Между правдой и правдой

Историю эту поведал мне один старый знакомый из бывших военкоматских работников – Игорь Забродский, отставной майор. Встретились с ним случайно, когда подготовка к 75-летию Победы в Великой Отечественной войне только начиналась. Встреча была недолгой: посидели немного в привокзальном кафе за чашечкой кофе – и разъехались в разные стороны, по своим направлениям.

История же, о которой поведал Забродский, заставила задуматься. Да и вряд ли она ещё где-то всплывёт, если я не поделюсь с вами.

– Да, – раздумчиво произнёс мой собеседник, вдыхая аромат свежезаваренного кофе и переходя от разговоров  о житье-бытье к другой теме, – это здорово, что сегодня прилагается столько усилий для сохранения исторической памяти, о победе нашего народа в самой кровопролитной войне. О разгроме фашизма! А какие ресурсы приведены в действие: одна эта гениальная придумка – Бессмертный полк – чего стоит! Я тоже принимаю участие, хожу с портретом деда: он у меня сгорел в танке на Прохоровском поле в июле 1943-го. Несу портрет деда – и гордость меня берёт: вот она – наша непобедимая сила – наши деды, в общем строю! Они живы, пока мы их помним!

Игорь снял очки в коричневой роговой оправе, протёр толстые линзы, диоптрий на шесть, поднял на меня глаза:

– Что, скажешь много пафоса? А я действительно горжусь! Ты только подумай, до чего дошли! Оказывается, мировое зло – фашизм победили американцы с англичанами! Моего деда и миллионов советских граждан – и рядом не было! Неужели мы стали такими слабыми, что с нами можно не считаться?

Забродский тяжело вздохнул, как будто что-то вспомнил, посмотрел на часы и снова заговорил.

– Да, кто бы мог подумать, что так всё перевернётся?! Но ведь мы-то ещё живы, мы-то помним те времена, когда и помыслить никто не смел переписывать историю ни в большом, ни в малом! Все знали, кто и какой ценой победил, чей солдат водрузил знамя Победы над Рейхстагом.

Готовились, помню, к празднованию 40-летия Победы. Тогда, 35 лет назад, вышли два Указа Президиума Верхов-ного Совета СССР о награждении наших фронтовиков по этому случаю соответствующей юбилейной медалью и Орденами Отечественной войны первой и второй степени. Я тогда возглавлял отдел военкомата, который занимался помимо всего и наградной работой. Сколько пришлось поднять архивных документов, запросов оформить!.. Ты себе, Андреич, и представить не можешь! Да оно тебе и ни к чему, по большому счёту…

Очень строгие требования были по оформлению проекта приказа Министра обороны о награждении фронтовиков орденами. Облвоенкомат выдавал специальную бумагу, печатать надо было с соблюдением установленных интервалов и абзацев, без единой помарки. И только на электрической пишущей машинке «Ятрань». А у меня – «Башкирия» с запавшими клавишами и скачущим шрифтом. На ней, наверное, ещё вождь мирового пролетариата печатал.

Смеёшься? Это и мне теперь смешно, когда компьютерная революция победила. А тогда, честное слово, было не до смеха: боевую задачу надо было выполнять – точно и в срок! Во всём районе нашёл только одну «Ятрань», это чудо Кировоградского производства, и экспроприировал у директора предприятия. На время…

Печатать пришлось самому. По ночам. Одним пальцем. Почему? На третий день понял: доверять машинистке – себе дороже! Проверяю отпечатанное после неё – столько брака… Надо перепечатывать заново. Словом, перевод бумаги и времени. А сроки никто не отменял! Вот и пришлось сесть за машинку: днём работаю с ветеранами, ночью – печатаю… Ну и что, что одним пальцем? После меня проверять не надо!

Представляешь себе такой режим?

Запросы в архивы иногда давали результаты. Так, например, через ЦАМО  нашёл десятка полтора наград, о которых бывшие фронтовики и не знали. На одного, имя его, к сожалению, уже не вспомню, пришло подтверждение о награждении двумя орденами Славы и медалью «За отвагу». Ну, думаю, порадую деда, когда награды придут. Порадовать не удалось: девятого мая фронтовик не прибыл на торжественное мероприятие, посвящённое 40-летию Победы.

