это наследство промотал и избежал революционных репрессий.
      Долго в гостях у сестры Татьяна не задержалась, дома её ждал Амос и хозяйство, на другой день она уметелила домой, оставив дочку на попечение двоюродной сестры.
       Когда шла с автобусной остановки домой, то увидела, что Амос уже поджидал её на лавочке у палисадника. Он хоть и делал вид, что вышел так, без всякого заделья, мол воздухом вольным подышать, но она-то его хорошо знала, за напускной суровостью он всегда был внимательным и чутким мужиком. Одно слово, как говорят в народе – стена каменная. Татьяна подошла к своему мужу, они сдержано поручкались, и она присела рядом с Амосом и перевела дух. Она видела, что Амос даже подёргивал нетерпеливо ногой, так ему хотелось узнать, как там и, что в этом Иркутске обошлось. Татьяна начала степенно и подробно рассказывать:
     –  Всё хорошо обставилось отец, в институт поступила наша дочка, на жительство я её тоже пристроила к сестреннице Катерине – тебе от них привет большой. Даже гостинчиков тебе послали. Семья у Кати хорошая, только муж больно уж молчаливый.
      Здесь Амос тоже вставил своё слово:
      – А чего мужику болтать-то, не женщина чай разговоры разговаривать. Мужику делом заниматься нужно, а не лясы точить.
      Выслушав его замечание, Татьяна продолжала:
      – Всё обошлось куды с добром, гладко да бравенько. Комнатку светлую да тёплую Катерина дочке нашей выделила, а денег брать наотрез отказалась, мол не чужие мы, одна семья. В своём дому живёт сестра-то, для Лары это хорошо, привычно. Живут они не очень далеко от института, четыре остановки на автобусе, и ты дома, живут справно. Катерина, даже кормить нашу девочку собралась, я наотрез отказалась, и так спасибо. Посылки будем слать, ну, и денег конечно надо посылать. Ну вот, кажись всё рассказала. Лариску я там, в городу, оставила, до занятий уж не долго осталось. Пусть немного пообвыкнет там, да и чего зад-перёд мотаться.
       Татьяна сидела рядом с мужем, и было видно, что она очень довольна собой, а особенно тем, что дочь теперь надёжно пристроена. Она даже голову на плечо мужу прислонила. Амос смущённо отодвинулся и сказал негромко:
     – Ты, чего это Таньча на людях-то? Не в той поре уж мы теперь. А ну, пошли в дом быстро, там узнашь…
      Чего она там узнает, Амос уточнять не стал. 
      
      Новость из письма

      Прошло месяцев восемь с небольшим, как дочь Думновых училась в институте. Казалось, что всё хорошо было у неё и ладно. Однажды придя с работы, Амос каким-то потерянным голосом сказал Татьяне:
     – Смотри Таньча, письмо какое-то из Иркутска необычное пришло. Пишут на твоё имя да ишшо и подчёркивают, мол, лично в руки тебе. Это, как понимать надо? 
       Татьяна как раз просеивала муку для теста, она затеяла стряпать пельмени. Женщина спокойно докончила работу, отложила в сторону сито, а затем так же спокойно вытерла руки о передник. Всегда стремительная, она вдруг стала вести себя, как в замедленном кино. Она так же медленно с расстановкой произнесла:
     – Откуда же я знаю Амос, вроде ни от кого не жду писем, с детями по телефону разговариваем, а больше кому? Дай-ка, взгляну.
      Амос протянул Татьяне конверт, она его взяла, осмотрела со всех сторон. Конверт был обычным, с маркой и штемпелем, но почему-то у Татьяны мелко дрожали руки и пересохло во рту?  На конверте был написан адрес, а повыше адреса было от руки написано «лично в руки», эта надпись была дважды подчёркнута резкими линиями. Ещё раз, внимательно прочитав адрес и своё имя, Татьяна с недоумение произнесла:
     – Амос, так это же письмо от Катерины, сестренница письмо-то написала, её рука. Почему же мне, да ещё лично в руки, какие такие у нас с тобой тайны могут быть? Сейчас посмотрим, чего она пишет.
      С этими словами Татьяна вскрыла конверт, хоть она теперь и знала от кого письмо, но руки у неё всё равно продолжали мелко подрагивать. Татьянина сестра писала:

       «Здравствуй Таня, долго откладывала я тебе написать, но всё же пришлось. Дальше уж откладывать некуда и так затянула я с этим делом. Письмо отправила на твоё имя, да ещё и лично в руки пометила потому, что хотела, чтобы изначально ты его прочитала да могла подумать, как и что. Мужики, они сама знаешь, не всякий раз поймут нас, баб. Вопчем, милая сестрёнка, беда у нас случилась, твоя Лариса беременная. Я пока чухнула, наверное, все сроки прошли, уж и пузо видно стало у девахи нашей. Я знаю тебе тяжело это читать, я и то поплакала не раз. Ой-ё-ё, горе-то какое. Чего делать-то будем сестричка? Наверно приехать надо тебе, Таня, а вопчем, смотрите сами, вам виднее. Я пока за ней присматриваю».
    
      Татьяна ещё письмо не успела дочитать, а Амос уже взорвался, он зло и громко бросал слова, куда-то в сторону:
     – Присматриват она! Поздно присматривать-то, когда пузо на лоб полезло! Вези её быстро домой подлую – захлестну! Всё позора меньше будет. Осчастливила дочь, нечего сказать, в подоле принесёт, тварь такая. Ну, поселенка, ну потрафила отцу с матерью. Это ты её всё баловала, ты ей во всём потакала! Лара то, Лара сё, вот и доларкались.
      Постепенно Амос начал успокаиваться, мужик он был рассудительный и знал, в сердцах лучше ничего серьёзного не решать. Прочитав письмо, Татьяна так и сидела с листком в руках, лицо её сводила горестная гримаса, а слёзы текли по её щекам светлыми ручейками. Горе, горе горькое, пришло в дом Думновых.
      Ночью муж и жена Думновы спали плохо, какой уж тут сон, когда впору волком выть. Татьяна долго ворочалась, нет-нет и шмыгнет носом. Амос тоже ворочался да кряхтел. Через малую толику времени он сказал:
     – Ладно, Таньча, давай спать будем – утро вечера мудреней, завтрева всё и решать будем, а сёдни уж какие решенья. А то, в сердцах напридумываем себе…
      С этими словами Амос заснул, как в темноту провалился. Эта привычка была у него ещё с войны, когда и под бомбёжкой спали. Как говорится, «война войной, а обед по расписанию».
      Утром проснулись рано. Жизнь шла своим чередом; нужно было корове с нетелью корма задать, свиней да телят обиходить, куры и гуси тоже уже кудахтали да гоготали на заднем дворе. Всё требовало догляда и приложения рук. Это были давно привычные дела, которые шли своим, раз и навсегда заведённым порядком. Работали молча. Татьяна знала, что муж у неё решит всё ладом, только думать ему не следует мешать.
      Сели пить чай – это только говорилось так, «пить чай», а на самом деле Татьяна, между делом уже успела сгоношить сковороду яичницы с салом. Амос почти один опорожнил сковородку, Татьяна только для вида пару раз поковыряла яичницу с самого краешка –  аппетита не было. Так же молча, каждый сам себе налили по большой кружке крепкого чаю. Когда чаепитие закончилось, Амос заговорил раздумчиво, подбирая слова:
     – Ну, что, мать, решать надо с дочерью-то, тут охами да ахами не поможешь, да и слезами тоже не пособить, ехать надо тебе, пока настоящей беды не случилось. Они в городах-то умные сейчас, ишшо сделают чего ни то с плодом. Пусть рожает, чей бы бычок не прыгал, а телёнок всё одно наш, всё в доме прибыток. Он хохотнул коротко и отвернулся в сторону, шутка была горькой.
      Выслушав мужа, Татьяна тоже вставила своё слово:
     – Ой, Амос – да там может и отец есь у ребёнчишка? Может всё ещё у них сладится и заживут по-людски.
     Как не крепился Амос, а чуть опять на крик не сорвался. Он молча посидел, успокаиваясь, а потом сказал: 
     – Какой там отец?! Отец собакам сено косит, молодые сейчас по-другому живут, сама знаешь. И пословицу придумали себе: «наше дело не рожать, сунул, вынул, да бежать». Поселенцы, одно слово. Всё, решено! Езжай и вези её домой, пока ничё с собой не сделала. Да не реви там сильно-то на девку, теперь уж поздно, теперь уж кричать нечего.
      
       Возвращение в отчий дом

       Через день Татьяна поехала за дочерью в Иркутск. Всё оказалось именно так, как говорил отец. Училась дочь хорошо, а вот с городскими соблазнами, ей, дурёхе деревенской, справиться не удалось. В институте у них была группа студентов, которая держалась на особицу от остальных ребят. Это была компания «золотой молодёжи», как их иногда называли завистники. Благодаря своим высокопоставленным родителям они позволяли себе многое из того, что обычные студенты себе позволить не могли, не только от стеснённости в финансах, но чаще в силу своего воспитания. Многие ребята открыто презирали их. Ларисе казалось, что именно к такой весёлой и стильной копании принадлежала когда-то её кумир – учительница иностранного языка Ирина Александровна. Благодаря хорошей учёбе и общительному характеру девушка быстро вписалась в эту сомнительную компашку. А там и понеслось; танцы, вечеринки, мальчики и выпивка. Она не понимала, что жизнь состоит у людей в основном из работы, а праздники придуманы только как отдых от этой работы. Дома её все оберегали от домашних дел – она даже корову подоить не умела, не говоря уж «о навозе и прочей деревенской прозе».
      Очень скоро она без памяти влюбилась в футболиста, его звали Толя, парень он был красивый, стройный и даже импозантеный. Анатолий был форвардом в местной городской футбольной команде, имя его было на слуху у всего города. Лариса потеряла голову и очнулась она только тогда, когда было уже поздно. Парень перестал её замечать сразу, как только она преподнесла ему свою новость, и сразу же стал её избегать. В их весёлой компании к ней тоже отношение изменилось, занять её место было много желающих девушек, она стала экс-любовницей. Очень быстро это общество «весёлых и находчивых» стало для неё закрытым.
      Когда Татьяна зашла в её комнату, Лариса кинулась к ней на шею и расплакалась. Мать не увидела, она почувствовала на своём теле её уже хорошо выросший животик. Это её смягчило, все резкие слова, которые она припасла для дочери, пропали. Посидели вместе, поплакали, а когда слёзы немного просохли, Татьяна сказала: 
      – Собирайся дочка, отец велел тебя домой привезти. Поедем.
      Услышав материны слова, Лариса начала рыдать ещё громче, а потом, как-то справившись со слезами крикнула:
     – Мама, я не хочу! Помоги мама, что-нибудь сделай! И она разрыдалась ещё громче прежнего.
      Мать резко встала, лицо её вдруг стало жёстким, как из камня высеченное, она властным голосом сказала:
     – Ишь ты, чего удумала! Раньше думать надо было, а теперь всё, такой грех на душу брать, он вить уже живой у тебя. Кончены разговоры! После этих слов Татьяна начала собирать дочерины вещички. Уже через час вещи были упакованы, все молча присели на дорожку, и мать с дочерью поехали в Турку. По дороге в аэропорт заехали в институт и на удивление быстро оформили Ларисе академический отпуск, всем известно, какие у студенток  отпуска.
      Прилетели в Улан-Удэ, доехали до автовокзала и уже через три часа были дома. Зашли в зимовейку. Амос ждал их, но не вышел даже во двор встретить дочь. Лариска с разбега бросилась ему на шею и заплакала, всхлипывая по-детски. Амос, как-то сразу смягчился, чуть сам слезу не обронил. Потом взял себя в руки и твёрдым голосом сказал:
     – Всё девонька, отгуляла ты своё, пора и честь знать, хотя, какая теперь уж честь. Хоть глаза на люди не кажи – рожай, а там всё наладится, будет у нас с матерью ещё один внук.
      Несколько месяцев пролетели быстро, подошло Ларисе время рожать. Родители отвезли её в местную больницу, а уже через неделю Амос держал на руках завёрнутого в пелёнки младенца. Родился мальчик, его назвали в честь удалого материного прадедушки Николаем. Прошёл ещё год, совсем затосковала Лариса; ничего её не радовало дома – ни сын, ни материны хлопоты вокруг неё, даже дом родной казался ей тюрьмой. Она всё чаще начала заводить разговоры о том, что все учатся, и та подруга вот-вот закончит институт, а другая уже диплом пишет. В общем, поняла мать:  Лариса собралась уезжать, якобы продолжать учёбу, а там кто его знает... Вечером Татьяна завела разговор с Амосом; так, мол и так, учиться дочка собралась, хочет институт свой закончить. К её удивлению, муж принял новость спокойно, как будто и не новость это была для него. Он буднично, грустным голосом сказал:
     – Эх Таня, видно, чему быть, того не миновать, пусть едет. Мы с ребёнком справимся, вырастет и не хуже других будет наш Николка. Смотреть нету сил моих, как она мучается, видно, никак своего охламона забыть не может. Наверное, не зря в народе говорят «любовь зла, полюбишь и козла».
      Татьяна, поникшим голосом успокаивая себя и мужа, сказала:
     – Чай, не навсегда поедет, только на учёбу, а летом на каникулы будет приезжать. Всё же дитя у неё здесь остаётся, не бросит же.
      Амос на это только рукой махнул, мол делайте, как знаете. Через неделю Ларису проводили в Иркутск. Проводин не устраивали, по-тихому собралась Лара, обняла Николеньку, расцеловала родителей по очереди и уехала утренним автобусом.

