Звонят колокола

 Из книги "Вот так мы и жили"
 Москва, 2008г.
               
                Оставь надежду всякий сюда входящий!               
                Данте 
               

     Не могу сказать, что после окончания института я прямо-таки рвалась к работе. Другое дело, когда намечалась какая-нибудь командировка. Тут я готова была горы свернуть, лишь бы вырваться из тягучих однообразных будней, поехать, поплыть, полететь в другие края, посмотреть жизнь других людей –  настолько я любила, да и теперь люблю путешествия. Уже в автобусе, увозящем меня из дома на вокзал или в аэропорт, я каждый раз ощущаю, как начинает распрямляться, освобождаться от гнёта обыденщины моя душа, как жаждет она простора, свободных действий. Это непередаваемое ощущение!
     К счастью на третий год моей производственной деятельности мне фантастически повезло с начальником, в чью лабораторию я попала. Говорят ведь, если талантлив человек, то талантлив во многом. Наш начальник, кроме  того, что в свои сорок лет уже был профессором, доктором химических наук, он был ещё и тонким психологом душ своих сотрудников. Мою непоседливую сущность он разгадал моментально и решил: чем мариновать такого человека в четырёх стенах лаборатории, выжимая 30% работы, а 70% раздражения, уж лучше открыть простор его ретивым порывам и получать сполна. И он стал довольно часто отправлять меня на задания в другие города. Я добросовестно, даже с лихвой выполняла все его поручения, за что не слезала с доски почёта, а к праздникам получала премии.
     В путешествия меня тогда толкала ещё и тайная надежда...  Именно та, которая особенно остро заявляет о себе, когда ты молод, энергичен, когда чувства напряжены в ожидании романтических потрясений. Надежда – светлая, трепетная и нежная, готовая погибнуть, если обстоятельства препятствуют её естественному  развитию.
     И всё было бы хорошо, если б всё хорошее ценилось и поддерживалось, а не изгонялось и разрушалось, как это у нас заведено по давней традиции. Так вот. Распределив работу в лаборатории в соответствии со способностями и темпераментом каждого сотрудника, наш гениальный профессор превратил свою лабораторию в слаженный, результативный организм, что на зависть всему институту выливалось в довольно большие оклады и премии. И надо сказать, эта зависть не прошла бесследно ни для нас, сотрудников, ни для нашего руководителя. Ему стали бессовестным образом расставлять ловушки и, в конце концов, вытолкнули-таки из института. Наш когда-то здоровый работящий коллектив вскоре распался. Я пыталась менять лаборатории, отделы, но в командировки меня почему-то нигде не пускали, наверное, думали, что не справлюсь... Может быть, поэтому мне особенно запомнилась моя последняя  поездка, как раз накануне тех печальных событий. Там мне тоже пришлось столкнуться с изгнанием, но оно касалось не человека, а архитектуры. Об этой поездке я и хочу рассказать.

     Послал меня мой профессор на завод в небольшой старинный город Торжок, раскинувшийся по обоим берегам реки Тверца. Голодная и уставшая, я едва добралась до гостиницы. Ну, думаю, сейчас устроюсь, попью горячего чаю и залягу спать; растяну на кровати своё затекшее с дороги тело. Не тут-то было. Гостиница – старенькое деревянное здание в два этажа  –  оказалась в городе единственным приютом, и для меня в ней места не нашлось. Об этом вещала и табличка с надписью:  «Свободных мест нет». В растерянности я озиралась по сторонам, пытаясь отыскать хоть что-то, на чём можно переночевать, но кроме ободранного и почему-то перевернутого вверх тормашками стула, ничего не нашла. Регистраторша всё перелистывала какие-то квитанции. Долистав до конца, она отложила их в сторону, и  какое-то время сидела молча, вперившись в меня взглядом, словно оценивая, сможет ли этот человек жить в более суровых условиях, потом сказала: 
      – Ничего, сейчас что-нибудь придумаем.– Вась!– окликнула она собравшегося уже уходить и задержавшегося с кем-то у дверей парня лет двадцати.– У тебя автобус где сейчас?
      – Да тут стоит, а чего?
      – Может, отвезёшь девушку в Раёк? Здесь ни одного места нет – вчера туристы понаехали, всё заняли.
      – Где ж она там жить будет, в особняке что ль?– спросил Вася.
      – А то где же? Да вы не печальтесь,– видя мой вконец расстроенный вид, успокаивала она меня.– Лучше чем в гостинице будет. Отвези, Василий,– уговаривала она Васю.–   Там на втором этаже кровать стоит с матрасом, да ты знаешь. А постельные принадлежности я ей сейчас выдам. Довезёшь?
     Вася почесал затылок, из чего мне стало ясно, что ему ох, как неохота на ночь глядя куда-то ехать, но промолчал. Я обрадовалась его согласию.
     – Вам электрический чайник дать?– спросила меня регистраторша.
     – Нет, спасибо, у меня кипятильник есть.
     – Вы на сколько приехали?
     – До конца недели. В пятницу обратно поеду.
