Прощение или проклятие?

На голове стянутые швами разрезы, под кожей пульсирует кровоподтёк. Весенний вечер. Я сижу на скамейке у реки и мысли мои плывут как бумажные кораблики по речке. Потом их сносит течение и они разваливаются, как осколки льда. А река... река зелёная. Причём вызывающе зелёная. Не изумрудная, не травянистая, а ядовитая, как жидкость из разбитого термометра. Галлюцинация, решает остаток трезвого сознания. Я думаю всему виной сотрясение, кровопотеря и тот дурацкий обезболивающий укол.

Всё началось с дурацкого звонка. С того, что я снова сказал "да". Её снисходительный голос в трубке был не просьбой, а проверкой на прочность:
"Ты же проставишься?" в голове проскочили слова бати — "Настоящего мужчину ценят, когда он полезен. Когда он решает проблемы. И платит."
Я ответил "Вуаля", как клоун, ждущий аплодисментов. И вот я, мчусь в метро на юг, в Чертаново, с двумя пакетами самого дешёвого пойла. Истинная цена моего таланта.

Помню, как стоял в дверях, пакеты с бутылками оттягивали руки.

"Ну, кто тут кто по политическим взглядам?" — выпалил я в залитую дымом комнату.
Завязка конфликта стёрлась, как стёрты их лица. Осталась только вспышка ярости на лице незнакомца, ощущение удара, хруст, темнота.

И теперь, с разбитым черепом, глядя на зелёную воду, я чувствовал себя трезвее, чем когда-либо. Наконец-то мир совпал с моей теорией о нём гротескный, абсурдный и болезненный.

Я сидел и смотрел, как зелёная субстанция, густая, как кисель, с тусклым свечением гнилого фосфора, накатывает на берег и с тихим шуршанием отползает обратно. Если бы я ткнул в неё палкой, она, кажется, обволокла бы её, как амёба.

На пустынной набережной, кроме меня, был только один человек, это бомжеватого вида старик. Он стоял у самого берега опираясь на поручень неподвижно и смотрел не на воду, а на меня. Его взгляд был тяжёлым, проницательным, будто он видел не только мои швы, но и те, что были на душе.
"Зелёная вода?" — хрипло спросил я, кивнув в сторону воды. Слово застряло комком в горле.

Он медленно приблизился. От него пахло речной сыростью и старым телом, но не перегаром — запах был чистым, как запах земли после дождя.

"Вода всегда одного цвета, — сказал он тихим, глуховатым голосом. — Это взгляд наш меняется. От боли. От обиды. От невероятной, вселенской глупости".

Я едко хмыкнул:

"Ну, сегодня мой взгляд цвета ядовитого киви".

Он присел на скамейку на почтительном расстоянии, положил на колени натруженные, в трещинах руки. "Вижу тебя избили", — констатировал он. В этом не было вопроса, только констатация факта, как в учебнике.

"Ну да... Вы угадали. Не все люди умеют вести цивилизованные дискуссии, — пробормотал я. — Но и кулаками я парировать не сумел.".

"И теперь хочешь возмездия...", — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то до боли знакомое, будто я смотрел в отражение собственной ярости.

Желание отомстить, горячее и густое, как та зелёная вода, подкатило к горлу.
"Хочу, — выдохнул я. — Чтобы он почувствовал. Чтобы ему было так же больно и унизительно".

Старик покачал головой. Его седая борода колыхнулась, словно подводная трава.
"И что это даст тебе? Представь: ты найдёшь его, изобьёшь. Он упадёт в грязь. А может, и ты снова. И будете вы лежать рядом — он со своей болью, ты со своей. Разве твоя боль уйдёт? Она станет только больше. Ибо зло, совершённое тобой, ляжет на тебя новым грузом".

Я заметил, что это была не блажь опустившегося человека. Это была философская система. Выверенная, отполированная временем.

"Вы вообще кто?" — вырвалось у меня.

"Один из многих. Грешный старик, который тоже когда-то искал правду в спорах и гневе, а нашёл её..."
Он посмотрел на мои сжатые в бессильных кулаках пальцы.
"...в попытке понять. Ты видно ищешь законы общества и теории. А главный закон внутри. Всякая месть это удар, который бьёт и по тому, кто его наносит. Ты хочешь залить свой стыд его стыдом. Но этим пожар не потушить, только разжечь".

"Так что, по-вашему, просто взять и простить?"
— в голосе зазвенело возмущение.
"Да даже он сам надо мной смеяться будет!"

"А тебе важно, что он будет делать? — спросил старик, и его глаза вдруг засветились тем самым "ядовитым" светом, что был в реке.
— Твоя душа, вот твоё поле брани. Победи в себе зверя. Прими этот удар, эту боль. Не беги от них с криком мести. Войди в них. Стань своим собственным шрамом. И тогда... тогда, возможно, ты увидишь, что река это просто река. И ты просто человек. И он тоже просто человек. И всё это часть одной огромной, нелепой и прекрасной жизни, где обида всего лишь пыль на сапоге.".

Он говорил, а я смотрел на воду. И она как будто начала меняться. Ядовитый свет мерк, густота растворялась. Она становилась более чистой, даже немного розоватой речной водой. Галлюцинация отступала вместе с адреналином мести?

Он поднялся, отряхнул свои рваные штаны с достоинством учёного, поправляющего мантию.

"Страдать он будет в любом случае. От своего гнева, своей глупости. Не усугубляй его страдания своими. Ибо, усугубляя его, ты усугубляешь свои собственные".

Развернувшись, он медленно зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках, будто его и не было. Ещё один фантом, порождённый больной головой и больной душой.

Я поднял голову. Река снова была зелёной. Ядовитой, кислотной, прекрасной в своём откровенном уродстве. Она не была галлюцинацией. Она была правдой. Кристально чистая речная вода по среди Москвы, что за бред. Я сидел и смотрел ему вслед, пытаясь ухватить то странное умиротворение, которое он пытался мне подарить. Простить. Принять. Объявить боль пылью, а обиду иллюзией. Это было так же просто и гениально, как объявить гниющую рану благоухающим цветком.

И в тот самый миг, когда я почти ощутил призрачный вкус этого всепрощения, в виске у меня дрогнул и рванулся вперёд тупой, знакомый шов боли. Свежая игла врача, прокалывающая плоть, оказалась куда реальнее, чем все слова старика.

Когда боль отступила я крикнул обращаясь к образу обидчика в своей голове — "Да будь ты проклят", сначала шёпотом, потом крикнул — "Да будешь ты проклят тысячу раз!". Я проклинал всех, обидчика, женщину, что меня втянула в это, обстоятельства, своего отца и...и в какой то момент мне стало легче.

И я подумал, может проклятие гораздо лучше чем любое прощение?