       Городская паутина

      Иркутск встретил Ларису хмурым днём, но у неё на душе было светло и радостно. Тётка Катерина встретила её хоть и не горячо, но вполне доброжелательно, всё расспросила про родителей и сыночка. А когда узнала, что племянница хочет продолжить учёбу, совсем растаяла. С восстановлением учёбы у девушки действительно сложилось всё ладно. Педагоги её помнили, она легко и быстро была зачислена в группу на второй курс. Казалось бы, всё хорошо пошло, учись да учись себе, но голова у Лары была занята совсем другими, далёкими от учёбы мыслями. Ночи для неё стали мучительными, думая о своём возлюбленном, она часто засыпала только под утро. Это окончательно вымотало её, и она во что бы то ни стало решила найти Анатолия, а там видно будет.
      Не зная с детства отказа своим капризам, она и сейчас не очень-то умела собой руководить. Конечно, она Анатолия нашла, не зря в народе говорят:  «кто ищет, тот всегда найдёт». Они встретились, и не только встретились, но и продолжили свои отношения. Однако Толя был уже не тот бравый парень – кровь с молоком, он сдал и очень заметно. Парень начал крепко выпивать, ему понадобилось всего два года, чтобы его выгнали отовсюду, откуда только можно было выгнать. Как следствие, его быстро забыли все поклонницы, только Лара помнила. Сначала они встречались, как любовники, а через некоторое время они стали ещё и собутыльниками. Для Ларисы, жизнь покатилась по известному сценарию.
      Всего год проваландалась она со своим Анатолием, но этого хватило, чтобы она накрепко пристрастилась к алкоголю. К этому времени она пару раз была замечена пьяной на занятиях в институте, а запах алкоголя от неё теперь исходил часто. Педагоги посмотрели на неё внимательно, посмотрели, да и отчислили за неуспеваемость и прогулы. Сожительство с Анатолием у Лары закончилось печально – его убили в пьяной драке. У тётки ей стало жить всё-таки стыдно, да и отчитывала её Катерина постоянно. Лариса нашла себе работу с общежитием, и стала жить потихоньку в Иркутске серой мышью. Она всё же поняла, что все её проблемы от выпивки, и стала себя сдерживать, но всей её выдержки хватало только на рабочую неделю. В выходные дни она, что называется, бухала. Спустя какое-то время она нашла себе нормального парня, язык-то у неё был хорошо подвешен, да и пыль в глаза она умела пускать. Прошло ещё какое-то время, и парень превратился в обычного, крепко выпивающего мужика, так они и жили вдвоём от выпивки до выпивки. Как-то и отец к ней приезжал, передал ей собранную матерью сумку с домашними гостинцами. Поглядел на её жизнь внимательным глазом, да и уехал, махнув на всё рукой. Домой даже и не звал, понял: Лариса – ломоть отрезанный. По приезде в Турку Амос всё без утайки рассказал Татьяне, поплакала Ларина мама да недолго, нужно было внука растить. А внучек радовал дедушку с бабушкой. В садике, куда он уже ходил, им нахвалиться не могли. Дома он тоже, на удивление соседям, старался помогать деду с бабкой во всём. Глядя на такого помощника, люди говорили: «Надо же, от горшка два вершка, а туда же, помощник». Вначале, когда Лара уехала, Николка часто вспоминал свою маму, но со временем, или смирился, или забыл её. Хотя бабушка нет, нет, да и напоминала ему о ней, всё же мать она.
      
      Надежды деда Амоса
 
      Иногда дед с бабушкой, когда Коли не было дома, разговаривали о своей дочери. Амос вслух задавался вопросом, в кого, мол у них дочь такая уродилась, вроде и в родове пьяниц нет, а вот же – на тебе. На это вопрос- загадку Татьяна сказала: а Гриня-то? Помнишь, отец, я рассказывала, как он дедушкино-то наследство прогулял. Поохали, поахали на такое диво, это ж надо, через три колена достал пьянчужка. Ну и поселенец! После такой догадки Амосу с Татьяной и легче, как-то стало, нашли крайнего. Посетовал Амос на такую догадку, а потом предположил:
     – Может мальчик наш унаследует мамкины таланты, а не Гринину выпивку треклятую. Стихи же писала, даже в газете их печатали и школу с медалью закончила. Помнишь, как радовались.
      Посидели молча, раздумавшись, каждый прокручивал у себя в голове свои воспоминания. Татьяна помнила, как же не помнить; вот она первый раз ведёт нарядную дочь в первый класс, и та радуется своей новой школьной форме, от полноты чувств бежит вприпрыжку рядом с матерью, а все встречные люди улыбаются. Вспомнила, как в начале учёбы всей семьёй радовались пятёркам в её дневнике, потом это стало привычным. А стихи начала писать; сначала детские и смешные, а потом и серьёзные, читая её стихи можно было понять, о чём девочка думает и мечтает. Пока она в восьмом классе не начала прятать свои стихотворения от всех. Но Таня-то всё равно знала, дочка начала писать о чувствах, а своих чувств люди почему-то стесняются.
      Амос тоже вспомнил, и самое первое его воспоминание было, как он нёс домой свою кроху, и как рядом шла Татьяна, она выглядела измождённой, но вся светилась радостью, как же – родилась долгожданная дочь. Он вспомнил, как Лара начала ходить, держась ручонкой за его указательный палец, и при этом весело что-то лепетала. Она легко научилась ходить, хотя тяжело ей было вначале осваивать это дело, чувства гнали её вперёд, не научившись ещё ходить, она уже хотела бежать. Он тогда был молодым и бравым мужиком, дочка любила залезть к нему на закорки, да ещё и подгоняла словами «Но, но, лошадка, поехали!». И приходилось Амосу бегать, да ещё и подпрыгивать, – обоим было весело. В воспитательные дела он старался не встревать, ему казалось, что девочка – это статья особая, Татьяна сама знает лучше его, что и как. А вслух сказал;
      – Эх, упустил я дочку, строже надо было быть, а я дурень это дело на тебя спроворил, положил охулку на руку. Вот он, близок локоть, да не укусишь. Ладно, давай чай пить.
      Последние слова он специально сказал, чтобы Таня не подумала, что он сердится. Они, хоть и не сказали друг дружке ни слова, о чём раздумывали, но каждый из них знал, о чём думал другой. Жили они вместе уж сорок лет и были по-настоящему близки.
      Не зря говорится – чужие дети растут быстро. Казалось, вот только что Николка в школу пошёл учиться, а вот он уже и на новогоднем празднике водит с другими детьми хоровод вокруг ёлки. Бабушка долго думала, какой же костюм соорудить Коле к Новому году, а потом случайно залезла на чердак, а там костюмов этих висело целый ворох. Татьяна даже выругалась тихонько в сердцах. Это же надо было забыть, что её ребята, когда учились в школе, на каждый Новый год изготавливали себе карнавальные костюмы, да не только делали, но и призы получали. Татьяна перебирала вещи своих старших детей, и воспоминания, как струи сиреневой дымки наплывали на неё. То она видела, как её мальчики ещё в начальной школе разучивали стишки к празднику, а то вспоминалось, как они переживали и опасались своего неудачного выступления. Дети соревновались, кто больше выучит, а потом и лучше расскажет заученное, на новогодней ёлке. Карнавальные костюмы играли здесь не последнюю роль, призами детей наделяли и за стих, и за костюм. А вот висят костюмы, которые её дети мастерили уже в старших классах, она перебирала пыльные вещи своих ребятишек, и, будто сама прожитая жизнь струилась сквозь пальцы её рук. Машинально мать из-под груды детской карнавальной одежды достала костюмчик Ларисы, это был наряд Золушки. Татьяна невольно прижала к своему лицу пыльное свидетельство счастливых дней и расплакалась навзрыд:
     – Эх, дочка, дочка, как же так получилось, что жизнь твоя сложилась так кособоко? За какие такие грехи меня Бог наказал, чем я Его прогневала, я виновата – так меня бы и наказывал, а ребёнок-то мой при чём, почему он страдать-то должён?
      Татьяна плакала долго, казалось это не слёзы текли по её лицу, а само горе протекало сквозь её натруженные за жизнь руки. Почему-то и обрывок песни ей вспомнился: «Горе горькое по свету шлялося, и на нас невзначай набрело». Всхлипнув горестно в последний раз, уже успокаиваясь, она вслух сказала себе:
     – Ладно, неча здесь стенать, надо жить и мальчишку нашего ростить да воспитывать.
      Бабушка выбрала из груды висящих вещей костюм зайчика и спустилась с чердака. В обновлённую жизнь и новые хлопоты. Маскарадный костюмчик она хорошенько прочистила от многолетней пыли, прогладила, и он опять стал, как новенький. Приз тогда Коля получил на новогоднем балу, всем очень понравились, как он с выражением и без запинки рассказывал стихи.
      Годы учёбы летели один за другим, Коленька учился легко и даже с каким-то азартом. В этом он напоминал своего деда Амоса, тот, если уж брался за что-то, так делал это всегда без сучка и задоринки. Из всех школьных наук Коле особенно нравилась история. Иногда он вспоминал, как в первом классе, едва научившись читать по слогам, он записался в школьную библиотеку. В ней он долго разглядывал всевозможные книжки, но его почему-то не привлекли сказки с красивыми картинками, или другое детское чтение. Просматривая стеллажи со всевозможными книгами, он выбрал для себя совершенно взрослую и объёмную книгу «Ермак». Об этом сибирском герое мальчик был наслышан от взрослых и во что бы то ни стало захотел её прочитать. Библиотекарь долго отговаривала его от этой затеи, она настаивала, что ему рано читать такие книги и шрифт-де у неё мелкий, и язык ему будет непонятен, но мальчик был непреклонен, он хотел только эту книгу. Библиотекарь была права: и шрифт был мелкий, и слова многие были ему не знакомы, но в течение полугодия он книгу про Ермака Тимофеевича осилил. С тех пор так и повелось, кроме школьной программы по истории он изучал ещё и другую, совершенно увлекательную историю. Когда подросток, заканчивал восьмой класс, всё напечатанное и имеющее хоть какое-то отношение к истории, в школьной библиотеке было им прочитано. Конечно, учительница истории была в восторге от увлечения паренька. Да, что там говорить, иногда ей самой было впору у него консультироваться, однако Коле хватало ума не показывать свои знания перед одноклассниками. Он от природы был скромным, хотя застенчивым его было назвать нельзя.
        Таким образом, к концу школьной учёбы Николай имел уже чётко поставленную перед собой цель. Время в юности летит с неимоверной скоростью. Дошла очередь и до выпускных экзаменов. Их, теперь уже Николай, а не Коля, выдержал все на «хорошо» и «отлично». Впереди были каникулы, а там! Что было там, Николай хорошо знал – там была опять учёба, только более сложная, чем в школе, но и более интересная.
      