 Она отсчитала по пальцам количество дней, которые я должна была прожить в гостинице, выписала квитанцию. Я расплатилась, и всё же решила спросить, что это за место, куда меня собираются отвезти, далеко ли, и как я буду добираться оттуда до своего завода.
      – На этот счёт не беспокойтесь,– сказала регистраторша.– Вася будет заезжать за вами. Он из города в пионерлагерь продукты отвозит, а на обратном пути вас на завод прихватит. – По тому, как она взглянула на Васю, мне стало ясно, что эта фраза скорее относилась не ко мне, а к нему.– Понял, Василий?
     – Да понял,– сказал он неохотно.
     – Ну и хорошо,– успокоилась регистраторша.
     Делать было нечего. Я села в Васин, допотопной конструкции, ржавый, местами помятый, автобус, и мы двинулись в путь. Выехав за пределы города, автобус, дребезжа, понесся по пустому тёмному шоссе. Потом свернул на просёлочную дорогу и поехал, переваливаясь, через поле, по краю леса. Миновав поле, опять повернул; мы въехали в большие чугунные ворота и остановились.
     – Ну, вот и ваша гостиница,– обернулся ко мне Вася.– Пойдёмте, провожу вас. Он подхватил мою дорожную сумку, я взяла выданное мне в городе бельё, и мы пошли к дому. Луна хорошо освещала его фасад. Это был старинный барский особняк. Но в каком состоянии! Один угол дома настолько разрушился, что представлял собой нагромождение камней. Отпавшая во многих местах штукатурка обнажала камень, и оттого дом казался покрытым ни то язвами, ни то ожогами. Колонны, украшавшие когда-то парадное крыльцо, тоже пооблупились, а у основания были настолько исковерканы и разбиты, что трудно было представить, чем же это можно так сделать  – топором что ли...
     Но при всём при этом особняк был великолепен. Грациозно поднималось старинное сооружение с зелёной лужайки к звёздному небу. Оно поражало одновременно простотой форм и изысканностью вкуса. Мне, жителю большого города с его уныло-серыми застройками, которые, кроме как тоскливого настроения, ничего не порождают, вид этого особняка был как бальзам на душу. Радостно мне стало от мысли, что, хоть и  недолго, придётся здесь жить, а значит дышать воздухом другой эпохи. Однако я никак не могла понять  – неужели я буду жить в этом огромном доме совсем одна. Это было и интересно и тревожно. В молодости всегда так – чем необычнее, тем интереснее.
     Вася поторапливал меня, и я осторожно, чтобы не запнуться, стала подниматься по разбитым мраморным ступеням на террасу. У входа Вася зажег болтающуюся на шнуре лампочку, и мы очутились в просторной передней. По лестнице поднялись на второй этаж, прошли анфиладу комнат и попали в огромный и совершенно пустой зал, в котором только и было два камина по обеим его сторонам. Они смотрели друг на друга своими тёмными провалами, словно удивляясь, почему они остались здесь в полном одиночестве. Куда исчезло всё то, что было украшением этого зала, куда пропал согревавший их когда-то огонь, а без него стало так холодно, так неуютно и грустно... В конце зала была высокая дубовая дверь. Вася распахнул передо мной одну её половинку и сказал по-светски:
     – Прошу в опочивальню.
     – Я вошла и обомлела: огромная, почти такая же, как каминный зал, и тоже совершенно пустая комната; лишь притулившаяся в углу железная кровать с полосатым матрасом, по-видимому, именно та, про которую говорила регистраторша.
     – И что, я должна тут жить?– удивилась я.
     – Разве плохо?– улыбнулся Вася.– Вы ведь всего на несколько дней, уж как-нибудь перекантуетесь.
     Я молчала в недоумении: ни стола, ни шкафа – ничего.
     – Не расстраивайтесь,– пытался подбодрить меня Вася.– Тут совсем неплохо, к тому же тихо, никто не будет мешать.
     «Это уж точно,– с грустью подумала я.– Одна в огромном доме  – мешать некому».
     – А что, тут действительно никто больше не живёт?–   спросила я в надежде, что буду все-таки не одна.
     – Ну почему же? Каменотёсы живут,– сказал Вася,–  реставраторы, так сказать. Они внизу, на первом этаже.
     – Да, приятное соседство, ничего не скажешь... Сколько же их?
     – Трое,– бодро ответил Вася, но потом спохватился.– Да вы не бойтесь, они спокойные. Как выпьют вечером, так и спят до утра.
     – Они ещё и пьют?..– я взглянула на дверь, в надежде увидеть запор, но кроме ручки там больше ничего не было. Вася перехватил мой взгляд:
     – Да что вы волнуетесь, говорю вам, что смирные. Ну, всё, я пошёл, оставайтесь, располагайтесь, а мне ещё до города добираться надо. Умываться можно на пруду, во дворе,–  сказал он напоследок и исчез.