Отправился я по его домашнему адресу с намерением вручить Орден Отечественной войны первой степени – тот самый, что в честь юбилея Победы, а заодно отыскавшиеся Ордена Славы и боевую медаль. Решил, что в кругу семьи оно даже торжественнее будет…

Иван, сын фронтовика, встретил приветливо, пригласил за стол: праздник ведь всенародный! На столе я увидел гранёный стакан с водкой, накрытый ломтиком ржаного хлеба, рядом – фото с траурным обрамлением.

Иван рассказал, что отец почувствовал себя плохо в тот день, когда вернулся из военкомата после уточнения документов, хватался за сердце, принимал капли, говорил, что встретил по дороге какого-то Фёдора. Скорая приехала только констатировать смерть.

Мы помянули деда по русскому обычаю, и я передал награды отца сыну: пусть помнит и эту память передаст внукам.

Кого мог встретить в военкомате отец Ивана?

На роль Фёдора, встреча с которым имела роковые последствия для фронтовика, подходил только один – Фёдор Павлович Бонденков. Никто больше с таким именем ко мне на приём в то время не приходил.

Очень интересный персонаж!

Два года я занимался восстановлением исторической справедливости по отношению к ровеснику двадцатого века (он родился в 1900-м году), два года запрашивал архивные документы, по крупицам восстанавливал его биографию… Уж его-то имя я запомнил!
Знакомство было интригующим.

Тогда и года не прошло, как я вступил в должность, прибыв из Таганрога. Однажды в мой кабинет вошёл сухощавый старик под два метра ростом.

Мои «полтора с кепкой» невольно встали навстречу посетителю, я предложил ему присесть и приготовился выслушать. Начало разговора ошеломило.

– Товарищ майор, – как-то неуверенно начал Фёдор Павлович, – мне бы удостоверение участника войны получить…

– Вы уже обращались по этому вопросу? – уточнил я.

– Да, обращался. Но меня ваш предшественник назвал фашистом и выгнал…

Я чуть не поперхнулся от возмущения. «Ну, Юра!.. Ну…», – вспомнил недобрым словом своего предшественника. Хорошо, что не вслух.

– Будем разбираться, Фёдор Павлович. Какие у вас имеются документы?

Нужных документов у Бонденкова не было.

Каждое утро он приходил ко мне и рассказывал о себе, о своей службе. Занимаясь прочими делами, я одновременно слушал старика, искал какую-либо зацепку в его воспоминаниях, чтобы оформить запрос в архив.

Старик рассказал, что в 1941-м он был старшим лейтенантом, командиром роты первого батальона 360-го стрелкового полка Таманской дивизии, окончил курсы командного состава «Выстрел»…

Из ЦАМО пришло подтверждение этих сведений и даже сообщалось, что после окончания курсов «Выстрел» Бонденкову было присвоено звание «капитан». Об этом Фёдор Павлович не знал. Одно обстоятельство не позволяло оформить ему удостоверение участника войны: в справке ЦАМО сообщалось, что документы Таманской дивизии после 22 июня 1941 года утрачены. Это означало, что нет подтверждения вхождения в состав Действующей Армии, снова надо за что-то зацепиться, чтобы помочь человеку.

При следующей встрече я сообщил Бонденкову, что он капитан, и выразил своё недоумение: «Не мог же целый командир роты в день начала войны быть в списках части, а назавтра исчезнуть!». Тот сообщил, что 6 августа попал в плен.

Сколько интересных деталей биографии моего каждодневного посетителя открылись до этого! Сидя под портретом Ленина, читающего газету «Правда», рассказывал, как он, юный кремлёвский курсант, стоял с винтовкой на посту у кабинета Владимира Ильича, как тот однажды решил угостить его конфетами и табаком, но, следуя уставу, курсант Бонденков отказался: «Нет, товарищ Владимир Ильич, не возьму! Я на посту! Положите на подоконник!» Сменившись с поста, он, поскольку сам не курил, отдал табак товарищам, а конфеты оставил себе.

Трогательная история, не правда ли?

Тогда же, после смерти вождя, Бонденков стал членом большевистской партии «ленинского призыва»! Представляешь, передо мной живая история – человек-легенда, а я ничем ему помочь не могу!

Тяжело осознавать своё бессилие, но я не сдавался, искал в наших разговорах новые зацепки для запросов в архивы. А почему бы и нет?! С другими ведь получалось, как, к примеру, с отцом Ивана, и не только с ним. Случайно упомянул фронтовик о ранении, даже номера госпиталя не помня, ну я и давай по всем ЭКГ запросы рассылать…

Кто-то может упрекнуть меня в излишнем рвении – пусть! Я всего лишь хотел помочь людям, и получалось. Благодаря архивным документам о ранениях многим фронтовикам определяли инвалидность и выдавали удостоверения инвалида войны. Этой категории предоставлялись более широкие льготы, чем просто участникам.

