Ночной туман-2

  "Восхождение на Голгофу"

Очнулась Нина в госпитале — в просторной, продуваемой сквозняками палате, где воздух был пропитан запахом йода, пота и нестерпимой усталости. Она лежала под тонкой холщовой простынёй, а вокруг — десятки раненых бойцов. Кто-то глухо стонал, судорожно сжимая кулаки; другие бредили — выкрикивали обрывки фраз или имена, словно вели бой во сне. Один настойчиво звал «сестричку», а иные, не сдерживаясь, осыпали неведомо кого грубыми ругательствами, будто пытаясь болью и злостью вытолкнуть из себя леденящий страх...

Нине казалось, что все взгляды в палате устремлены на неё. Она чувствовала, как мужские глаза скользят по её фигуре, как в стонах и бормотании звучит не только страдание, но и что-то иное — тягучее, тревожащее, от чего по спине пробегал холодок. Ей стало невыносимо неуютно от такого соседства, где она, единственная женщина среди тридцати израненных мужчин, ощущала себя совсем беззащитной.

Медсёстры — их было всего двое или трое — мелькали тут и там, словно пчёлы на гречишном поле: кому-то подавали судно, другому — кружку с водой, третьему торопливо меняли повязки. Руки у них были в кровавых пятнах, лица — измученные, но движения — чёткие, выверенные.

Почувствовав холод, Нина очнулась. Открыв глаза, с ужасом осознала, что совершенно голая — простыня валялась на полу, видимо, сброшенная во время беспокойной ночи. Тело ломило от боли, но даже сквозь эту боль она остро ощутила стыд, девичью стеснительность, которую не смогла заглушить ни усталость, ни страдания.

Главврач, заметив, как девушка изводится, как прячется под одеялом, пытаясь стать для всех невидимой, решил действовать. Он обратился к жителям соседнего села с просьбой помочь — и отклик не заставил себя ждать. Её приютила вдова-солдатка, женщина с суровым, испещрённым морщинами лицом, но тихим, приветливым нравом. Она взяла Нину к себе, окружила заботой, отпаивала парным молоком, варила каши и молча, терпеливо ждала, когда боль отступит.

Со временем Нина начала приходить в себя: сначала смогла приподняться на постели, потом — сидеть, глядя в окно на щебечущих ничего не подозревающих воробьёв. Но за этой видимой поправкой скрывалась обманчивая иллюзия. Тело по-прежнему ныло, силы возвращались медленно, а в глазах всё чаще мелькала тень тревоги: она понимала, что настоящее выздоровление — ещё очень далеко, да и будет ли оно вообще...

Однажды глухой ночью Нина неожиданно погрузилась в бред. Её дыхание стало неровным, слова — бессмысленными обрывками, а голос колебался между едва слышным шёпотом и внезапным пронзительным вскрикиванием. Хозяйка, услышав эти звуки из соседней комнаты, мгновенно очнувшись ото сна, поспешила к больной, сердце колотилось от недоброго предчувствия.

Приложив ладонь ко лбу Нины, она всё поняла. Та вся пылала, словно раскалённая печь. Жар был таким нестерпимым, что женщина похолодела от ужаса. «Господи, да она же горит вся!» — пронеслось у неё в голове. Ответственность за больную стала непосильной: одно дело — выхаживать медленно выздоравливающего человека, и совсем другое — бороться с внезапной лихорадкой.

Не медля ни мгновения, вдова начала готовить Нину к дороге. С трепетной заботой укутала её в тёплые шерстяные платки — хоть малая толика облегчения для измученной болезнью. Нина уже едва осознавала происходящее: глаза полузакрыты, а губы без устали шептали бессвязные слова, словно вели диалог с невидимым собеседником.

Не мешкая, хозяйка вывела во двор тележку. С трудом усадила обессилевшую девушку, стиснула зубы и потянула по тёмной дороге, размытой весенними ручьями. Ночь стояла тихая, но вдове чудилось: скрип колёс разносится на многие километры, притягивая недобрые взгляды. Она шла, то и дело спотыкаясь, но не позволяла себе остановиться — только вперёд, туда, где мерцал спасительный свет госпитальных окон.

Госпиталь встретил их полусонной суетой. Дежурные сёстры, переговаривавшиеся вполголоса, и врач, задремавший над бумагами, разом поднялись при виде женщины, с тележкой. Нина лежала без движения — её бледное лицо с запавшими глазами и лихорадочными багровыми пятнами напоминало хрупкую фарфоровую куклу, готовую рассыпаться от малейшего прикосновения.

Врач подошёл без лишних слов. Его пальцы быстро проверили реакцию зрачков, нащупали пульс, обследовали конечности. По мере осмотра лицо его становилось всё более непроницаемым, словно высеченным из камня.