     Я осталась одна. Одна во всей усадьбе... не считая каменотёсов. Поставив на широкий подоконник сумку, и бросив на кровать бельё, я некоторое время стояла в растерянности, оглядывая комнату. Она была настолько огромной, что убогая железная кровать в углу казалась символом одиночества и тоски. Я подошла к двери и ещё раз осмотрела её, нет ли там хоть какого-нибудь крючка. Не было ничего. Я прикрыла поплотнее дверь и принялась искать розетку, чтобы вскипятить чай. К счастью, розетка сразу попалась мне на глаза. Я попила чай с прихваченными из дома бутербродами, расстелила постель, погасила свет и легла. Но уснуть никак не могла: после привычного городского шума кромешная тишина казалась странной, настораживала. Лунный свет, проникавший через шесть огромных, во всю стену голых окон, наполнял мою залу мягкой голубизной, чем-то романтическим, отчего мне вдруг стало необыкновенно легко, приятно и весело. В предвкушении завтрашнего дня, который, раз уж у меня началось всё так необычно, непременно должен быть чудесным и необыкновенным, я с удовольствием растянулась на чистых простынях и сама не заметила, как куда-то провалилась...
     Утром проснулась от какого-то стука. Он раздавался снаружи. Я выглянула из отворенного окна во двор: на ступенях террасы, залитой ярким светом, сидели рабочие-каменотёсы  – двое здоровенных мужчин и с ними паренёк. Между коленей у каждого было зажато по камню, который они обрабатывали молотками. Окна моей комнаты выходили на парадный вход. Перед ним простиралась заросшая травой зелёная лужайка. За лужайкой начинался парк. Чуть правее виднелся пруд. По-видимому, про него вчера мне говорил Вася. Впрочем, это был не один пруд, а система из трёх прудов: одного большого и двух поменьше, соединённых небольшими водопадиками.
     «А ведь где-то я уже видела этот пейзаж с прудами,–    старалась я припомнить.– Но где? Ах, да. Когда мы вчера проходили через какую-то комнату, на стене была нарисована картина. Конечно же, именно эти пруды изображены на ней. Только почему-то по краям картина замазана побелкой, а жаль... Судя по всему, это старинное изображение...»
     Пока я смотрела по сторонам, солнце всё сильнее припекало мне лицо. Мне было так хорошо: от всей этой новой необычной обстановки, оттого, что никогда ещё мне не приходилось жить в такой огромной комнате, уж не говоря о том, что фактически я занимала целый этаж особняка. Невольно я представила, что должны были ощущать господа – полновластные владельцы усадеб. Пусть на несколько дней, но и я тут хозяйка: хочу, гляжу в окно; хочу, пойду в каминную; а захочу, вообще буду бродить по дому и никто мне ничего не скажет – некому. Потом обязательно надо будет походить, посмотреть что – где. Но это потом, а сейчас  – умыться и на завод. Я взяла умывальные принадлежности и по лестнице, разрисованной масляными красками под ковер (красный цвет посредине с узкими зелеными полосами по краям), сбежала вниз. Рабочие всё так же колотили камни. Я поздоровалась. Неторопливые и мрачные, они безразлично взглянули на меня, что-то пробормотали в ответ и опять застучали молотками. На пруду я выбрала место, где можно было подойти к воде, умылась и всё стояла, не в силах сдержать своего восторга – как же здесь хорошо! Я обошла вокруг особняка и поразилась, насколько гармонично он вписывался в окружающую природу. Как должно быть по-праздничному выглядело это окрашенное в желтый с белым цвет строение в солнечное погожее, как сейчас, утро, когда оно ещё не было так обшарпано и исковеркано. Казалось, сама природа сотворила из камня это чудо – верх изящества и красоты. Но почему оно так разрушено, почему буйно разросся бурьян у его подножия, безжалостно затянув былую прелесть клумб, почему всё здесь в ужасном запустении?..
     До меня донесся гудок автобуса. Вася, как выяснилось, давно уже сигналил, а я, увлеченная всем увиденным, не слышала. Вася оказался весёлым общительным парнем, и дорогой мы очень скоро разговорились. Он спросил, как я переночевала, не страшно ли было. Я ответила, что настолько устала с дороги, что не заметила, как уснула.
     – А, правда, красивое там место?– осторожно, как о чем-то сокровенном, спросил Вася.
      Я призналась, что место такое, какого  не видела никогда в жизни, и в свою очередь поинтересовалась, чей это особняк и почему в таком запущенном состоянии.
     Вася поведал мне, что особняк построен великим русским архитектором Николаем Львовым  – уроженцем здешних мест; что раньше усадьба вроде бы принадлежала какой-то графине, которая после революции сбежала во Францию, в Париж. Весело обернувшись ко мне, Вася добавил:
     – Приезжала, говорят, эта бабка-то. Решила перед смертью взглянуть на своё родовое гнездо.
     – И что же?– заинтересовалась я.
     – Привезли её в дом, а она еле ноги передвигает. Но всё же обошла усадьбу, побродила по пустым комнатам, а потом разрыдалась: «Что же вы, ироды проклятые, понаделали! Не узнаю свой собственный дом».– И грохнулась на пол.
     Еле откачали да и отправили обратно в Париж.
     – Жаль, что никому не нужен этот дом,– с грустью сказала я.  – Столько комнат пропадает, да и вообще, это ж эстетика, красота, редкость.