      Гости дорогие
      
      Новый этап наступал в жизни Николая; он уже начал бриться, а статью и ростом был похож на деда, иногда их даже путали, если издалека смотреть, настолько у них была одинаковая походка. Когда он пришёл после экзаменов домой, его встретили дед Амос и бабушка Татьяна, они оба были нарядно одеты, а стол был накрыт. Даже и гости были у них. Пришли ближние соседи Тиуковы, мужа звали Сергеем, а его жену Настей. А также пришла дедушкина сестра Тамара, со своим мужем Иваном Васильевичем. Его все почему-то в деревне звали по имени-отчеству, хотя он никаких должностей не занимал, да и особых заслуг за ним не числилось. Зная деревенских жителей, да и деда своего, Николай понимал, что так своеобразно дед выказывал своему зятю лёгкое презрение. Иван любил выпить, а в пьяном виде прихвастнуть, этого было достаточно. С лёгкой руки дедушки и все соседи величали Ивана по батюшке, а втихаря посмеивались.
      Все гости чинно расселись вокруг стола, только бабушка никак не могла угомонится, она приносила то один разносол, то другой. Наконец дедушка не выдержал испытания и сказал:
      – Да ладно уж тебе мать суетиться вокруг стола, садись будем снедовать, а то вон у Ивана живот к спине прирос. Да и выпить пора уж, с утра росинки во рту не было.
      Это тоже был лёгкий укол в сторону Ивана Васильевича, это он хотел выпить, это у него с утра росинки спиртного не было во рту. А на столе стояла бутылка шампанского и запотевшая бутылка водки. Иван Васильевич действительно косил на неё алчным глазом. Амос сказал:
      – Ну, открывай её, Иван, – тебе как-то сподручнее будет, ты у нас ишшо молодой, всё же на пять лет меня моложе.
      Амос хохотнул коротко. Иван Васильевич не замедлил исполнить просьбу, ловко откупорил бутылку и разлил водку по стопкам. Шампанское дед велел открыть Коле, как виновнику торжества. Виновник открыл бутылку шумно, с хлопком пробки и стал разливать шипящую жидкость по бокалам. Дед Амос сказал торжественно:
      – Себе тоже наливай Кольча, сегодня можно, такой день однова быват, мы одиннадцать лет ждали его, вот и дождались. Ну, давайте выпьем за нашего Николая, да чтобы и дальше молодцом держался,  марку не ронял.
      Женщины и Коля подняли свои бокалы с шампанским, Амос с Иваном и Серёга тоже подняли свои стопки, чокнулись по обычаю и выпили. Все закусывали, только Иван Васильевич выказал недовольство, он произнёс:
      – Это почё чеплашка-то у вас така, даже и глотка нету в ней. Татьяна, дай стакан нормальный, а то мы эту бутылку до завтрева пить будем.
      – Дай ты ему стакан, Таньча! А то и вправь, до утра сидеть придётся.
      Ивану подали стакан, он налил его чуть больше половины, было видно, что он доволен. Выпили ещё и раз, и два. Закусывали салатами, уже и овощи свежие с огорода на стол поспели. Сидели хорошо, видно было, что Амос рад видеть сестру у себя в доме. Он даже и лучшие куски подкладывал ей в тарелку. На горячее Татьяна поставила полную сковороду рыбы. Мяса летом не водилось, зимнее-то съели, только сало осталось. Не резать же барана из-за одной гулянки. Сковорода жареного омуля на время прервала застольные разговоры, не так это просто кушать рыбу, вытаскивая из неё косточки и разговаривать. После того, как каждый гость расправился со своей порцией жарёхи, разговор завязался вокруг рыбы и рыбалки. Его начал Иван Васильевич, он хоть и выпивал иногда, но рыбаком считался в Турке знатным. В этом деле у него был авторитет.
     – А ведь скоро Петров день, али забыли мужики? – начал он. – Омуль пойдёт не сегодня-завтра, он ить рыба, у него свои сроки, весна ранняя и он раньше идёт. Может и на цельный месяц раньше петровок попереть, одно слово природа. Сети-то приготовили, я помню Серёга, ты в последний раз хорошо свои уханькал, я думал и не починишь уже, иль починил всё же? Сергей ответил басом:
      – Конечно, починил, что ж я тебя дожидать буду, ты, конешно починишь, но потом бутылку стребоваш.
      Это замечание Сергея вызвало смех у застолья, шутка это была такая. Но вопрос Иван поднял важный, поэтому все продолжали смотреть на него, ожидая продолжения его рассуждений. И он продолжил:
     – У меня племяши-то, постоянно с сетёшкой в Байкале сидят, там на песках и ночуют. Как пойдёт рыба, они сразу чухнут, ну, а я уж сразу вам сообщу. Да помалкивайте потома-ка, а то начнёте болтать, мол Иван сообчил, что рыба пошла.
      Было видно, что Иван Васильевич уже захмелел изрядно и, как всегда, разговаривать начал куражливо. Это его недостаток хорошо знала Тамара, в таких случаях она всегда старалась увести мужа домой. Да она и вообще из-за этого гулянки не любила. Они засобирались.

      Омулёвый косяк

      Спустя некоторое время, почти на месяц раньше Петрова дня, часов в десять утра, к ним действительно прибежал племянник Ивана Васильевича. Еще не раздышавшись после бега, он сообщил Амосу:
     – Пошла рыба-то дядя Амос, косяком идёт, мы с Сенькой нашу сетёшку  вытащили с утра, дак она вся как облеплена рыбой!
      Стояли на улице у ворот, Амос услышав такую новость, быстро оглянулся по сторонам, а потом шипящим шёпотом сказал парнишке:
     – Ты, чего ревёшь-то на всю улицу, ить я не глухой хорошо слышу. Давай орай громче, пусь все деревня слышит.
      Мальчишка виновато замолчал, опустив голову, он с радости, что пошла рыба и, что он может сообщить эту новость первым, забыл, что это большая тайна для всего поселения. Все знали, что косяк петровского омуля подходит к ним только один раз в году и то всего на три-четыре дня. Может отсюда пошла пословица  «День год кормит», а может быть и нет, но зевать  не следовало. Амос поблагодарил мальчишку и отправил его восвояси с наказом нигде не болтать по дороге – а Николаю сказал:
     – Ну паря, дождались мы праздничка – сегодня в ночь на рыбалку! Хорошо, что я баушке тот раз велел Ивану стакан большой дать, а то этот поселенец мог бы и не сообчить нам о косяке, он такой.
      Рыбалка предстояла только вечером, но дед с внуком были уже возбуждены и, зайдя в зимовейку, разговаривали громче обычного. Татьяна налаживала стол улыбаясь. Коля начал рассказывать деду с бабушкой:
     – Я, когда поменьше был, не понимал, почему крупный омуль у нас в деревне петровским называют, его ведь иногда и царским зовут. Я думал так и есть, его мол, царю раньше возили на застолье. А теперь понял, это же его так называют потому, что он идёт в основном в Петров день, то есть в петровки. Дед поддержал разговор:
     – Это ты правильно понял, его действительно изначально только петровским называли, это уж потом, по незнанию царским стали величать. Мол рыба крупная, только царю Петру Первому на стол подавали. Здесь, Коля сел, что называется, на своего любимого конька и сообщил:
     – Это и правдой могло быть, Петру Первому, может, и не возили рыбу нашу, тогда на русском севере и своей рыбы было вдоволь. Однако, обозы с пушниной из наших краёв, почитай, уж триста лет назад шли, а может, и раньше. В те времена вся Европа в сибирских мехах щеголяла, больше взять их было негде. Это уж позже, через Кяхту по Московскому тракту купцы  начали шёлк да чай из Китая на всю Европу поставлять. Конечно, и другие сибирские товары стали возить, может и рыбу нашу везли, дорога-то известная. Даже до смешного доходило; одно время стало модным в Париже дамские шляпки сороками украшать и, что вы думаете – в России почти всех сорок истребили, и по сейчас ещё эту птицу мало встретишь, ворон больше. Все посмеялись. Колин экскурс в историю дед понял по-своему, он спросил:
     – Кольча, что с учёбой-то, определился куда ехать поступать?
     Вопрос о том, что Николай поедет учиться дальше, не стоял. Колины родные хорошо знали, что парень, кроме своей истории, и знать ничего не хотел, вопрос состоял только в том, в каком городе учиться. Коля ответил:
     – Определился, вот только сегодня и подумал, а как же я без вас и рыбалки буду там, у чёрта на куличках. Москва или Питер, это конечно не кулички, но всё равно очень далеко. Утром ещё решил – еду поступать в Иркутский университет, всё ближе к дому будет, нет-нет, да и приеду навестить вас.
      Бабушка, не отходя от печи вставила и своё слово:
     – Да и мать твоя там живёт, видеться будете хоть, а может и поможет чем. Ты, сына, хорошенько запомни, какая ни на есь, а она мать. Она тебя оставила, конешно, это её грех, а ты дальше-то не заводи этот грех. Мамка одна быват, в Писании вон сказано: «Чти отца своего и матерь свою», вот и чти.

      Ночная рыбалка

      Амос, как-то промолчал на бабушкину речь, но сидел грустный и задумчивый, а потом сказал:
     – Ладно, давайте обедать! За разговорами мы и не заметили, что время обеденное. Налаживай, мать, стол, в животе уж урчит, покушаем, да поспать надо часок другой, а то на рыбалке-то не шибко разоспишься. Там паря, не зевай, а то рыбнадзор скоро накроет. А то, что в Иркутске решил учиться, правильно, бабушка всё верно говорит.
      Часа два не спали, конечно, – это дедушка загнул, но часа полтора дед с внуком, действительно, дреманули. Удивительное дело, сегодня утром, кажется, и выспались нормально, однако, только прилегли в доме, как сразу же сон сморил обоих. Даа…бревенчатый дом, это сила! Со сна оба зашли в зимовейку, бабушка хлопотала с чаем, как знала, сколько они спать будут. Тут же и приглашение последовало чай пить. У Николая аппетита не было, обедали ведь недавно, а дедушка сам ел хорошо, да и Коле велел покушать. Он сказал, почему-то глядя на бабушку:
     – Перед охотой и рыбалкой обязательно ись надо, там ишшо не известно, как повернётся, а ты сытый и сила есь.
      Коля присоединился к деду, хоть и не очень хотелось, но ел – то одно покушал, то другое, а чай уж оба в охотку попили. Парень не мог выпить больше одной кружки, зато дед, если садился чаёвничать, меньше трёх кружек не выпивал.
      Дед по-тиху загнал свою «Ниву» в ограду, и при закрытых воротах стали вдвоём укладывать в багажник всякий рыбацкий бутор. Первым делом уложили сети на самое донце, потом начали укладывать большой брезент, бросили пару телогреек, а в конце уложили кису с продуктами. Нужно было, если придётся открыть дверку кузова, чтобы ничего не выдавало их затею с рыбалкой. Когда закончили укладку, дед придирчиво осмотрел кузов и остался доволен.
      – Ладно, всё кажись! Ничего не забыли? Ну, тогда присядем на дорожку, и Господи благослови.
      Присели, посидели толику времени, открыли ворота, тоже по-тихому, да и покатили в сторону Байкала. Дедушка ехал потихоньку, километров сорок в час, изредка шестьдесят, чтобы никто не подумал: мол, это куда Думнов-то торопится, не на рыбалку ли спроворился? На место нужно было приехать в сумерки; чтобы ещё было видно, куда весь рыбацкий скарб складывать, а машину в это время, наоборот, видно уже плохо. Как только заехали на место, дед сказал:
     – Давай, Кольча, якорь да буйки искать будем, пока видно ишшо чуток. 
      Для того, чтобы не возить взад-вперёд эти, в общем-то малоценные рыбацкие принадлежности, их прятали в кусты. Нашли их быстро, хотя для маскировки фары не включали. Рыбнадзор часто далеко с моря следил в бинокли за берегом. Увидят фары автомобильные и засекут место, а потом подождут некоторое время, чтобы рыбак сети выставил, да и наезжают своим катером с прожекторами, и сиренами на него. Часто и полные рыбой сети конфисковали у людей, иди потом, догоняй, хотя местных-то почитай и не трогают. Коля спросил дедушку:
     – А как же они узнают, местный человек рыбачит или приезжие люди? На Байкал-то много народу ездит, из города даже. Поди, разберись.
      Амос ответил, не задумываясь:
     – Это просто; ты видел, как мы-то с тобой тихонько заехали, костра не разводили, фары тоже потушены. А с городу приедут чужаки ещё днём, костёр давай жечь, шашлыки там, выпивка. Шумят без умолку, сети собираются ставить, так фары повключают, что на пять километров видно. Одно слово – поселенцы! Рыбнадзор видит такое дело, и цап-царап, взяли.
     Николай знал, что, работая директором лесхоза, дедушка имел множество друзей и знакомых. И в рыбнадзоре у него друзья были, но мало ли чего. На такие случаи у деда была поговорка «Бог не выдаст, свинья не съест». Нужно сказать, что это место, куда они заехали, было как бы их Думновское. Сюда был проторен хороший съезд с дороги, а на песке лежала кверху дном их лодка. Полянка была хорошо утоптана, а костровище было обложено крупными гальками. Коля любил эту знакомую с самого раннего детства полянку. Дед Амос частенько в каникулы завозил его на целый день рыбачить в это место, часто и не одного, а с друзьями.  Как-то дедушка сказал с грустью:
     – Это вить наша, Думновская поляна. Здесь я маленький ишшо был, с отцом рыбачили, а отец со своим отцом рыбачил. На конях тогда ещё ездили, машин-то ещё и в заводе не было. На этой части берега Байкала все полянки чьи-то, родовые, можно сказать.
     Пошли на берег к лодке. Осмотрели её внимательно, а потом поставили на днище. Лодка была целой, как её просмолили с весны, так она и лежала вверх донышком.  Принесли и расстелили по бортам брезент, а уж на него сети выложили. Делать всё нужно было аккуратно и тщательно, а то не дай Бог, в море запутаются. Когда с сетями было покончено, сложили на корму остатние вещи, а потом столкнули лодку на воду. Заплыли далеко, километра на три с лишком. По каким-то, одному ему известным приметам, дед Амос сказал: здесь. Дед скомандовал: давай, и начал потихоньку стравливать сети за борт, Николаю следовало внимательно следить за действиями дедушки и работать вёслами. Нужно было грести не тихо и не быстро, а ровно так, как сети уходили в воду.
       Через час они со своей работой справились, сети были выставлены на глубине в пять метров. Это достигалось простым способом: буйки и грузы должны были сеть уравновешивать, с помощью верёвок, за которые они были привязаны. Способ-то простой, как у удочки: поплавок – грузило, а посредине крючок, но Николай пока справлялся с этим делом хуже дедушки. Работу они закончили, а когда якорь сбросили, Амос сказал:
     – Ну, всё, Николай, давай шабашить. Поспать, может, ещё немного удастся, а ты всё одно держи ухо востро, ишшо наедут эти оглоеды с прожекторами, дак греха не оберёшься. 
      Николай ответил, как дед не ожидал:
     – Деда, а и наедут, что мы сможем сделать? Мотора у нас нет, на вёслах от катера далеко не убежишь. Сети на пяти метрах стоят, может найдут в темноте, а может и нет. От удачи зависит это, так что, давай поспим часа три до рассвета, а утро вечера мудреней.
      Дедушка ответил протяжно и медленно, сквозь зевоту:
     – И то верно, давай укладываться, а там как Бог даст, завтрева увидим.
      Расстелили брезент, на один край легли, а вторым накрылись. Дед стал уже через пять минут посапывать. Николай давно знал за ним такую способность, но не переставал удивляться. Сам-то он засыпал плохо, в голову лезла всякая чепуха. Ему вспоминались события дня, а то вообще вспоминалось то, что случилось чёрт-те когда, но лезло в голову. Но, чаще его голова накручивала себе такие фантазии, что он точно знал: этого никогда не может случиться. Сейчас, лёжа в покачивающейся на лёгкой волне лодке, он почему-то не имел в своей голове ни одной мысли. Перед его глазами в бесконечной вышине было только небо с мерцающими звёздами, да узкий месяц на краю небосклона. Он лежал и ему казалось, что звёзды очень тихо чего-то ему нашёптывают. А потом он увидел прозрачный, будто сотканный из золотистой паутины парусник, который плыл по небу и не мог доплыть до его края. Он становился, то большим до невероятных размеров, а потом снова уменьшался до величины ладони. Так сладко Николай давно не спал, разве только в далёком детстве. Амос проснулся ровно через три часа, как и договаривались с внуком. Восток уже был алым, Амос легонько толкнул внука в плечо и сказал:
     – Просыпайся Николка, а то не успем до света управиться, вставай, сына, – пора, давай-давай потягушечки и за дело.
     Николай открыл глаза, полежал несколько секунд и сказал:
     – Деда, я такой сон интересный видел, как будто золотой корабль по небу плыл, да красивый такой.
      Дед ответил, не задумываясь:
     – Да мечты это твои тебе снились красивые, молодой ты, вот и видишь. Давай-ка, ташши якорь, да сети надо тянуть в лодку. Где у нас буйки-то, не видишь? А вон смотри мористее, метров пятьдесят от нас, не буёк ли белеется, на чайку не похоже?
    