— Гангрена, дела наши плохи, — произнёс он тихо, но твёрдо. Эти слова повисли в духоте палаты, обрекая на неизбежное. — Поражение конечностей. Здесь мы бессильны. Требуется эвакуация в специализированный госпиталь в тылу.

Он взглянул на часы, потом на Нину. Время ещё не ушло — но его оставалось ровно столько, чтобы попытаться спасти.

— Готовьте её к отправке, — распорядился он, обращаясь к сёстрам. — Немедленно. Время пошло...

Но никто не мог предвидеть, что путь домой — в сибирский госпиталь за Уралом — растянется на три долгих, изматывающих недели. Эвакуационный эшелон двигался рывками: то застревал на полустанках из-за перегруженных путей, то останавливался на сутки из-за бомбёжек. В тесном вагоне, где пахло древесиной, потом и лекарственной горечью, Нина лежала на жёстких нарах, едва сознавая, где она и куда едет. Время слилось в один бесконечный кошмар: то жгучий озноб, то удушающая волна жара, то короткие провалы в беспамятство, из которого её вырывали окрики санитарок или тряска на разъездах.

Когда её наконец доставили в госпиталь, врачи, едва начав первичный осмотр, замерли в немом ужасе. Раны, которые, казалось, уже начали затягиваться, на деле таили в себе коварную гниль: кожа вокруг повреждённых участков приобрела зловещий сизо-багровый оттенок, а от конечностей шёл едва уловимый, но безошибочный запах тления.

— Как она вообще доехала? — прошептал один из хирургов, осторожно приподнимая край повязки. — Половина тканей уже нежизнеспособна.

Другой, постарше, с усталыми глазами за стёклами очков, лишь покачал головой:

— Чудо, что сердце ещё держит. Организм на пределе.

Они удивлялись — искренне, почти с благоговейным недоумением — как эта хрупкая девушка с запавшими от лихорадки глазами и кожей, холодной на ощупь, всё ещё боролась и по сей день жива. А её тело, наполовину захваченное смертью, отказывалось сдаваться. Как в ней ещё теплилась жизнь — тонкая, дрожащая, но упрямая нить, которую нельзя было оборвать просто так.

— Она не должна была выжить, — повторил старший врач, глядя на бледное лицо Нины. — А она живёт. И это… это требует объяснения.

Но объяснений не было. Была только воля — незримая, неуловимая сила, которая держала её на грани, не позволяя упасть в чёрную бездну. И была работа врачей — кропотливая, каждый день на пределе возможностей. Они знали: время работает против них. Каждая минута могла стать последней. Каждый час — шансом. И этот шанс нужно было использовать — любой ценой.

Медлить было нельзя. В тот же день назначили первую операцию — ампутацию правой руки чуть выше локтя. Хирург, склонившись над столом, молча изучал иссечённое, воспалённое тело девушки, и в его взгляде смешивались ужас и восхищение. Ужас — перед масштабом разрушений, восхищение — перед несгибаемой волей этой хрупкой с виду девушки.

Но это было лишь начало восхождения Нины Толокновой на Голгофу.

На следующий день — новая операция. На этот раз ампутация правой ноги выше колена. В операционной царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь редкими командами врача и тихим дыханием ассистентов. Хирург работал с холодной точностью, но в глубине души не мог не поражаться стойкости пациентки.

— Доктор, миленький, — прошептала Нина, сжимая край стола так, что побелели пальцы, — я всё выдержу, только оставьте мне жизнь!

Её глаза на мгновение увлажнились, но она тут же смахнула набежавшую слезу резким движением головы. Ни тени слабости, ни намёка на отчаяние — лишь стальная решимость во взгляде, в каждом движении.

Операции проходили в условиях, далёких от идеальных. Наркоза практически не было — лишь полстакана спирта для приглушения боли, да деревянная ложка, которую Нина сжимала зубами, чтобы не закричать. Её тело содрогалось от нестерпимой муки, но она молчала, лишь пот катился по бледному лицу, а пальцы впивались в края операционного стола.

Когда последняя повязка была наложена, хирург, снимая окровавленные перчатки, тихо произнёс:

— Ты сильнее, чем кажешься. Многие на твоём месте сломались бы уже после первой операции.

Нина слабо улыбнулась:

— Я ещё поживу. Обязательно.

Казалось, что после этих испытаний самое страшное позади. Но судьба готовила новые мытарства. Организм, истощённый боями, ранениями и чередой операций, начал давать сбои. Температура вновь взлетела до критических отметок, раны воспалялись, а силы таяли с каждым днём. Врачи, глядя на её состояние, перешёптывались: «Не выживет». Но Нина, вопреки всему, держалась. Держалась за жизнь, как держится утопающий за хрупкую соломинку, зная, что отпустить — значит погибнуть.

                (продолжение следует))