Купание Красного Коня Bathing The Red Horse

Купание Красного Коня.
Метамонах Владимир Ангелблазер,
Остров Вакашан, Каскадия,
2026-01-03

Год Красного Коня в сокровенных размышлениях эзотерической традиции редко сводится к простой календарной отметке. Он — скорее многослойный символ, шифр, начертанный на свитке времени. Чтобы постичь его суть, необходимо взглянуть через три линзы: историческую, метафизическую и пророческую.

Во-первых, в историко-циклическом смысле, если соотнести его с Китайским зодиаком — где Конь означает рвение, движение и необузданную энергию — красный цвет, связанный с элементом Огня, доводит эти качества до предела. Это год ускорения, а не начала. Движения становятся резкими, решения — личными, а сила вновь шествует открыто, не прячась за процедурами международного права. Такие годы запоминаются не равновесием, а скоростью: стремительным распадом унаследованных форм и возвращением более древних, суровых форм власти. История в такие моменты перестаёт вести переговоры и возобновляет свой поход.

Во-вторых, метафизически, Красный Конь — явное отражение второй печати Апокалипсиса. Всаднику дан великий меч не для завоевания земель, а чтобы отнять мир у земли. Это устранение мира — не просто хаос, но это откровение. То, что скрывалось договорами, нормами и сезонными перемириями, обнажается. Распри возникают не как аномалия, а как скрытое состояние, наконец получившее голос. Священный календарь разрушается. Даже праздники теряют неприкосновенность. Конфликт более не считается ни с алтарями, ни с домами, ни с самой идеей отстранения от власти.

В-третьих, и в моём созерцании это наиболее весомо, Красный Конь знаменует восстановление изначального суверенитета. Кровь и огонь вновь обретают свою древнюю видимость. Суверен более не абстракция, защищённая протоколом, но вновь — тело, семья, род, открытые прямому противоборству. Власть становится осязаемой, а значит, её можно захватить. Это логика XIX века, возвращающаяся не по ностальгии, а по необходимости: мир, разделённый на области воли, где каждый управляется собственными пределами силы и верности. Всеобщая маска растворяется, а континенты возвращаются к своим отдельным литургиям.

В этом смысле Красный Конь не начинает насилие — он срывает его маски. Он не создаёт разделение, но проясняет его. Жизненная сила, сама энергия бытия устремляется вперёд, ища всадника. Быть увлечённым ею — значит оказаться в войне. Овладеть ею — значит обрести власть. Здесь возникает древний образ воина-мудреца, который уже не только созерцает, но вынужден действовать внутри пламени истории, а не над ним.

Красный Конь — это Огонь в Движении. Он испытывает не намерения, а стойкость. Он спрашивает не «кто прав», а «кто сможет усидеть в седле». В Писании истинная сила измеряется не мощью, а наречением имён. Назвать — значит определить реальность настолько полно, что не остаётся возможности для апелляции. Вопрос этого года прост и суров: кто, если такие ещё есть, осмелится наречь — и будет услышан?



Bathing The Red Horse.
By Methamonk Vladmir Angelblazer,
Wakashan island of Cascadia,
2026-01-03


The Year of the Red Horse, in the arcane contemplations of the esoteric tradition, is seldom a mere calendrical notation. It is, rather, a multilayered symbol, a cipher etched upon the scroll of time. To discern its essence, one must peer through three lenses: the historical, the metaphysical, and the prophetic.

Firstly, in the historical-cyclical sense, if we align it with the Chinese zodiac — where the Horse signifies zeal, momentum, and unbridled energy — the Red coloration, bound to the element of Fire, drives these qualities toward their limit. It marks an annum of acceleration rather than origin. Movements become abrupt, decisions personal, and power once again walks openly rather than hiding behind the procedures of international law. Such years are not remembered for balance, but for speed: the rapid undoing of inherited forms and the return of older, harsher forms of rule. History, in these moments, ceases to negotiate and resumes its march.

Secondly, metaphysically, the Red Horse is an unmistakable echo of the second seal of the Apocalypse. The rider is given a great sword not to conquer territory, but to take peace from the earth. This removal of peace is not chaos alone; it is revelation. What had been concealed by treaties, norms, and seasonal truces is laid bare. Strife emerges not as an anomaly but as a latent condition finally permitted to speak. The sacred calendar fractures. Even holy days lose their immunity. Conflict no longer respects altars, households, or the idea of distance from power itself.

Thirdly, and most gravely in my contemplation, the Red Horse signifies the restoration of primal sovereignty. Blood and fire reclaim their ancient visibility. The sovereign is no longer an abstraction protected by protocol, but once again a body, a family, a lineage exposed to direct contest. Authority becomes tangible, and therefore capturable. This is the logic of the nineteenth century returning not by nostalgia, but by necessity: a world partitioned into regions of will, each governed by its own thresholds of force and loyalty. The universal mask dissolves; continents resume their separate liturgies.

In this sense, the Red Horse does not inaugurate violence — it removes its disguises. It does not invent division; it clarifies it. Vital energy, life-force itself, surges forward seeking a rider. To be dragged by it is war. To command it is mastery. Here emerges the ancient figure of the warrior-sage, no longer contemplative alone, but compelled to act within the blaze of history rather than above it.

The Red Horse is Fire set into motion. It tests not intentions, but endurance. It does not ask who is right, only who can remain mounted. In Scripture, true power is not measured by force, but by naming. To name is to define reality so completely that no appeal remains. The question of this year is simple and severe:
who, if anyone, still dares to name — and be believed?