      Серебряный фарт

      Подплыли ближе, действительно буёк, да ещё и крайний. Подняли буй в лодку и пошла работа, весело да споро. Они уже почувствовали через верёвку, которая от буйка к сети шла, что там, в воде, есть много живого. Верёвка шла туго, но подавалась, а вот и сеть началась. В водной глубине матово просвечивало серебро, много серебра. Когда тянут такой богатый улов, то рыбу из сети не вытаскивают, некогда. Нужно быстрее вытянуть сети, да до дому, а там уж на заднем дворе, подальше от любопытных глаз, можно и рыбу спокойно выщёлкивать из сетей, да и починить сети за одно, если дыры небольшие. С сетями управились быстро, не прошло и получаса, Николай сел на вёсла и давай ходу к табору. Всё действительно делалось ходом, Николай ухватился за концы брезента, дед за середину, «крякнули» и брезент вместе с сетями и рыбой оказался на горбу у парня. Николай, пошатываясь, дошёл до багажника машины, и с помощью деда ухнули поклажу внутрь. Затем сходили к лодке, и вторую поклажу уложили уже между задних сидений, в багажнике места не было. Потом быстро, на скорую руку собрали всё, и ходу с поляны. 
      На этот раз Амос ехал быстро, только дома мелькали за окном, по деревне теперь сильно-то не нужно было светиться. Подъехали к дому, Коля быстро открыл ворота, и дед лихо заехал в ограду. Амос вышел из машины и сказал:
     – Ворота-то на заложку закрыл, Кольча? Ааа, ну, молодцом, давай теперь спокойно чайку попьём, да сети переберём. А ты пока сбегай к Сергею, да скажи ему – рыба мол, пошла. Ить мы соседи всё же, да не вздумай сидеть там, а то он на радостях угошшать кинется.
     Бабушка уж давно была на ногах, солнышко только встало, она уж начала поджидать своих рыбаков да переживать. Мало ли там, чего может случиться. Амос открыл багажник и достал три хвоста омуля. Рыба матово блестела на утреннем солнышке. Он сказал Татьяне:
      – Ну вот, мать – с полем, малёха поймали. На – рыбу-то, жарёху сваргань, пока рыбёшка свежа, а мы тут разберём всё.
      Пришёл Николай от соседей. Дед спросил:
       – Ну чё, сказал? Небось обрадовался, сосед-то наш? Ничего, поедет сёдни, тоже обловится, омуль ишшо день-два будет проходить. Ну, давай, быстро приберём хозяйство наше, пока баушка чай готовит.
      На заднем дворе у Амоса, специально для такой оказии, была выстроена щелястая амбарушка. Принесли и развесили сети по шестам, которые были прокинуты вдоль всего амбаришка. Здесь они должны были хорошенько просохнуть, перед тем как их начнут перебирать. Для этого щели и нужны были. А сейчас, нужно было из сетей выбрать всю рыбу, разложить её по посудинам, да и посолить, пока свежая. Между делом Амос поучал внука:
      – Ты, Кольча, смотри, да на ус наматывай – рыба не мясо, она моментом портится, а то, быват, мухи заплюют, ешь потом с опарышами. Ты, конечно, это всё знашь, но не лишне ишшо раз напомнить.
      Только вытащили рыбу из сетей, сразу же и засолили её в две кадушки, не пороли, решили, что культуркой лучше. Дед стоял и чесал у себя в затылке, а в глазах было удивление:
      – Это, что же получается, Николай, ты за два раза в машину две кадушки рыбы заташшил, да ещё и сети мокрые? Ну, паря, ты даёшь!
      В это время к амбарушке подошла бабушка. Так-то она хотела позвать своих мужиков чай пить, но и посмотреть на улов охота была. Пошли пить чай, но какой там чай; только зашли в зимовейку, а там самая большая сковорода, какая только у бабушки и была, стояла посередь стола. Бабушка Таня приготовила своё фирменное блюдо – жареный омуль. Только старожилы в Турке жарили рыбу таким особым способом. Берется крупный, свежий омуль, очищается от чешуи и нарезается крупными же кусками, все куски плотненько укладываются в широкую сковороду, а затем в посудину наливается вода пальца на два, и всё. Никакого масла и никаких приправ, только в конце, когда жарёха бывает готовой, куски рыбы посыпают мелко нарезанным пером лука. Считается, что масло и приправы только портят истинный вкус рыбы. И действительно, Коля нигде и никогда не ел ничего подобного, в сковороде был тот настоящий – прославленный в песнях омуль. Только один секрет был в готовки рыбы таким способом: омуль должен был быть крупным, ближе к килограмму. Рыбу весом меньше, чем полкило, жарили обычным способом, на масле и обваляв в муке.
      Поели, напились чаю, и по обычаю – все перекрестились, а дедушка троекратно и истово – это он благодарил Бога за удачу. После этого он, уже с позёвыванием произнёс:
      – Ладно Кольча, пошли в дом, придавим подушку часика на три, а вечером может ещё на Байкал сбегам пока фарт идёт.
      
      Знакомство с матерью

      И на этот вечер на рыбалку съездили, и на следующий, а через неделю Николай поехал в Иркутск, поступать в университет. Поступил хорошо, вступительные экзамены все сдал успешно. Потом, со всей группой, какой-то большой учёный, кажется, Медведев, проводил собеседование. Как понял Николай, это к ним уже приглядывались на предмет знаний истории, не в пределах программы, а гораздо шире и глубже. Новоиспечённому студенту показалось, что профессор его отметил. Здесь же в стенах университета студенту Думнову Николаю дали бумагу на комнату в общежитии и адрес, где оно находится. Парень, не откладывая, съездил в своё новое жилище, получил ключи по бумажке, осмотрел комнату внимательно. Знал, по приезде домой бабушка Таня всё дотошно расспросит. Пока разглядывал комнату, к нему зашли ещё два парня, будущие соседи. Познакомились, пораспрашивали друг друга, а потом Николай поехал к матери, передать посылку от бабушки, да узнать, как у неё и что, тоже знал – бабушка поинтересуется. Странное чувство было у парня, казалось бы, к маме своей едет, радостно должно бы быть на сердце, а он кроме любопытства ничего не испытывал. Ничего он не чувствовал к ней, хоть тресни. Зашёл, поздоровался вежливо, мать кинулась его обнимать, даже слезу пустила скупую. Начала расспрашивать его, как да что, поступил ли он в университет. Знала откуда-то, наверное, бабушка позвонила. Спрашивала и о родителях своих, интересовалась их здоровьем, сетовала, что уже старенькие стали. Николай сидел и прислушивался к себе – нет, ничего у него не было в душе к этой женщине. Чужая, таким словом ему хотелось назвать свою маму. Лариса сидела с ним рядом, рассказывала ему о каких-то своих делах, похохатывала весело, а в уголке за холодильником блестели зелёненьким пустые бутылки. Посидел Николай в гостях у матери, сколько, по его мнению, было прилично, и начал прощаться. И опять Лариса повисла у него на шее, и опять она лезла с поцелуями, а у него только досада и неловкость какая-то была к ней. Как не странно, стыдно ему было за неё… и не жалко. Последнее дело оставалось у него в Иркутске, нужно было навестить бабушкину сестру Катерину. Бабушка Таня это велела ему сделать строго-настрого. Да и гостинцы бабушкины нужно было передать её сестреннице. Николай поехал к родственникам и не пожалел, они начали хлопотать вокруг него с причитаниями. Теперь уж тоже бабушка, Катерина, как водится у стариков, начала вспоминать старое время, да как они с его бабушкой проказничали детьми. Поужинали по-родственному, а потом его и спать уложили именно в ту комнату, в которой жила когда-то давно его мать.
        Коля лёг спать, и держал в мыслях – если мать его здесь жила, наверное, приснится. Нет, не приснилась. 
      