     – Эстетика,– согласился Вася,– только заняться этой эстетикой некому. Не очень-то найдёшь желающих раскошелиться на эстетику да красоту. Город-то у нас промышленный, не до особняков. Сколько уж организаций шефами перебывало  – не счесть. Да только никто ещё ничего толком не сделал, каждый так и норовит с рук сбыть эту обузу.
     Вася помолчал немного, потом добавил:
     – Конечно, можно было бы картинную галерею организовать, или ещё какое-нибудь культурное заведение. Да народ у нас серый, привык к мрачному существованию, иной жизни и не представляет, а потому и не суетится особо... Был бы толковый хозяин в городе, давно бы уж под отель с рестораном приспособил. Сколько иностранцев приезжает городскую старину смотреть. Гостиница, сами убедились, переполнена. Размести их в загородном особняке, да они только спасибо скажут, и городу барыш. Если с умом-то подойти. Бесхозяйственность у нас хроническая, предприимчивости никакой... А знаете, что в этом особняке в тридцатые годы было?
     – Откуда ж мне знать?
     – Колония для малолетних преступников. Вот тогда-то усадьба и пострадала больше всего. Картину на стене заметили? Кто-то додумался замалевать. Говорят, в этом зале все стены были расписаны видами парка.
     – Но ведь работают же сейчас каменотёсы?– с надеждой спросила я.–  Реставрируют?..
     – Ха! Реставраторы нашлись!– ухмыльнулся Вася. Громко сказано. Что они могут нареставрировать. Часа три постучат, а потом сидят, ждут, когда магазин откроется. Да вы сами увидите. Реставраторы,– опять с ухмылкой мотнул он головой.…Так, для отвода глаз – вроде что-то и делается... А вон и ваш завод.
     Я посмотрела в окно, но кроме какого-то собора впереди, ничего не увидела.
     – Да вон же, сейчас подвезу к самым воротам, а сам на базу за продуктами, да в гостиницу надо заскочить, в ресторан провизию подбросить.
     Вася остановил автобус у чугунных ворот собора,  и мы распрощались, условившись, во сколько он захватит меня в усадьбу. Автобус тронулся, а я, оглядываясь по сторонам, так и не могла понять, где же завод. Может за собором? Надо бы у кого-нибудь спросить, а заодно выяснить, что это за собор.
     У ворот стояла старушка. Я подошла к ней, спросила, действующий ли это собор.
     – А как же, конечно действующий,– ответила она.
     – А когда тут служба бывает?–  поинтересовалась я.
     – Уж давно все на службе,– насторожилась старушка.– А ты что ж, опоздала что ли, или новенькая, не знаешь, когда служба начинается?
     Я растерялась.
     – Да я только вчера приехала... в командировку.
     – А... Тогда иди в бюро пропусков, за углом будка стоит.
     Бог ты мой! Только сейчас до меня дошло, что собор этот  – и есть тот самый завод, куда меня направил мой профессор в командировку. Вот чудеса! Только что вместе с Васей возмущались, что пустуют старинные постройки, ан нет – пустуют, да не все. Ишь расщедрились – собор под завод пустили. Ну и доходчив русский мужик. Чем строить новое здание, решил собор использовать. А ведь издали и не догадаешься, что здесь завод. Внешние формы сохранены, вот только эти будки да постройки портят вид. Но издали они вроде бы и не бросаются в глаза. И покрашено аккуратно: салатовый с белым  – неплохо. И купола золотом блестят. Ну и ну! Ни к чему не придерёшься. Интересно, как там внутри? На алтаре, наверное, станок стоит, стружку снимает...
     Я оформила пропуск и прошла внутрь. Ничто уже не напоминало, что я нахожусь на территории собора, может быть лишь сводчатый потолок. Это был настоящий завод: всюду сновали рабочие в черных замасленных спецовках, стены были заставлены оборудованием: грохочущим, визжащим, вибрирующим, скрежещущим.
     «Вот тебе и служба,– сказала я себе.– Хотела попасть – и попала. Служи теперь, пока Василий ни приедет».
     Целый день прошёл в хлопотах, а к назначенному часу я вышла из ворот собора-завода: Васи ещё не было.
     «Вот будет дело, если он не приедет,– подумалось мне.–  Как буду добираться до своей усадьбы, даже не знаю, как это место называется. Хотя вчера регистраторша вроде говорила... Чучело я огородное, не запомнила. Ну ладно, нечего раньше времени в панику впадать, не должен же он бросить меня на произвол судьбы, надо подождать».
     Я стояла у ворот, ещё раз окидывая собор взглядом: «Величие  – ничего не скажешь!»
    «А вот и Вася!» – обрадовалась я, как родному, неказистому Васиному автобусу. Запрыгнула в него, уселась на единственно свободное, оставленное специально для меня, сидение и огляделась; чего тут только не было: огромные бидоны с молоком, чаны со свежим мясом, на сиденьях штабелями лежали кирпичики хлеба, мешки с песком, макаронами и прочей снедью. Вася включил магнитофон, негромкая мелодия располагала расслабиться, переключиться после проведённого среди грохочущего железа и голых каменных стен дня на нечто более приятное. Вася всю дорогу развлекал меня всевозможными забавными историями. Поведал, что шофёром работает временно, пока ни закончит заочное отделение  института. Потом принялся расписывать свой город и уверял, что я много потеряю, если не увижу, как он красив. В конце концов, он так раззадорил меня, что я твердо решила: если завтра удастся освободиться пораньше, обязательно пройдусь по городу, а то так и уедешь, ничего, кроме станков да агрегатов, не увидев.