Уточнять у Фёдора Павловича, при каких обстоятельствах он попал в плен, я сразу не стал. Они, эти обстоятельства, могут быть разными… Одно дело, когда боец, раненный в бою, потеряв сознание от потери крови, попадает в плен, другое – добровольное «хенде-хох» и вприпрыжку к фрицам… В лоб об этом – нельзя!

Пока суд да дело, «ровесник века» успел поведать, как, окончив «Выстрел», получил назначение на должность начальника артвооружения полка; принимая дела, обнаружил, что у части автоматов и пулемётов спилены бойки. Написал, конечно, куда следует рапорт о вредительстве; его, как он выразился, «сделали дураком» и комиссовали – уволили со службы по здоровью!

«Написал, – говорит, – я письмо Сталину. Дошло. Иосиф Виссарионович распорядился немедленно восстановить меня на службе и доложить ему лично! – при этих словах лицо Фёдора Павловича светилось, будто в это мгновение он действительно видел Сталина. Улыбнулся и продолжил воспоминания: – Тогда военком разыскал среди ночи, приехал домой, умолял, чтобы я утром был в штабе округа, иначе ему, мол, конец! Успокоил я военкома: «Буду, – сказал. – Не беспокойся!» Выполнил обещание: прибыл в штаб к сроку».

Чувствовалось, что Фёдор Павлович наслаждался своим великодушием, проявленным в то далёкое время, по отношению к военкому. Поймав доброе расположение духа, близкое к эйфории, решил выяснить обстоятельства его пленения. Бонденков будто был готов к вопросу.

«Отступали, – говорит, – с боями отступали… Не только мой полк… Тогда, в первые дни войны, отступали по всему фронту. Так случилось, что остались мы вдвоём с одним старшиной посреди голого поля… Он тоже с Дона был. Солнце палит, а у нас ни воды, ни жратвы, ни боеприпасов. Рассмотрел старшина где-то метров в восьмистах несколько хатёнок крестьянских, ну и вызвался сходить разведать да подхарчеваться… Я притулился спиной к дереву, сижу, жду. И не заметил, как отключился, а когда очнулся – передо мной два немецких мотоциклиста с автоматами и мой старшина. Вот так вот…»

С минуту старик застывшим взглядом смотрел в сторону окна, потом, будто что-то вспомнил, поспешил к выходу.

Дня три мы не виделись. Я уже забеспокоился: не случилось ли чего. Но в этой паузе произошло нечто важное, связанное с нашей историей. Заведующая служебным делопроизводством попросила подписать акт на уничтожение ненужных документов. «Здесь всякий хлам, – пояснила она, – ничего ценного, давно лежит, просто  времени не было составить акт».

В этом хламе я обнаружил скромную картонную папку с завязками, а в ней – личное дело Бонденкова Фёдора Павловича! Документы, подшитые в деле, подтверждали всё, что он мне рассказывал. На одном из них была та самая собственноручная резолюция Сталина – красным карандашом.

«Ну, Юра!.. Как так можно?!» – снова вспомнил я своего предшественника.

Страницы неожиданно обнаруженного дела содержали и другие сведения, о которых мы с Фёдором Павловичем не говорили. Например, отметка в послужном списке свидетельствовала о том, что член партии «ленинского призыва» был исключён из неё. Правда, имелась отметка и о восстановлении в членстве.

При следующей встрече я задал прямой вопрос:

– Фёдор Павлович, а за что вас исключили из партии?

– Да смешная вышла история, – улыбнулся он, сидя под портретом Ленина. – Уезжал я в отпуск, хотел оплатить взносы, а парторг был занят, сказал, мол, вернёшься, тогда и заплатишь. Когда вернулся, меня уже исключили за неуплату взносов. Потом, правда, восстановили…

Именно такая формулировка была в личном деле: «за неуплату членских взносов». Помню, подумал тогда: «Вот бы хорошо, чтобы у нас сегодня такая строгая партийная дисциплина была!»

Фёдор Павлович сидел напротив, улыбался своим воспоминаниям, а у меня нарастало чувство симпатии к старику и чувство вины за то, что я ничем не могу ему помочь.