      Последняя осень

      Осень была уж на подходе, Николай поехал в Турку, хотелось до начала занятий 1 сентября, провести краешек лета со своими родными. Он жил эти дни в своей родной деревне и не мог отделаться от грусти. Он даже сказал себе вслух:
      – Да не на века же я отсюда уеду! Приезжать буду, здесь дед и бабушка, здесь дом, не брошу же я всё это! А Байкал, а деревня – всё ведь родное, моё.
      Не успокоили его и слова эти, сказанные громко и с чувством. Знал, чувствовал: жизнь у него начинается другая, и видеть всё это, что оставляет, он будет не часто. Пожив до двадцать пятого августа, Николай уехал на учёбу в Иркутск. Теперь он каждые каникулы старался проводить с дедом и бабушкой, и на Новый год время выкраивал навестить свою Родину, но жил он теперь там, в большом городе Иркутске.
      Сейчас, в эти последние летние каникулы, после четвёртого курса, он опять жил у деда Амоса и бабушки Татьяны, он жил дома, и на душе у него было покойно. Из задумчивого состояния его вывела бабушка. Она окликнула его весёлым голосом:
      – Ты чего это, паря, задумчивый такой, не случилось ли чего? Дед вон, хлобыснул водчёнки полстакана и уж часа два наверно спит, ажник похрапыват. Я уже коров загнать успела и в дворишке управилась, а он всё спит. А ты здесь, в зимовейке сидел? Пойдём и мы в дом, телевизор посмотрим малёшка, и тоже спать ляжем. Завтра с дедом на нашу покосную деляну поедете, оглядеться надо, чего там да как. А послезавтрева уж и косить наладимся!
      Утром, когда Николай зашёл в зимовейку, дед с бабушкой уж заканчивали чаёвничать. Баба Таня поставила перед ним тарелку наваристых щей, сало, нарезанное крупными кусками. Выставила и тарелочку с печеньками, так она называла почему-то плюшки. Коля по-скорому позавтракал, и они с дедом Амосом поехали осматривать свою покосную деляну. Дорога была хорошо укатана, все пятнадцать километров, до самого покоса. Мост, через который пролегала дорога, тоже был в нормальном состоянии. Паводком весенним его не повредило, можно будет по нему сено спокойно вывозить на сеновал. Зашли на своё таборное место, под развесистой берёзой, огляделись. Трава волнами стелилась под свежим ветерком, но полёглостей травы не было. Амос ещё и за дальним леском оглядел поляну, там тоже был хороший травостой, и там трава не полегла под своим собственным весом. Дед сказал:
     – Дай-то Бог, кажись ноне с сеном будем, – и перекрестился троекратно. –Лишь бы дожжа в эти дни не было, – и ещё раз перекрестился. – Траву-то мы, за милый мой свалим, а вить ишшо и убрать её надо. Кольча, неси, там, на заднем сиденье, есть термос с чаем, да кису тоже прихвати – бабушка собрала, почаевничать на свежем воздухе мило дело.
      Дед с внуком расположились под берёзой, на обычном своём таборном месте. Костровище не зарастало, от многолетнего разжигания на этом месте костров земля была прокалена на добрую четверть, а то и больше. Разложили припасы домашние, разлили чай по кружкам и блаженствовали под утренним солнышком. По своей привычке вникать во всё, что имело отношение к прошлому, Николай спросил, Амоса:
      – Деда, а вот у вас с бабушкой в разговоре часто проскакивает слово «Лога», это фамилия такая, или имя? Недавно баба Таня просила тебя в огородишко сходить, да траву на грядках подёргать, а ты сказал – «Что я Лога тебе, чтобы траву в огороде дёргать». Это, как понимать?
    
      Розвальни с бубенцам

       Амос посмеялся на этот Колин вопрос, немного помолчал и ответил:
       – Лога? Это давно было, когда я молодым ишшо был, меньше тебя, однако. Отец мой тогда живой ещё был. Семья-то у нас поначалу большая была, четверо братьев, со мной сшитать если и сестра Тамара. Хозяйство у нас большое было; прадедушка твой Харитон оборотистый был, да и прабабка твоя, а моя мама Авдотья, тоже минуты спокойно не сидела, три старших брата моих работали. Всё в семью шло. Ты, наверное, видел школу на Катакеле, это тогда наш дом был, о двух этажах. В то время ведь ишшо единолично жили, о колхозах и разговоров не было, это потом уж. Братья все оженились, стали своими домами жить, я-то младшим был, а Тамара только народилась. Братья старшие-то погодками были, так и жениться затеялись по очереди. Что ни год, то свадьба у нас, да с тройками и бубенцами, любил твой прадедушка Харитон пыль в глаза пустить – знай, мол, наших. Сперва все вместях жили, потом дети пошли, ну, и начали мы каждый год по дому ставить. Впервох старшему брату, и так по порядку, пока всех не переселили. Лошади были у отца, да только по одному коню дал каждому, мол, сами наживайте. Себе тройку оставил, сказал, помру, и так всё ваше будет, ага – помру, после этого ещё сорок два года жил. У сестры Тамары доживал, мама-то, Авдотья и посейчас у неё живёт, навестить надоть, давно не были у неё, а то помрёт, не дай Бог, почешем тогда в затылках. Мол, рядом были, а не виделись. После покоса вместях и сходим.
     Ладно, это я так, дальше слушай. Я тяте и говорю, давай мол, и мне дом поставим, про запас – это пошутковал я так, чуть кнутом меня тогда отец не жогнул за такие шутки.
      Остались мы вчетырёх жить, отделил значит отец братьев-то, а хозяйство осталось всё равно большое. Вот тогда и прибился к нам Лога, поначалу изредка брали его помочь там, чего по хозяйству, а потом он у нас совсем жить стал. Отец боковушку к зимовейке пристроил, он и обитал в ней. Денег ему, чтобы там специально, отец не платил, но кормили и одевали полностью. Он вроде, как наш семейный, проживал. Безродный он был, какой-то, так и фамилию ему потом присвоили – Безродных, мол. Даа, Лога...
      Амос замолчал, видимо разбередили ему душу воспоминания о днях давно минувших. Давно было, а помнилось, как вчера. Молча налил себе кружку чая, и минут пять не разговаривали. Николай тоже притих и обдумывал дедушкин рассказ, никогда он ничего подобного от дедушки не слышал. Не любил Амос вспоминать прошлое, а тут чего-то разговорился. Ещё помолчали; жаворонки заливались звонкими свирельками над покосом, где-то на краю дальней поляны скрипел коростель, а с речки доносилось утиное кряканье. Всё это умиротворение можно было назвать тишиной. Неожиданно для Коли дедушка начал рассказывать дальше:
      – В начале тридцатых годов это было, я как раз седьмой класс закончил, это тогда средним образованием считалось. Хотел дальше учиться, но куда там, разве отец отпустит, а кто на хозяйстве работать останется, Лога, что ли? Так и образовалась у нас с тех пор эта поговорка, про Логу. Да…времена наступали суровые. До нас доходили слухи, что крестьян по Расее раскулачивали да колхозы собирали, однако мы думали, что это там, где-то. Это, мол, всё далёко происходит, у нас-то тут земли было мало под пашнями, только свои огороды под картошку, да овощ там всякий – какие уж колхозы? Мы рыбой в основном жили. Собирались мужики человек по пять, или сколько там, и сбивались в обоз, у отца две тройки лошадей было. Когда братья старшие с нами в семье жили, они и возили эту рыбу в город продавать. Да и потом тоже, только братья своих коней в одну тройку собирали, а у нас своя. Раньше ведь строго было, только скажи тяте слово поперёк – сразу по соплям схлопочешь. Дружно жили. Вяленую да солёную рыбу заготавливали, омуль в основном был, и сиг, но и свежемороженая рыба была. У нас на Байкале два своих карбаза были, вот мы на них неводом-то и тягали рыбу, ну и сетёшки ставили. Братья старшие хоть и отдельно жили, но на рыбалку вместях ездили. Сети – это так, тогда баловством шшыталось, а невод – это сила, он и посейчас у нас на завозне лежит. Поди видал? Как-то сбегать надо на море с ним, показать тебе, а то и не узнашь.  Два брата в одном карбазу, а отец с братом во втором, вот и тянули этот невод на вёслах, а я на берегу караулил. Две тони сделали и насакали рыбы, сколь надо, можно домой, ехать. Мы почему, на Байкале промышляли-то? Котокель ведь под монахами был, он у них в аренде состоял, местным только удочкой ловить разрешали, а чужим дорога вопче закрыта была. Строгости больши были, даа… Долго монахи хозяйничали, все пришлые были, они почё припёрлись то к нам, думали нас перевоспитывать в свою веру – да каво там… Перевоспиташь, ага, ни один не перешёл к имя. Уж и Советска власть давно была, и попов везде кончали, а у них всё ладненько. Катакель-то, как бы в стороне был, но и туда у властей руки дошли, монахов всех в одночасье увезли, куда, чё, никто не знал. Церкву ихную порушили на острову, а потом и до дедушки добрались, это мол, как? Такой домина у него, да коней тройка, и никто его не раскулачиват. Тятенька учухал, что к чему; маму к одному брату определил, Тамару сестрёнку нашу, к другому. Имя же тройку свою разлюбезную отдал и имущество распределил, что поценне было. А наутро вот они! Властя-то, даже с архангелом в красной фуражке приехали. Тятю и меня из дома нашего выставили, в чём были мы, и давай остатнее выволакивать и продавать тут же. Самим всё купить и пришлось, ни один человек не покусился из наших. Посадили нас в розвальни и погнали с бубенцами. Зачем бубенцы у них были на дуге, и посейчас не пойму.
      
      Побег в неизвестность

      Амос замолчал, наверно, устал рассказывать. Видно не простой это был рассказ для него, даже в лице он как-то даже осунулся и бледный был.           Николай уж и пожалел даже, что пристал к деду с расспросами, но и любопытно было. Не страница, а целая книга о родных людях открывалась перед ним. Раньше он читал о том, как кулаков раскулачивали да как колхозы создавались, но это всё было, как-то абстрактно. Казалось, это было там, где-то на стороне, а оказывается вот оно, совсем рядом только руку протяни.    
     Термос у бабушки был большой, ещё по кружке чаю им хватило.  Пили чай и почему-то оба молчали, как-то не хотелось говорить. Потом дедушка досказал:
     – Завезли нас куда-то в Архангельскую область, леса кругом дремучие, а там такие же бедолаги свои срока мотали. Обжито место уже было, наверно давно людей здесь держали. Жили, работали, а потом мы узнали, что война началась. Быстро и к Архангельской области война докатилась, рассказывали мужики местные, мол фронт в пятидесяти километрах проходит. Собрал я котомочку, да и двинул лесами к линии фронта. Дошёл за два дня, а там военным и сказался – мол, в воде утонули документы все. Попросил определить меня солдатом,  мол Родину защищать хочу. Тогда тяжело нашим было, каждому человеку рады были, а тут человек сам пришёл, да ишшо и воевать хочет. Фамилию и имя свои сказал, а год рождения другой сказал, проверяли дня два, а потом в роту определили, и айда. Скоро и в наступление пошли, так я и дошёл до Кенигсберга, а там ранило меня. Залечили в госпитале мои болячки, и снова на фронт. Теперь уже с документами настоящими, в госпитале выправили. А тятю, нашего отпустили по старости, я с войны пришёл, а он у нашего брата живёт, с мамой вместях. Вот така история, Коля. Давай домой собирываться, баушка заждалась уж нас там. 
      Собрали в машину пожитки, сели и поехали. Молчали оба, всю дорогу до самой Турки. Бабушка конечно заждалась их, уж все глаза проглядела. Сказала, сердито:
      – Давайте ись скоре, сковороду два раза уж подогревала, совсем вы у меня от рук отбились. К покосу надо собираться, а вас дома нету. Поели мужики, чаю напились – туда, сюда и вечер наступил. Дед пораньше спать пошёл, видно не легко дались ему его воспоминания. Бабушка сказала:
      – Давай сына и ты ложись, завтра вставать чуть свет. Покос у нас завтрева, али забыл?
      