     Незаметно за разговорами мы доехали до усадьбы. Было всё ещё очень жарко, душно. Вася предложил искупаться.
     – А где, в пруду?–  спросила я.
     – Да нет. Пруд – по колено, всё травой да водорослями затянуло. Здесь река есть. Идти, правда, надо. Пойдёте?
     – Ну конечно,– обрадовалась я.
     Я побежала наверх, на ходу соображая, куда бы спрятать сумку с документами и деньгами. Ни шкафа, ни тумбочки, дверь не запирается... Засунула под подушку, надела купальник, сарафан, схватила полотенце – и бегом вниз.
     Лишь только распахнула дверь наружу – яркие краски лета ослепили меня. Клонящееся к закату солнце было всё ещё жарким, но уже не таким обжигающим, как днём, а мягким, приятным.
     Вася сидел на балюстраде и курил.
     – Хороший у вас сарафанчик,– как-то по-домашнему улыбнулся он мне.
     На фоне старинного особняка с английским парком Вася был удивительно привлекателен: сильное здоровое тело, простое бесхитростное лицо, свисающий на лоб вихор слегка волнистых темно-русых волос. Всё в его облике как будто уверяло, что есть ещё на русской земле породистые, открытые, чистые духом люди.
     В какой-то момент мне показалось, что между Васей и усадьбой, как это ни странно, существует нечто общее, неуловимое, объединяющее их. Но что? Лишь значительно позднее, уже возвращаясь из командировки домой, я поняла, отчего ко мне пришла тогда эта мысль. Чудом сохранившаяся красота усадьбы, как ни разрушали её тупость и дремучее невежество, культивируемые системой десятилетиями, была сродни уцелевшей красоте истинно русского человека, чьи корни настолько глубоки и сильны, что не удалось жестокому, бешеному времени вытравить лучшее, чем испокон веков был славен россиянин: красотой лица, добротой души, мягким юмором. Больно видеть этим людям, что земля, на которой они родились и где проходит их жизнь, вместо процветания скудеет, приходит в плачевное состояние; охватывает ужас: поправимо ли всё это, возможно ли возрождение. Больно чувствовать этим людям, как их честность, здравомыслие, доброта не находят отклика в людях-однодневках, в чужаках, для которых нет ничего святого, ничего родного на этой земле. На ней они случайны, но по великой несправедливости от них многое зависит.
     Мы шли по одичавшему парку, который незаметно перешёл в лес. Шли довольно долго. Наконец лес расступился и началось поле, всё голубое от льна. Сразу лесная прохлада сменилась зноем ещё не остывшей земли. Лишь слабый ветерок освежал воздух, приводил в движение мелкие голубые цветочки. Кое-где в ковёр изо льна вплетались васильки и ромашки: словно вернувшееся детство были для меня сейчас эти, казалось уж, исчезнувшие с лица земли, цветы.
     «На обратном пути надо будет нарвать, украсить своё спартанское жилище», – подумала я.
     Наконец показалась река. Один берег был затенён свисающими прямо до воды ивами, а на другом, чуть подальше от купальни, на водопой лениво спускалось стадо коров –   совсем как на старинных картинах голландских пейзажистов.
     – А вон там, видите, вдалеке мачта?– Вася показал в ту сторону, где над лесом алел флажок.– Это и есть пионерский лагерь, куда я продукты вожу.
     – Вижу. Детишкам, наверное, раздолье,– сказала я.
     Мы разделись и вошли в воду. Она оказалась тёплой и как будто бархатной, но почему-то рыжего цвета.
     – Дно торфяное,– объяснил, фыркая и кувыркаясь в воде, Вася.–  Зато, какая лёгкая, замечаете?
     – Замечаю,– ответила я, стараясь плыть за Васей на противоположный берег, в прохладную тень плакучих ив. Вода действительно была удивительной.
     Наплававшись вдоволь, мы вылезли на берег. Вода освежила, вмиг сняла дневное напряжение, от усталости не осталось и следа.
     На обратном пути Вася рассказал, что в здешних лесах много черники и земляники и обещал как-нибудь сводить меня по ягоды.  К сожалению, такого случая так и не представилось.
     Когда мы подошли к усадьбе и стали прощаться, откуда ни возьмись – каменотёсы: угрюмые и как будто чем-то удручённые. Один из них подошёл к Васе и попросил рубль. Вася одолжил, они немного оживились и направились в сторону  деревни.
     – Куда это они?–  поинтересовалась я.
     – Понятное дело – за самогоном,– ответил Вася.
     «Ну и типы,–  подумала я с тревогой.– Сейчас Вася укатит, а я тут с ними одна останусь...»
     Когда Вася уехал, я пошла в дом. Проходя мимо комнаты каменотёсов, замедлила шаг: меня так и подмывало заглянуть, посмотреть, как живут эти люди. Но какое-то непонятное чувство останавливало приоткрыть чужую дверь.