– Фёдор Павлович, а в лагере военнопленных вы, наверное, занимались какой-нибудь подпольной работой?

– Нет, товарищ майор, это было опасно! Кто-нибудь обязательно донёс бы, и сразу – к стенке!

Казалось, что мой собеседник и теперь, вспомнив лагерную жизнь, съёжился от страха, который тогда испытывал. Скорее всего, показалось, поскольку он продолжал:

– Однажды меня вызвали к лагерному начальству. Хорошо, что я успел выбросить из нагрудного кармана сверло, которым мы рассверливали запальные отверстия снарядов, а они потом взрывались внутри орудий… Хорошо, успел, а то бы точно расстреляли…

«Ну дед! – подумал я не без восхищения. – Не участвовал он, не состоял, не привлекался…» Одно огорчало: для выдачи ему удостоверения участника войны оснований так и не было.

Вспомнил, как-то один из военкомов рассказывал… Анекдотичный случай! Пришёл к нему за удостоверением участника войны бывший бандеровец. «Так ты на чьей стороне воевал? – возмущается военком. – Ты же наши эшелоны под откос пускал! Какое тебе удостоверение?!» «А какая разница? – отвечает бандеровец. – За то, что я ваши эшелоны под откос пускал, Никита Хрущёв меня амнистировал. А война была та же самая!»

Анекдоты анекдотами, а моему старику я должен помочь! Но ни одной  зацепки, как быть?

И вдруг выходит постановление ЦК КПСС о льготах ветеранам партии, имеющим партийный стаж 50 и более лет. Льготы устанавливаются, само собой, ещё выше, чем для инвалидов войны. Вот она – зацепка!

Звоню в райком первому секретарю: «Василий Иванович, надо посоветоваться. Не по телефону».

Через десять минут я в кабинете «Первого».

Объясняю ситуацию, ввожу в курс дела: есть, мол, такой фронтовик, кремлёвский курсант, партиец «ленинского призыва» и даже лично общался с вождём! Нельзя ли ему оформить льготы ветерана партии?

– Давай! – «Первый» взялся за телефон. – Сейчас я поставлю задачу.

– Понял, Василий Иванович! Такая возможность есть, и готовность вашу вижу. Но, пожалуй, я оформлю ещё один запрос. В Прокопьевск. Туда, в Кемеровскую область, отправляли на каторжные работы бывших военнопленных и «врагов народа». По результатам свяжусь с вами, тогда и примем решение.

Ответ из Прокопьевска пришёл скоро.

В архивной справке было указано, что наш «кремлёвский курсант» в мае 1943 года добровольно вступил в армию генерала Власова. Красный свет загорелся для моих попыток помочь Бонденкову.

«Как же теперь он отреагирует, как поведёт себя, когда я сообщу ему об открывшихся обстоятельствах?»

Ни один из придуманных мною вариантов не подтвердился! И ни один мускул не дрогнул на лице Бонденкова. Фёдор Павлович смотрел честными глазами, сидя под портретом Ленина, и рассказывал, как в концлагере офицеры РОА – один полковник, другой лейтенант – отбирали из военнопленных донских казаков.

– Кто с Дона, выйти из строя! – скомандовал полковник. – Потом стал обходить всех, задавал вопросы. Меня спросил, кто я и откуда. Я назвался. «Не знаю такого, – говорит, – я сам с Манычской». А я вас знаю, говорю, вы полковник Шилкин, а я зять Шиловых, знаете таких? «Ладно, оставайся», – согласился полковник…

Я слушал терпеливо и внимательно, не перебивая, а рассказ наполнялся новыми подробностями, которых не найдёшь, наверное, ни в одном историческом романе.
Наконец, услышал, что Фёдору Павловичу с напарником, бывшим полковником царской армии, удалось сбежать из полевого лагеря; они продвигались навстречу наступающей Красной Армии, и тут их нагнал писарь из штаба генерала Краснова.

– Мы как раз на границе Чехословакии и Венгрии рыбы наловили, ели с полковником рыбный суп. А тут Степан Щёлкин прибегает, перепуганный такой, говорит: «Крас-нов разбит, красные наступают, надо ноги уносить, а то и до нас доберутся!» Отвечаю: «Ну и спасай свою задницу, а мне бояться нечего».