      Мир под лункой

      Было всего десять часов вечера, а Николай и всегда засыпал плохо, а если ложились рано то и вовсе долго ворочался, да думал о всякой всячине. Вот и на этот раз, только он коснулся головой подушки, как зразу же начались воспоминания. Ему вспомнилось, с каким нетерпением он ожидал каникулы после первого года обучения в университете. Курс он тогда закончил хорошо, практически все предметы были сданы автоматом, то есть без всяких курсовых и экзаменов, а это значило, что и на каникулы он пошёл раньше. Наступали майские праздники, и Коля понимал, что для бабы Тани и деда Амоса его приезд будет двойным праздником, но перед поездкой в Турку обязательно следовало навестить мать. Николай знал, что как бы там ни было, но бабушка обязательно задаст ему вопрос о матери. Утром, в первый день своих каникул он собрался к матери, назвать её мамой у него никак язык не поворачивался. Приехал, поднялся на третий этаж общежития, где располагалась малосемейное жилище матери с отчимом. Дверь в комнату была раскрыта настежь – приходите, люди добрые, берите, что хотите. Николай  заглянул за двери и усмехнулся про себя – брать-то, кроме пустых бутылок было нечего. Мать и отчим спали, а судя по перегарному запаху исходящему из-за двери, спать они будут ещё долго. Мать спала на кровати в какой-то неестественной позе, но посапывала, а отчим, как пил, так видимо и упал буйной головушкой на стол – только храп раздавался, даже за дверью было слышно. Коля прикрыл, эту не раз ломаную дверь, развернулся и с сознанием выполненного долга, пошёл на автовокзал.
       В Турку он приехал уже под вечер, с автобусной остановки шёл споро, чуть не бежал, так ему не терпелось увидеть дедушку с бабушкой. Родные не ожидали, что он приедет к ним на лето так рано, даже школа ещё  не распустила детей на летние каникулы; а Николай вот он, как раз к Первомаю успел. С дедом Амосом Николай поздоровался, как было принято среди туркинских мужиков, сдержанно поручкались и всё. Зато баба Таня причитала громко и даже слезой Колину грудь ненароком смочила. Накрыли стол, поужинали, а когда уже чаевничали, баба Таня приступила к внуку с расспросами, что и как у него с матерью. Бабушка надеялась, что дочь как-то образумится, всё же сын у неё рядом. Николай правду не решился сказать, но и врать не хотелось, поэтому он обходился общими фразами – мол, ничего всё нормально, иногда видимся, но в основном некогда; уроков много, семинары, зачёты. А потом Коля вообще перевёл разговор на учёбу – «Ты баба, спросила бы хоть, как я учебный год закончил?» Здесь его поддержал Амос – «А и действительно, ну-ка рассказывай, двоек-то хоть не нахватал?». Дед примерно, догадывался о жизни дочери, поэтому тоже рад был перевести разговоры о ней на, что-то другое. Коля состроил обиженную мину, но не выдержал и радостно сказал:
      – Какие двойки деда, четвёрок и то нет, всё на пятёрки закончил, наверно повышенную стипендию назначат!
      Его заявление отвлекло деда с бабушкой от печальных мыслей, Коля видел, как искренне они радуются его успеху, и точно знал, как радуются за него дед Амос с бабушкой Таней, за него не будет в жизни радоваться никто и никогда. Прошло несколько дней после праздника 1 мая, и 7 мая, вечером –    дедушка скомандовал:
      – Ладно, Таньча, давай ужинать, а то нам с Николаем на рыбалку надо готовиться, завтра поутру на подлёдную поедем. Два выходных да праздник победы, три дня рыбалить можно.
      У Коли даже сердце ёкнуло тогда, от слов деда, ждал он эту рыбалку, ещё в городе ждал и вот оно, наступило! Поужинали, попили чаю на скорую руку, да и начали собирать свои рыбацкие причиндалы: удилишки, мушки, много чего нужно на зимней рыбалке. Собрали да приготовили одежду, посуду – оставалось только б;рмаш заготовить. Да, уж – сборы на охоту или рыбалку это уже сама рыбалка и охота. За этими занятиями прошёл вечер, а там и ночь пролетела – и вот оно утро подлёдной рыбалки на Байкале. Встали рано, только успели позавтракать, как под окном зимовейки остановился дедушкин шофёр, Тимофей на «уазике». Оказалось, что Тимка и б;рмаша заготовил, а ещё на крышу  машины он привязал три доски. На недоумённый Колин вопрос о досках, он пояснил – «А это вдруг машина начнёт проваливаться на льду, вот доски и спасут». Николай ничего не понял, но промолчал, а потом подошли ещё три человека с дедушкиной работы, загрузили весь скарб рыбацкий и поехали. Машина была битком, с шофёром шесть человек, да одежда тёплая, да посуда, продукты – в общем тесновато было, но ехали весело с анекдотами. Колесили час с небольшим, дорога пролегала вдоль Байкала; так, что на протяжении всего пути был виден его белый, чуть иссиня лёд, одно это, уже будило воображение рыбаков. Доехали до Гремячинска, по сибирским меркам это было соседнее с Туркой село. Здесь дорога заканчивалась, свернули на лёд и ехали ещё полчаса прямо вдоль ледяных торосов. Так подъехали к зимовью, которое было не большим домиком стоящим прямо на берегу Байкала. Это строение, по всей видимости, принадлежало рыбацкой артели, которая летом ловила здесь рыбу. Зимой домик был ничейный, его использовали для своих рыбацких нужд, все кто хотел. Сразу разгрузились и торопко внесли  рыбацкий скарб в зимовьё, дверь которого по сибирскому обычаю была подпёрта лиственничным колышком. Разобрали снасти и айда на лёд – надолбили пешнями лунок, и началась рыбалка, только руки мелькали. Коля, как-то ловил мало, он как в детстве больше заглядывал в лунку и наблюдал, как подо льдом ходила рыба, это зрелище его завораживало больше самой рыбалки. По своей детской привычке, он спросил у Амоса:
       –  Деда, а почему лунку на льду назвали лункой?
        – Да это же просто, на небе луна круглая и большая, а во льду лунка тоже круглая, но маленькая – Ответил, не задумываясь дедушка.
       Незаметно наступило время пить чай. Вязанку дров рыбаки привезли с собой, собирать дрова не пришлось ну, а все  продукты были упакованы в отдельный рюкзачок. Разожгли костёр и начали варить чай, в большом чайнике, отливающем медью, сквозь копоть. Коля первый раз видел, как варили настоящий рыбацкий чай. Его действительно варили – в кипяток дедушка  бросил половину плитки листового чаю, а затем в этот же чайник налили добрую кружку молока и 5 минут кипятили это варево. После обеденного чаепития ещё порыбачили, но недолго; небо было плотно затянуто тучами, поэтому сумерки наступили рано. Рыбаки собрали вещи и рыбу, кто сколько поймал, и пошли в зимовьё. Поужинали, некоторые мужики и выпили, но не очень много, а потом расстелились и легли спать. После дня проведённого на свежем воздухе, да около тёплой печки народ заснул быстро.
      Наутро, только начало светать, раздался тревожный голос Амоса:
       – Ребяты подъём, дождь сильный ночью прошёл, собираться надо!
      Весь рыбацкий народ, в чём были, так на улицу и вывалили. Огляделись, видимо дождь прошёл действительно сильный, лёд был ноздреватым, а во многих местах стояли лужи прямо на этом льду. Это было очень опасно, ведь полтора километра нужно было проехать по льду и только потом, у Гремячинска, дорога выходила на матёрную землю. На сборы ушло всего несколько минут, покидали вещи в машину, сели сами и Тимофей рванул «уазик» с места в карьер, даже колёса на льду пробуксовали. Ехали минут десять и приехали – машина встала колом. Дальнейшие события Николай запомнил как в дурном сне, то есть он был участником всего этого действа, но, как бы видел происходящее со стороны. Все вышли из машины, «уазик» имеет очень хорошую проходимость, но в этом случае он встал мёртво. Колёса вездехода прорезали ноздреватый лёд, образовав глубокую колею. По мере того, как вода выступала из подо льда, он проседал. Вода стала уже доходить до колёсных ступиц. Тимка развязал привязанные на крыше доски и их уложили под машину.  Это мало помогало, а вода уже и до пола кабины дошла, лёд  проседал и проседал, медленно, но верно. Мужики стояли вокруг машины в каком-то ступоре, только Тимофей всё газовал и газовал, но всё тщетно. Николай подумал – «Чего они все стоят, сейчас машина ухнет под воду и мы все вместе с ней, надо, что-то делать». Коля был самым молодым в этой рыбацкой ватаге и, как-то надеялся на опыт старших, но старшие стояли с растерянным видом. Николай наблюдал за этой тревожной ситуацией и вдруг у него в голове, как щёлкнуло, что-то звонкое. Он крикнул – «Да, что это такое, нас шесть мужиков, а ну взяли! Вначале, передок на лёд, а потом и задок, а ты Тима потом не зевай, только вытащим сразу ходу». Как-то народ его послушался, все дружно, подняли переднюю часть машины и поставили её на цельный лёд, а затем и задок выдернули. Тимофей запрыгнул в кабину, поддал газу и ходом, ходом начал отъезжать. Николай крикнул ему вслед – «Не останавливайся, а то опять встанешь, мы пешим ходом дойдём до Гремячинска!». До деревни шли две глубокие колеи, которые прорезали во льду колёса «уазика», вдоль них и шли. Домой ехали молча, только нет, нет, да и ловил Николай на себе любопытный взгляд то одного, то другого мужика.
      Эти воспоминания были о том, что случилось не так давно, всего-то три года назад, но сон не шёл и ему вспомнилось и совсем раннее, что было ещё в детстве.
      
     Травы покосные

      Вот он Коля, ещё совсем маленький, года четыре ему, или пять; тогда дед с бабушкой взяли его на покос впервые. Долго ехали куда-то лесной дорогой на машине, а потом мимо них начали проплывать широкие луга. На некоторых буйно росла трава, а некоторые были уже с проплешинами прокосов, и на них стояли высокие стога. Тогда дед показал ему пальцем в окно машины и сказал:
      – Смотри, Николка, это покос, видишь, трава какая высокая, наверное, выше тебя ныне уродилась. Вот её мы и будем косить, а когда она высохнет, мы её в стога сложим, а потом свезём домой, и нашу Зорьку буде кормить.
      Николка смотрел во все глаза за окно, покос он видел в первый раз, поэтому и спросил деда:
     – Дедушка, а что такое ст;ги, и почему покос называют покосом?
     Все, кто был в машине, посмеялись тогда над ним, Коля даже обиделся. Только дедушка не смеялся, а начал объяснять:
      – Стога надо говорить, а не ст;ги, покос потому называют так, что его косят косой, вот и покос выходит. А коса так называется потому, что похожа на длинную женскую косу.
       – Деда, а вот ты часто говоришь насакать, рыбы мы мол, насакали много, как это насакали?
       – Ну, это совсем просто, это значит что рыбы так много, что её хоть саком греби, то есть сачком. Сачок-то знаш, что такое?
      Николке нравилось расспрашивать дедушку обо всём, что только приходило ему в голову. Дед ему всё объяснял толково и никогда не злился, как другие взрослые. За разговорами приехали и на свой, Думновский покос. Разгрузили всё из машины и первым делом начали строить шалаш, а бабушка развела костёр и подвесила на него чайник с водой. Колю бабушка накрыла с головой белой тряпочкой от жаркого солнца и комаров, которые тонко пищали. Он сидел в прозрачной тени развесистой берёзы и наблюдал за всем происходящим вокруг него. Вот человек пять, или шесть развязали косы, взяли их и начали друг за другом закашиваться в поляну. 
      Потом он помнил себя уже в шалаше, в нём было прохладно, пахло травой и дымком от костра. Комары в шалаш не залетали, потому что вход бабушка завесила белой марлей. Наверное, Николка заснул тогда, потому что, когда он выглянул из шалаша, все уже обедали. Его бабушка тоже позвала кушать, а потом вся компания сидела вокруг расстеленной клеёнки и, громко хлюпая, пила горячий чай из кружек. Здесь же за клеёнкой сидели два его брата, младший Славка и старший Дмитрий. Бабушка говорила, что они его дяди, а какие они дяди, они свои. Дядек на улице много ходит, а они братья. Парни только смеялись на это и не возражали. Потом ему вспомнились и другие года, когда он ездил на покос. В один год ему доверяли собирать хворост для костра. В другой год ему бабушка доверила кашеварить и следить за чаем, а сама брала косу и не отставала от мужиков.
      Классе в шестом он ещё учился, когда дед купил ему косу малого номера – пятёрку и насадил её на косовище. В это лето Николка первый раз поехал на покос, уже ни каким-то там поварёнком, а настоящим заправским косцом. Конечно, косить у него сразу не очень-то получалось, но был он парнишкой настырным, а дедушка был рядом и подсказывал. Когда дед объяснил ему, что косить нужно не всем телом, а только руками, дело у него пошло на лад. Уже на второй день покоса дед Амос поставил его косить в одну шеренгу со всеми мужиками. А ещё… и он заснул, как всегда, на самом интересном месте...    
      Утром Николай проснулся сам, никто его не будил. На часах было семь часов утра, за окнами во всю мощь сияло солнышко. В доме уже никого не было. Николай оделся, быстро вышел во двор и умылся из рукомойника. Во дворе уже стояла дедушкина «Нива», её багажник до верха был загружен вещами, необходимыми на покосе. Здесь лежали плащи, телогрейки, а из-под большой клеёнки поблескивал медью солдатский чайник, громоздились прочие кухонные принадлежности. Продукты были все расфасованы по пакетам и сложены в отдельную коробку. В углу у ворот стояли косы, обмотанные какой-то ветошью. Очевидно, это дед Амос и бабушка всё спроворили с самого ранка, а он всё проспал. Бабушка тоже была давно на ногах, Коле иногда казалось, что она не спит вообще – вечером ложишься спать, она ещё не спит, а утром встаёшь, она уже не спит. Баба Таня как подслушивала его, из зимовейки послышался её голос:
       – Кольча, иди завтракать!
      У бабушки Тани, не смотря на раннее время, стол был уже накрыт. Позавтракали, попили чаю. Не посидели и пяти минут, как раздался стук в ворота, послышались мужские голоса и бибиканье. Это подъехал дедушкин рабочий «уазик» с мужиками, в него нужно было сложить косы. Дом замкнули, ворота заложили на заложку, все расселись по машинам и поехали. В последний момент к «Ниве» скорым шагом подошёл сосед Сергей, он каждый год ездил помогать деду на покосе, своего-то у него не было. За эту помощь бабушка нет-нет, да и давала его семье трёхлитровую банку молока. «Уазик» уехал вперёд, большинство мужиков, едущих в нём, из года в год помогали Амосу с покосом и дорогу хорошо знали. Это были рабочие с его работы, шесть человек и шофёр седьмой, целая бригада, можно сказать. Они работали у Амоса в лесхозе, где он был директором, уже по много лет. Нанимать косарей в деревне было обычным делом;  Амос не брал их со стороны, он считал, что за деньги человек не будет работать хорошо и честно. Дедушка целый год следил за своими рабочими, это входило в его обязанности. Естественно, за такое долгое время с мужиками происходили всякие казусы, и чаще всего казусы эти случались по пьяному делу. Некоторые провинности были такими, что и уволить бы человека надо, но «человек» приходил к Амосу в кабинет, стоял у дверей, как побитая собака. Выслушав отповедь директора, рабочий начинал каяться и слёзно просить Амос Харитоныча его не наказывать и в очередной раз простить. А он де, на всё согласный, он мол, и сверхурочно готов работать, а летом поможет Амосу Харитоновичу с покосом. Дед Амос выслушивал челобитную, и не сразу, но прощал бедокура. О покосе Амос ни слова не говорил, мол, поможешь хорошо, а не поможешь, тоже обойдёмся. Как правило, мужики не забывали. С некоторыми рабочими у Амоса были взаимоотношения другого плана. Один просил Амоса выписать ему лесу на постройку дома, другому нужны были дрова. А третий вообще просил «Уазик» на свадьбу дочери, мол, молодые с шиком хотят прокатиться, легковая есть, но для гостей «Уазик» нужон. Таких просьб было много – и каждый обещал не забыть про покос. Это всё Николай знал из разговоров деда и бабы Тани, они дома частенько обсуждали дедушкины дела на его работе. Бабушка даже иногда и советы давала ему, по тем, или иным вопросам, иногда они даже спорили. Николай подшучивал над ними, мол, опять Совет в Филях собрался. Одно Коля знал точно: служебных полномочий его дед не использовал. На покос к Амосу ехали, действительно, из желания помочь. 
      Рак Владимир
      Отрывок из книги «Сибирь, медвежья сторонка»
      Сенокосная страда
      