     Я была совершенно одна. Одна на довольно большой территории, отделявшей меня от живых людей: от города, от пионерского лагеря, от ближайших деревень. Но, странное дело, мне не было страшно. Наоборот, мной владело какое-то необыкновенное, ещё ни разу не испытанное чувство таинственной затерянности песчинки, какую я сейчас представляла, в огромном пространстве лесов и полей. Я думала: как же мелок человек в сравнении с величественными масштабами природы, но как самонадеянно силён он, если судьба природы подчинена его прихоти, зависит от его разума. Как огромен особняк и как ничтожна затерявшаяся в глубине его железная кровать, на которой мне предстоит провести сегодняшнюю ночь. Но и судьба особняка в руках человека. Были у него хозяева  – граф, приезжавшая из Парижа графиня  – особняк процветал, здесь кипела, била ключом жизнь. А сейчас у него нет хозяина и он никому не нужен, брошен на произвол судьбы, постепенно разрушается, приходит в негодность. А может так случиться, одумается человек, поймёт, что особняк этот уникален как творение великого зодчего, память о нём, а будет поздно: из груды развалин не воссоздашь былую красоту, как не воскресишь художника, создавшего её.
     Весь вечер я бродила по пустому дому, зажигая то тут, то там свет. Какими убогими и ничтожными казались когда-то роскошные, обставленные дорогой мебелью, комнаты. И на потолке висели не лампочки на шнурах, тоскливо освещающие холодные голые стены, а великолепные хрустальные люстры, заливая залы ярким живым светом. Я подошла к замазанным побелкой картинам, пытаясь представить, как великолепны они были когда-то, силясь отыскать под слоем побелки следы былой росписи. У кого чесались руки сделать это? Уму непостижимо, как такое могло прийти в голову? Картины ещё и сейчас могли бы радовать глаз, как этот, чудом сохранившийся, кусочек пейзажа с прудом. А вот камины остались в полной сохранности. Видно, просто не додумались, как их разбить, исковеркать, уничтожить...
     По узенькой лестнице я поднялась на самый верх: вместо крыши над домом навис стеклянный купол.
     «Что здесь могло быть?– разглядывала я залитое светом помещение.– Похоже – оранжерея». В моём воображении возник зелёный зимний сад, под самым небом. На скамеечке сидит прелестная девушка в красивом розовом платье – та самая графиня; молодая и красивая. А снизу доносятся звуки музыки. По случаю торжества съехались многочисленные гости: дамы в нарядных платьях, элегантные кавалеры, среди которых много военных и один из них  – её жених. Но сейчас у них вышла небольшая размолвка, она убежала, спряталась в оранжереи и сидит тут в тишине среди экзотической коллекции растений, собранных её отцом. Она чувствует, что сама виновата в этой ссоре, что не надо было слишком уж кокетничать с папенькиным племянником, который то и дело приглашал её танцевать. Но она знает отходчивый характер своего жениха и почти уверена, что он вот-вот примется повсюду искать её. И оттого на душе у молодой графини и лёгкая печаль и ожидание счастья одновременно...»
     Какой-то шум внизу перебил мои видения. Спустившись на свой этаж, я посмотрела вниз, в лестничный проём. То были вернувшиеся из деревни каменотёсы. Молодой держал в руках бутыль. Они аккуратно погасили в прихожей свет, и ушли в свою комнату. Ещё долго доносилась оттуда какая-то возня, шарканье ног, голоса, потом всё утихло. Я успокоилась.
     На следующее утро меня опять разбудил стук внизу  – это каменотёсы принялись за работу. Пора было вставать и мне. Я набросила халат и пошла умываться. Не очень-то мне хотелось проходить мимо странных нелюдимых типов, и я решила поискать какой-нибудь другой выход. Это оказалось нетрудно  –  как раз напротив парадных дверей были и другие – на противоположную сторону здания. Через них я и вышла. Ох, как хорошо дышалось в это свежее, пропитанное лесными запахами, утро! День обещал быть, как и накануне, жарким. По заросшей узенькой тропинке я пошла к пруду, умылась мягкой, прохладной водой, которая, соединяясь с пробуждающимися лучами солнца, выглаживала кожу лучше всяких кремов. Вытираясь полотенцем, я заметила, что тропинка, приведшая меня к пруду, идёт дальше, вглубь парка. Любопытство подталкивало пойти по ней. Высоко над головой тихо шелестели листья; радовались, гомоня, нарождающемуся дню, воробьи, умолкая, затаиваясь, всякий раз, как возобновлялся приглушённый лесом лязг молотков о камень; больше ничто не нарушало тишину этого райского уголка природы. Тут я вспомнила, что оформлявшая меня регистраторша вроде бы так и назвала это место: «Раёк». Да-да, кажется, она так и сказала. Как удивительно подходит это название! Действительно, хоть меленький, но рай. Никогда в жизни не доводилось мне останавливаться в такой «фешенебельной» гостинице... А тропинка вела всё дальше. Сделав несколько поворотов, она выпрямилась, и перед моим взором предстала белокаменная ротонда; она кокетливо возвышалась на небольшом пригорке. Но по мере того, как я подходила к ней ближе, росло моё разочарование: при всей её элегантности она походила на замарашку. Я стала возвращаться, надо было ещё успеть попить чаю. Хорошо хоть догадалась взять с собой кипятильник да кое-какие продукты из дома, а то бы, наверно, умерла тут с голоду: в магазине, который я обнаружила рядом с заводом, кроме консервных банок с кильками, заполонивших всю витрину, да прижавшегося в уголке какого-то жира, больше ничего не было. Как тут живут люди, чем питаются, для меня так и осталось загадкой.