Фамилия писаря, которую назвал Бонденков, была знакома. Носил её завсегдатай всех почётных президиумов торжественных мероприятий, председатель совета ветеранов войны и труда. Да и встречался я с ним незадолго до этого: уточнял сведения в связи с наградной кампанией.

Услышав фамилию Щёлкина в связи с сомнительной историей, вспомнил нашу первую с ним встречу.

Человек внушительных габаритов, уважаемый районным начальством, уверенно вошёл в мой кабинет, торжественно выложил на стол партбилет, удостоверение инвалида войны и удобно расположился на стуле – через стол от меня. Похоже, он чувствовал себя сидящим в президиуме.

Щёлкин оказался словоохотлив, и наша беседа затянулась. Запомнилось, но оставило неприятный, гадливый след то, как он рассказывал о своём подвиге:

– Помню Сиваш. Я тогда был секретарём комитета комсомола. Мы отходили, а из плавсредств – один небольшой катер. Я и тогда был не мелкий. Командир сказал: «На всех места не хватит, бери, комсорг, пулемёт – прикроешь!» А немцы-то уже близко! Дал очередь по уходящему катеру – сразу место нашлось. Девочку какую-то, лет десяти, спустили на воду со спасательным кругом...

Случайно ли совпала фамилия? Тот ли это Щёлкин или не тот? Бонденков подтвердил:

– Тот!.. Только он домой вернулся каким-то образом с востока, а мне пришлось возвращаться с запада – через все фильтры НКВД. Полковник царский тоже со мной был. Сержант при досмотре забрал у него портсигар. А портси-гар золотой, к тому же наградной, с гравировкой от имени императора. Очень дорожил полковник наградой. Я – к майору: «Как так? Немцы не отобрали, а свои…» Майор приказал вернуть портсигар. Царский полковник даже прослезился: «Остались на русской земле добрые люди!» Не знал, как меня благодарить, не говоря уже о майоре НКВД.
Что я мог сказать Бонденкову, человеку непростой, загадочной судьбы? Разве знаю я, как бы повёл себя, оказавшись на его месте, чтобы судить? Ни осуждать, ни оправдывать нет у меня права.

– Фёдор Павлович! – сказал я старику на прощание. – Этот архивный документ ставит точку в моих попытках помочь вам. Никакой архив не подтвердит, что  вы ели рыбный суп на берегу реки между Чехословакией и Венгрией. Больше, к сожалению, я ничего не могу сделать. Если вы считаете, что правда на вашей стороне, продолжайте за неё бороться. Желаю вам удачи.

Когда старик вышел, я взглянул на своего помощника: глаза как уголья, смоляные волосы, лицо – кровь с молоком. Красавец! На лацкане пиджака – медаль «За отвагу». Это я попросил надеть. Точнее заставил: стеснялся парень в свои двадцать четыре года.

– У каждого своя судьба, – с грустной улыбкой ответил Николай на мой немой вопрос.

Что знал я о его судьбе? Сержант Николай Лямзин вернулся с Афганской войны инвалидом. В Ташкентском военном госпитале хирурги по частям собирали его внутренности после подрыва на душманской мине, один осколок попал в шею, в область сонной артерии: ещё несколько миллиметров – и пошёл бы Коля домой «грузом 200». Девушка, на которой он собирался жениться, решила, что калека ей не нужен. Работать по специальности – Николай окончил строительный техникум – здоровье не позволяло. Вот и попросил директор РСУ пристроить его на время.

Николай никогда не жаловался, ничего не просил и ничего о своей службе не рассказывал. О том, что с него уже трижды снимали группу инвалидности, я от врача призывной комиссии узнал: та готовила документы для представления на ВТЭК. «И какое решение может быть вынесено, когда у него жалоб нет?! Не жалуется Николай, а сам по ночам от болей на стенку лезет, мама его рассказывала. Да таких ребят к инвалидам войны надо приравнять! Что там думают у нас в верхах?» – возмущалась женщина».

Я давно понял, что «кровь с молоком» на лице моего помощника – далеко не показатель пышущего здоровья. Это следствие переносимых им ночных страданий от нестерпимой боли.

– У каждого своя судьба, ты прав Коля, – ответил я тогда, – своя судьба, своя правда и свой выбор.

Старик  Бонденков, как мне известно, умер через два года, так и не найдя своей правды. А Николай Лямзин нашёл свою настоящую любовь и теперь радуется внукам, – закончил свой рассказ Забродский, и, попрощавшись, отправился на перрон к своему поезду.

05.03.2021