      Доехали быстро, и началась привычная и давно известная работа. Разложить костёр, поставить на него чайник, а мужики в это время разбирали и точили косы. Балаган был ещё с того года в норме, его только немного подправили и добавили свежих берёзовых веток для запаха, да пару охапок травы накосили и бросили внутрь. Пока вытаскивали из машин да разбирали вещи, и чай подоспел. Николай разглядывал мужиков; они были разными, но и, что-то общее у них было. Потом парень понял: у них были одинаковые руки-лопаты и загорелые до черноты лица, все эти люди работали руками, и круглый год их жарило солнце, когда они работали в лесу. И ещё Коля заметил, его дедушку не называли по имени-отчеству, все мужики называли его «Харитоныч», подчёркивая этим свои не служебные отношения с ним на покосе. Расстелили клеёнку, и бабушка начала раскладывать на ней продукты, на этот раз лёгкие, к чаю. Все знали, плотно перед покосом наедаться не следует, но чаю нужно попить хорошо. Во время косьбы пить нельзя, силы не будет. Это было действительно так, Коля попил как-то и сам был не рад.
      Дед Амос никогда не сквернословил, но перед каждым покосом рассказывал одну и ту же скабрезную байку, и сейчас он начал:
      – Дааа, вот у меня отец ишшо рассказывал….
      Мужики все знали эту байку от начала и до конца, многие были у дедушки на покосе по многу лет. Только рассказ начался, как с первых же слов дедушкиных началось оживление и смешки с комментариями. Когда все успокаивались, дед продолжал невозмутимо:
      – Дак, вот я и говорю, отец мой рассказывал: «Раньше как было, придёт мужик с покосу, повесит косу, домой зайдёт, крынку квасу выпьет, потом на крыльцо выйдет – каак пёрнет, сам стоит, а яйца полчаса качаются. А сейчас, как? Придёт мужик с покосу, повесит косу, домой зайдёт, квасу попил, не попил, на крыльцо вышел – пёрнул, яйца на месте, а сам полчаса качается». Байка эта была длинной, с пикантным продолжением, а рассказывал её Амос в воспитательных целях. Вот, мол, в ранешное-то время, какие здоровые люди были, но и мы сейчас покажем себя на покосе. По мнению дедушки, каждый должен был эту байку примерить на себя. Я мол, тоже ого-го ишшо! 
      В это время поспел чайник, все расселись вокруг клеёнки, попили чаю на скорую руку. Тут дедушка сказал:
      – Коси коса, пока роса, роса долой, косарь домой. С Богом, ребята, начнём, как говорится, помолясь, – при этом дедушка напоказ три раза перекрестился. – Николай, ты сегодня попервох идёшь, закашивайся через поляну, разваливай её надвое. Для Николая это была честь, от первого косаря зависело, с какой скоростью пойдут следующие косцы. Коля заметил, как некоторые мужики одобрительно на него посмотрели. Поставив Николая первым, дедушка знал, что Коля охулки на руку не положит, он был в самой поре и косил не только хорошо, но и любил эту работу. Вторая цель была у деда в том, что свой человек понимает всю важность покоса и будет гнать свой прокос изо всех сил. И третье, что Амос имел в виду, парень вставший на прокос первым, в первый раз постарается не упасть лицом в грязь и выжмет из себя всё, что только может. Всех косцов было десять, бабушка тоже косила, да ещё и покрикивала на мужика, косившего впереди неё: «Эй, пятки обрежу!». Это была шутка, но человек невольно ускорялся.
         Николай набрал темп, дедушка выдал ему косу «девятку», из всех, какие у него были, эта была лучшей. Как говорили мужики – «литовка-огнёвка». Десять косарей оставляли, за собой прокос шириной не менее пятнадцати метров, на это было приятно смотреть. Работа шла очень поддатно, как говорил дед Амос. Косили без перекуров до самого обеда, остановки были, но только для того, чтобы поправить оселком косу. Только баба Таня вышла из ряда раньше, ей нужно было обед спроворить. Косьба – работа тяжёлая и кушать надо плотно. Сели обедать.
      На клеёнке были разложены самые лучшие съестные припасы; жемчужно высвечивалось сало, распространяла аромат ветчина, даже колбаса покупная лежала в тарелке нарезанными кольцами. Овощи у бабушки были свои, огурцы и помидоры были порезаны на крупные половинки и на их срезах были видны прозрачные капельки. Головки лука вместе с пером лежали рядом с крупной редиской. Особым блюдом и украшением стола был солёный омуль. Он был очищен бабушкой и порезан крупными кусками; надо ли сомневаться, что розовел во всей своей красе, именно тот самый, петровский. Рядом с блюдом омуля стояла большая чашка сваренной целиком картошки. Хлеб был нарезан крупными ломтями. В середине стола стояла бутылка столичной водки, а около неё толпились стопочки. На костре висел и булькал большой котелок со свежей бараниной. Амос взял бутылку и сказал в общество:
       –  Водка ребята, только похмельным, что бы здоровье поправить.
       Весь покосный народ чинно расселся, кто на что, и, несмотря на всю степенность, при виде водки мужики оживились. Слышались весёлые шутки, а кое-кто и крякнул смачно. Самый маленький из мужиков, Лёха Самсонов, даже присказку сказал: «Эх, курить я не брошу, но пить я буду!». Все посмеялись, и, хоть не пили ещё, но настроение было у всех уже приподнятое. Дедушка процесс выпивки буквально держал в своих руках, он разливал водку по стопарикам, а бабушка в это время следила, чтобы у каждого человека были тарелочки и прочий съестной инвентарь. Она заботливо, каким-то воркующим голосом говорила:
      – Накладайте себе ребята, не стесняйтесь, кушайте работнички удалы, всем всего хватат?  Хорошенько кушайте, а то уханькаетесь после обеда-то, у меня раньше времени. Я этого не могу допушать, ешьте ладом, щас баранина доспет свежа.
      И ребята после трёхчасового покоса да стопарика водки её не подводили. Вилки и ложки мелькали споро, мужики ели да похваливали её стол. Амос ещё раз наполнил стопки, и ещё раз похмельные выпили. Николай не пил, ему и без вина было интересно наблюдать за происходящим, видимо отвык в городе от деревенских обычаев. О том, что он стоял на покосе перваком, тоже не забывал, он знал – водка слабит. Бабушка попросила Серёгу, как ближнего соседа, принести от костра котелок с бараниной. Аромат от свежей баранины оживил мужиков ещё больше, да и третью стопку дедушка наполнил. Какое-то время за столом стояла тишина, все были заняты бараниной. Обед подходил к концу. Некоторые из мужиков бросали из-за стола на Амоса многозначительные взгляды, но Амос объявил:
      – Всё, ребята! Покушали, выпили, а сейчас, отдыхам полчаса и продолжим, Бог даст, сёдни свалим траву-то всю. Еслив, что по мелочи останется, мы сами добьём по-тихому да не торопясь. 
      После напряжённой работы и хорошего обеда, да ещё и с водочкой, мужики лежал в тени берёзы и расслабленно курили. Двоим некурящим даже разговаривать не хотелось – дремали. Косарь Лёха залез в балаган и дремал в нём на расстеленной траве. Подвялившаяся в балагане трава источала тонкий аромат. Мужики все были хорошо знакомы с тяжёлой работой и знали, что иногда достаточно вздремнуть пятнадцать минут, и ты снова бодрый. Амос Харитонович поджидал, когда бригаду косарей можно будет потихоньку настраивать на трудовой подвиг.
   