     Как и накануне, Вася был весел и обходителен. Снова под музыку магнитофона, с шутками и лёгкой беседой, мы доехали до ворот завода. Прощаясь до вечера, Вася вдруг объявил, что приедет за мной пораньше, потому что ему надо ещё успеть на консультацию в институт, в областной центр. Я расстроилась  –  опять срывалась прогулка по городу. Единственно, что меня обнадеживало – впереди был ещё один день.
     Вечером от нечего делать я улеглась в постель пораньше и принялась читать, да так увлеклась, что зачиталась за полночь. Под утро снится мне сон. Будто сижу я на работе на собрании. Слышен какой-то шум, голоса. Кто-то задаёт вопросы, а докладчик – женщина со звонким энергичным голосом – отвечает на них и что-то говорит, говорит... Я подумала: что же это я на собрании уснула, надо бы послушать, о чём речь. Открываю глаза... и не пойму, где я: ни сотрудников вокруг, ни докладчика, один белый потолок... А голос выступающей не пропадает, доносится откуда-то издалека. Тут я, наконец, пришла в себя, соскочила с кровати, выглянула во двор: под окнами стояла группа людей, они внимательно слушали женщину. До меня доносились обрывки её фраз:
     – Таким образом, товарищи, вы только что убедились, что в садово-парковом искусстве архитектор Львов придерживался пейзажного стиля...  Вы видите, как лаконично и с большим вкусом выполнено декоративное оформление здания...
     «Экскурсия!– пронеслось у меня в голове.– Сколько же сейчас времени?– я взглянула на часы  – было около десяти.–   Фу-ты, ну-ты, проспала. И каменотёсов не услышала. Когда надо – их почему-то нет. Небось, попрятались куда-нибудь, чтоб экскурсанты вопросы не задавали. А мне что делать? Как объяснить, зачем я здесь и чем занимаюсь в этом пустом, всеми забытом здании».
     Я опять выглянула в окно: экскурсанты, осмотрев фасад, направлялись в дом.
     «Всё, теперь уже не успею выскочить ни через переднюю, ни через заднюю дверь – идут сюда. И совершенно некуда спрятаться, в любую комнату могут заглянуть. Господи! Ну что им тут смотреть? Хорошо, хоть вовремя встала, а то была бы картина: входит экскурсия, а на кровати – бесприютная инженерша. Ещё только плаката на дверях не хватает: «На заре ты её не буди!»
     Однако было не до смеха. Я уже слышала шаги на лестнице, они гулко разносились по пустому дому.
     «Куда бы спрятаться: под кровать, в камин? А если обнаружат? Вот будет потеха! Знали бы на работе о моих мытарствах...»
     Топот многочисленных ног приближался к каминному залу.
     – Товарищи! Обратите внимание на потолок,– призывала экскурсовод,– посмотрите, какой неповторимый образец лепки дошёл до наших дней.
     «Здесь они не должны долго задержаться,– подумала я,–    посмотрят на потолок и уйдут. Только бы не зашли в мою комнату. А если зайдут?.. Где ж мое платье? До сих пор в ночнушке бегаю. Как назло халат да халат на глаза лезет, на что ты мне сейчас. Да где ж платье? Вот оно, наконец, нашлось. Как бы теперь впопыхах наизнанку не надеть... Ну вот, порядок. Что они там обсуждают?»– на цыпочках я подошла к дверям и прислушалась.
     – Посмотрите, пожалуйста, на камин,– рассказывала экскурсовод.– Он из розового мрамора. В природе эта разновидность встречается крайне редко. А теперь давайте перейдём в другой зал, я вам покажу кусочек паркета, сохранившийся с той поры.
     «Всё, идут сюда! У меня действительно паркет старинный местами уцелел. Несёт их не вовремя».
     – Можно вас спросить?– вдруг обратился к экскурсоводу какой-то мужчина из группы.
     – Да, пожалуйста.
     – Вот вы интересно рассказывали историю владельцев усадьбы, а ничего не сказали, остался ли кто-нибудь  из них в живых?
     – Да, да, расскажите, пожалуйста, это интересно,– просили экскурсанты.
     – Ну что ж,– сказала добросовестная экскурсовод.–  Последняя владелица усадьбы – графиня... – не успела она докончить фразу, как я появилась на пороге своей залы с перекинутой через плечо сумочкой.
     – Уж не графиня ли это?– сострил кто-то.
     Все заулыбались и воззрились на меня. Я растерялась и одновременно обиделась на остряка, по чьей милости оказалась теперь в центре внимания экскурсантов.