       Медвежья хватка

       Амос начал рассказывать байку, так все называли его рассказы. Им верили, и не верили, но слушали.
     – Давно это было, я тогда ишшо молодой был, да бравый, вот, примерно, как Николай сейчас, только ишшо бравей. Мы тогда с моим отцом косили на этом же месте, и примерно в тако ж время.
      Все оживились и начали с места хихикать, мол, опять с отцом, и опять он бравый. Однако всё равно заинтересовались и потихоньку подтягивались ближе к рассказчику. Амос продолжал, невозмутимо:
     – Дааа.., так же пообедали после покоса, мужики прилегли, человек пять нас тогда было, а я никак, не могу днём спать. Ну, ладно, надел я горбовик на спину, алюминиевый у нас был ведра на три, ишшо совсем новенький, да и пошёл к речке. Вон он, Коточик-то шумит, отсюда слышно. Решил я, значит, смородины горбовик насакать, пока отдыхам. Только пошёл, отец говорит, нож-то возьми, лес всё же, мало ли чё. Взял я нож, да и привесил на пояс за ножны, сам думаю, действительно, мало ли. А матушка моя Авдотья-то увидела, что я пошёл с горбовиком, да и говорит мне в спину: «Ты куды, мол, наладился?», вишь куды сказала, закудычила дорогу-то мне, а я не чухнул, иду себе, да иду к лесу, на мамины слова только рукой махнул, не оборачиваясь. А обернуться надо было, да перекреститься, а я не вник. Ну, иду я вдоль кустов да иду, ягода в тот год рясна была, горстями можно было брать. Я и брал, наберу горсть, да и в горбовик, наберу и ссыпаю. Уже метров триста от табора отошёл и не заметил. Ягоды уж половину горбовика, наверно, набрал, чувствую уже тяжёленько за спиной-то у меня. Тут у меня мочажина по дороге образовалась, я обходить хотел сторонкой, и смотрю эта, а на мочажке след медвежий, да если мужскую ногу брать, так размер сорок восьмой, наверно, будет, да когти отпечатались длиной в палец. Трухнул я, паря, врать не буду, след-то свежий, и куча медвежьего навоза, как муравейник небольшой, за мочажиной ещё паром исходит. Ну, знать, только что был он тут. Я потихоньку, потихоньку давай зад пятки, уж развернуться хотел, да дай Бог ноги. Ан, нет!
      Амос, как опытный рассказчик, сделал паузу, даже чаю налил в кружку и отхлебнул пару раз. Мужики уже сидели кружком вокруг него и слушали его с большим вниманием. Пауза привела их в возбуждение, они наперебой требовали продолжения.
      – Ну вот, бежать уж хотел, вдруг слышу удар сильный, со скрежетом железным о горбовик, я ажник пошатнулся. Сразу чухнул я – медведь, в таких случаях быстро сображашь. Я ишшо из-за спины смрад почуял его, это у него из пасти вонько шло. Чувствую, трясёт он меня за горбовик. У меня даже грешным делом мелькнуло в голове, он чё, совсем дурак, хочет у меня ягоду отобрать? А потом сообразил я, это он когтями застрял в алюминии и хочет их выташшить, когти-то. Откуда у меня што взялось, махом лямки-то освободил я с плеч, а пока высвобождал, в голове мелькат – догонит ведь, догонит ведь. Плечи-то освободились у меня от горбовика, и руки свободны, а у мишки-то нет. Выхватил я нож с пояса, и, не знаю, как, или в падении, или изловчился я, только медведю-то всё пузо распорол ножом. Бриткий нож-то был у меня. Вижу, у косолапого кишки наземь вывалились, а он всё когти высвободить не может. Да молча главно, от этого ишшо страшне.
      Тут я пришёл в себя, да и ходу до табора, впервох бежал, а потом, думаю, переполошатся все, медведя-то уж нет, я и пошёл скорым шагом. К табору подхожу, а мама моя, как увидела нож в крове, ажник в обморок не хлопнулась. Вот, так быват в жизни, мужики, вишь мама-то не хотела, а закудыкала дорогу-то. Мужики, сидевшие молча вкруг Амоса с открытыми ртами, понемногу зашевелились, постепенно отходили от оторопи.
      Первой от Амосова рассказа пришла в себя баба Таня, она спросила его:
      – Это, чоли правду ты рассказал, или придумываш страсти таки?
      – А то ты шкуру медвежью дома не видела, ить она с черепом настоящим.
      Народ заговорил враз, и там, и там слышалось – да не может такого быть! А другой говорил, а почё не может, может! Вот я однова тоже в лес ходил… Всякие случаи начали вспоминать, да рассказывать пытались, но друг друга не слушали…
      Давай мужики!
      Средь всеобщего гама Амос Харитонович скомандовал:
       – Давай мужики! Косить пора, вон солнышко на вторую половину скоро перваливат. Пошли с Богом! Кольча закашивайся на новой поляне.
      И пошло, и поехало: «Вжиг-вжиииг, вжиг-вжиииг».
      К девяти часам вечера с покосом было покончено, Николай не подкачал, ему приятно было идти с другого конца покоса и смотреть на ровную, как стол, кошенину. Конечно, работа впереди была ещё большая, через два-три дня, когда сено подвялится, его нужно будет сгрести и сложить в копны. Затем и копны эти сложить в пару зародов, а потом и вывезти домой на сеновал. Делов ещё много предстояло впереди, но самое главное было сделано. Теперь, лишь бы вёдро постояло хоть пять дней, а лучше недельку, пока зароды навьют. В зародах сено будет, так уж и дождь не страшен, бывало, только сложат люди сено в зароды – и непогода, дождь надолго зарядит. Так, по снежному первопутку сено вывозить приходилось.
      Весь трудовой народ собрался у костра, состояние у всех было несколько возбуждённым. Хоть и устали все, но чувство сделанной работы было приятным. Да и ужин предстоящий бодрил, все знали, что и угощенье будет, не то, что в обед с гулькин нос наливал Амос. Бабушка ушла с покоса на полчаса раньше, пока чайник закипал, она успела выложить на стол оставшиеся от обеда закуски, да и свежие у неё были припасены. Амос Харитонович достал из багажника «Нивы» три бутылки столичной, как раз по бутылке на два человека. Пить отказались бабушка с дедушкой, Николай и шофёр «уазика» Тимофей, ему за руль. В этом деле, с выпивкой следовало соблюсти баланс. Народ был весь деревенский, мало нальёшь, по деревне потом скажут – пожадничал, мол, Амос-то. Много поставишь, скажут: вот, споил всех мужиков хозяин-то покоса. Смех и грех, был с этой выпивкой. Сидели вальяжно, курили и разговаривали о покосе да подшучивали друг над другом. Не посидели и пятнадцати минут, как баба Таня позвала всех садиться. Дальше всё, как водится; покушали, выпили сколько было припасено, да и поехали в деревню, но по заговорщицкому виду некоторых мужиков было заметно, что они на этом не угомонятся, и гулянье будет продолжено.
      Думновы приехали домой, высадили соседа Сергея, бабушка Татьяна сказала, чтобы он зашёл попозже, она подоит корову и даст ему трёхлитровку молока. Амос отомкнул гараж и загнал в него машину, а Николай пошёл во двор отпирать ворота. Сразу всем нашлось дело, бабушка пошла запустить в стайку корову, а заодно и подоить её. Дед Амос пошёл заниматься остальным хозяйство, нужно было дать корм свиньям, обиходить телят, куриц. День не было хозяев дома, а уж разруха началась. Николай в зимовейке разжигал печку, налаживал чай. Взялись дружненько,  через час уже пили чай. Пришёл Серёга, бабушка налила ему банку молока, чай он пить отказался, мол, дома ждут. Семейство сидело усталое, но сознание проделанной работы радовало. На душе у всех было полное умиротворение.
      – А Николай-то у нас, как перваком браво шёл! Ты видела мать, как пёр он, словно трактор, мужики-то под конец через двадцать махов косы точили, запалились бедненьки. Молодец, сына, не подвёл нас! – сказал Амос внуку.
       Пока попили чай, пока то, да пока сё, а уж двенадцать на часах, а ведь устали всё же за день. Все пошли спать, завтра будет новый день, и новая пища. Сегодня Николай лёг на подушку, как в чёрную яму провалился – заснул мгновенно. Дедушка с бабушкой тоже уснули сразу, из их комнаты даже шороху не доносилось. Тишина и прохлада стояла в доме Думновых.
     Утром Николай встал поздно, уже девятый час шёл. Привычно оделся и вышел во двор, умылся скоренько. Бритьё на попозже отложил, вошёл в зимовейку. Дед Амос и баба Тане были сегодня, что-то не веселы, бабушка привычно позвала его за стол, но без обычной бодрости в голосе.

      Прабабушка Авдотья

      Николай сел и начал есть, дед с бабушкой уж поели и пили чай. Какая-то настороженная тишина была за столом.
      – Или случилось что, рассказывайте? Как-то тихо у нас сегодня с утра. 
      Это сказал Коля, почему-то тоже тихо. Дед Амос продолжал молчать, а бабушка начала говорить, нехотя и с паузами:
      – Да вот, сына, дедушке плохой сон приснился ноне, будто он и Тамара сестра его ишшо маленькие, и дед Харитон повёл их в больницу зубную. Там им обоим зубы драли, да коренные и всё с кровью. Это Коля не к добру, это всегда к покойнику, кто-то кровный умрёт. То ись, из кровной родни кто-то. Дааа…, зубы терять это всегда к покойнику. Без крови зубы выпадают это дальня родня, а с кровью близкие, кровные.
      Николаю не по себе стало, но он заговорил даже и весело:
      – Ну, вы даёте! На дворе двадцатый век уже, а вы верите во всякие предрассудки. Переработал дедушка вчера, да ещё на солнце целый день, оно и снится всякая всячина. Пройдёт всё, не надо только внимания обращать. Коля даже хохотнул, для убедительности.
      – Да оно-то может и ничего не случится, но в виду иметь надо, мало ли. Ты Амос, сходи быстренько на работу, спроворь там всё, чего срочно нужно, да поедем к Тамаре, маму навестим, уж месяц за летним делом не были у неё.
     Бабушка сказала это и внимательно посмотрела на Николая, а дедушка скоренько собрался и пошёл на работу. Настроение стариков передалось и ему, хоть он и старался виду не показывать. Николай поел нехотя, хотя бабушка натушила картошки с бараниной, его любимое блюдо. Попили чаю и тихо сидели, разговаривая о разном, разговор не клеился. Подъехал дедушка на «уазике», за рулём был Тимофей. Быстро собрались и поехали навестить Колину старенькую прабабушку. Приехали, зашли во двор, Иван Васильевич с Тамарой жили в новом дому, но и старый домишко они не снесли. Он использовался, как зимовейка, в нём бабушка Авдотья и жила. Иван с Тамарой вышли из своего нового дома и повели всех к бабушке. Зашли, все перекрестились и начали обниматься со старенькой Авдотьей. Она была в полном разуме, всех узнала. Хотя и было ей уже девяносто три года. Все расселись и начали разговаривать, в основном расспрашивали бабушку о здоровье. Авдотья ни на что не жаловалась, всё у неё было ладно и хорошо, только правая нога ныла. Она её сломала когда-то давно, нога срослась, но побаливала на погоду. Дед Амос расспрашивал, не надо ли ей чего, может покушать чего-то хочет она. Авдотья даже пошутила на это, она сказала весело:
      – Да, что я вас объедать-то буду, небось самим не хватат. Ничё мне не надо сына, слава Богу – всё у меня есть. Рази только орешков кедровых я бы пошшалкала, нету ноне у вас? Всё у меня есть, сына, и одёга вся справна, и покушать всё есть, Тамара кормит, не забыват про меня. Четверо детей у меня родилось да все ребяты, видно услышал Бог мои молитвы. и на поскрёбки девочку дал, вон она у меня брава какая Тамара-то. Только об вас всех душа у меня болит, вот давеча зашли вы, лоб-то один раз перекрестили, а надоть троекратно это делать. Как без Бога жить-то будете, ведь забывать стали Бога. А ить раньше, как говорили: «Без Бога не до порога!». Ишшо дедушка наш, Харитон часто навещать меня стал. Придёт, сядет в уголку и сидит, сидит молча… Час-два посидит..., и нету ево.
      Бабушка Авдотья улыбнулась ровными и белыми зубами. Посидели около часа времени, распрощались с Авдотьей и поехали домой. Дедушку Амоса ждала работа, а бабушку домашнее хозяйство, на прощанье дедушка сказал, обращаясь к бабушке:
      – А орехов я привезу, у нас-то нету, но я в Исток съезжу, братья-то кажинный год по орехи ходят, может у них с того года остались.
      Через три дня старая Авдотья умерла.
      
      Это случилось в воскресенье, часов в восемь утра к ним пришла заплаканная Тамара и сообщила:
      – Мама наша померла сёдни, Царство ей Небесное, я с утра зашла в зимовейку-то, корову подоила. А мама-то не встала ишшо, ить она всегда меня ждала, любила стаканчик молока парного выпить утром. А тут нету, ну я подумала спит ишшо, а потом решила: «Дай подойду». Взяла за руку-то её, а рука холодна уже, знать во сне померла. Рассказав эту печальную новость, Тамара запричитала громко:
      – Да ты на каво нас покинула, мамочка наша родненька! Ой! Мнешеньки мне, горе-то како-ооо. Да всегда-то, ты о нас заботилась, кусочка не доедала, нас кормила, пои-иила. Ой-ё-ёй, ёшеньки наа-аам!
      
      Все дальнейшие события Николай вспоминал потом, как будто его поместили в огромное колесо. Оно крутилось вместе с ним, а события мелькали перед его глазами картинками из калейдоскопа. Чётким и очень реальным ему запомнился только день похорон.
      Они пришли тогда с утра всей семьёй во двор Ивана Васильевича. Двор был полон народу, многие плакали. Казалось бы, Иван Васильевич, как хозяин двора и ближайший бабушкин не кровный родственник, должен бы всем распоряжаться. Однако нет, распоряжались похоронами какие-то три незнакомых мужика. Они были в длинных чёрных косоворотках, которые были схвачены по поясу кушаками с кистями. У каждого из мужчин были окладистые неподстриженные бороды с проседью. Под бородами просвечивали медные кресты на гайтанах. На головах волосы у всех были разной длинны и цвета, но у каждого они были схвачены под кожаный ремешок. Мужики были в одинаковых чёрных шароварах, которые были заправлены в хромовые сапоги. Раньше Николай, людей в таких одеждах  видел только на картинках. Поодаль стояло пять или шесть женщин, тоже одетых во всё чёрное, подобно монахиням. Было понятно, что эти чёрные мужики и женщины здесь самые главные. Когда Николай с дедом Амосом подошли к гробу бабушки Авдотьи, оказалось, что это не гроб, а настоящая домовина. Иными словами, это была колода, выдолбленная из цельного дерева, рядом стояла такая же выдолбленная крышка. Как потом рассказали Николаю, бабушку Авдотью хоронили по старинному семейскому обряду, с певчими и уставщиками. Трое бородатых мужчин как раз и были этими уставщиками. В десять часов началось отпевание, пели хором. Потом уставщики по очереди читали над бабушкой молитвы. Всё было красиво и очень благопристойно, хотя и непривычно. Один из уставщиков обходил домовину с кадилом, запах ладана тонко распространялся по всему двору. Через два часа, главный уставщик произнёс: «Христос спаси мя, и твою паству». Через минуту он же сказал: «Взяли рабу божью Авдотью и понесли с Богом». Шестеро мужчин, продели под домовину длинные вафельные полотенца, накинули концы их себе на плечи и медленно подняли домовину. Процессия во главе с уставщиками и певчими женщинами тёмной лентой пошла в сторону кладбища.
      Домовину с телом бабушки Авдотьи поставили на табуретки стоящие вдоль могилки. Певчие пропели гимны, а потом главный распорядитель произнёс: «Прощайтесь, и простите рабе Божьей Авдотье». Родственники подходили по очереди, к телу бабушки Авдотьи и целовали её в лоб. Николай тоже склонился и поцеловал бабушку в холодный лобик, прошептал: «Прощай, моя баба». И заплакал... 

      А жизнь продолжается

      Пролетело красное лето, и Николай начал потихоньку собираться в Иркутск на учёбу. В университете ему предстояло заканчивать последний курс обучения.