     – Да, графиня,– с досады выпалила я и, совсем смешавшись под многочисленными взглядами, весело изучающими самозванку, ляпнула:
     – Вот…на работу собралась...
     Грянул хохот, экскурсантов ужасно рассмешила редкая возможность видеть трудящуюся графиню. Мне же ничего не оставалось, как поскорее бежать из дома. За спиной я слышала голос экскурсовода, которая старалась перекричать оживившуюся группу:
    –Товарищи, в эту комнату мы не будем заходить.
    – Конечно-конечно,– соглашались экскурсанты.– Как же можно в графские апартаменты...
     Выйдя из усадьбы, я пошла по дороге навстречу автобусу, в душе ругая Васю за опоздание. Автобус показался, когда я прошла по полю почти половину расстояния от усадьбы до шоссе. Вася, как оказалось, после вчерашней консультации в институте тоже проспал и теперь, усадив меня в автобус, гнал на всех парусах. Дорогой я рассказала об утреннем моём приключении, он с улыбкой выслушал, а потом сказал:
      – Они бы всё равно не зашли в вашу комнату. Есть договоренность с гостиницей, чтобы экскурсантов туда не водить.
     – Да как же?! Они собирались старинный паркет смотреть, а у меня как раз в углу у окна очень хорошо сохранился.
     – Ну и что! Там ещё в одной комнате паркет есть, ещё лучше. Они туда и направлялись.
     Вечером я, наконец-то, пошла бродить по городу. Перейдя по широкому мосту через реку, я очутилась на узенькой улочке старой застройки. Дома, наполовину вросшие в мощёные мостовые, выглядывали из-под них своими запылёнными, с перекошенными рамами, оконцами. Они словно изо всех сил старались, как можно дольше оставаться на поверхности земли, не уходить под неё. Город был как игрушечный. В нём всё отдавало стариной, всё дышало прошлым.
     Улица уходила вверх, постепенно открывая передо мной панораму города. То тут, то там из-за крыш домов вспыхивали, слепя глаза, золочёные купола церквей. Я удивилась, сколько в этом провинциальном городишке церквей: жёлтых, розовых, зелёных, голубых, больших и поменьше...
     Где-то вдали зазвонил колокол. Меня удивило его неестественное звучание: не торжественное, величавое, как это бывает в праздничные дни, когда колокол собирает верующих на службу. Этот звон был какой-то робкий, дребезжащий, протяжный и, мне даже показалось, тревожный. Что такое? Ни разу не слышала, чтобы так звонили церковные колокола.
     Едва затих колокол с одной стороны, на противоположной стороне города, но уже значительно ближе, опять что-то зазвенело-задребезжало. Я обернулась на звон, прислушалась. Он был немного в другой тональности. Этот колокол звонил довольно долго, но таким же странным, не очень уверенным прерывающимся звоном.
     Меня заинтересовало, что за странные колокола в этом городе: звонят в неположенный час, да ещё с какими-то завываниями, словно жалуются. И как только увидела Васю, тут же излила ему свои недоумения.
     – Ну! Колокола у нас  – своего рода достопримечательность,  – как-то странно усмехнулся он.
     – Отчего же они звонят так необычно?–  допытывалась я.
     – Да оттого, что тошно им,– уже серьёзно выпалил Вася.
     – Как это?– не поняла я.
     – Да так. Думаете что, там звонарь стоит что ли? Как бы ни так. Нет там никакого звонаря  – сами звонят.
     – Да как же они могут сами звонить?– удивилась я.
     – Очень просто: как врубят внутри какой-нибудь вибростенд или помольно-дробильное оборудование, вот церковь ходуном и ходит, вся содрогается. Колокол-то постепенно и раскачивается. А как раскачается, то и начинает дребезжать, словно помощи молит: спасите, мол, церковь, избавьте её от груды грохочущего железа, которым начинено её чрево. Не вынесет она долго такого кощунства, развалится; ни вам, ни интуристам не на что будет скоро любоваться... А ведь некоторые из этих церквей – детища того же Львова, который усадьбу вашу строил. Он, наверно, и представить не мог, во что превратят его храмы следующие поколения, какая «музыка» в них будет звучать. Уж она не утешит, не умягчит сердце, не зажжёт его внутренним светом, не успокоит душевные волнения... Если б знал, не стал бы, наверно, голову ломать над проектами.
     С горьким чувством уезжала я из города. Тоскливо мне было расставаться с Васей – добрым, хорошим парнем, к которому, сама не заметила, как привязалась всей душой. Печально было покидать усадьбу. В ней  я провела хоть и не совсем устроенные, но счастливые, наполненные романтическими ощущениями дни. И тем более обидно было, что судьба её, по всей видимости, предрешена: совсем скоро от Райка останется лишь груда заросших травой камней. Усадьба уже сейчас никому не нужна. Может, лишь мне для ночлега, да горе-каменотёсам,  выходящим каждое утро на крыльцо зарабатывать деньги. Больше никому.
     Хорошо хоть городские соборы да церкви ещё блестят золочёными куполами, но и они уже поражены страшной болезнью. Она подкралась к ним изнутри и гложет нещадно. Звонят колокола, предупреждая о ней, тревожно звонят.