2 Идеальный человек - V Внук - Безумная Грета

1 Искусство

Чтобы я ел, бабушка комментировала мифологический, аллегорический и исторический контекст, обозначенный в пояснительных надписях к картинам в альбоме репродукций Рубенса, которые одновременно рассматривал. Благоговел перед неудержимо продвигающимися игрой покато-переливчатых мощнейших мышц и женских форм фигурами, и нежно-розовой, молочно-сливочной, густо-сметанно собирающейся в складки кожей жен и дев, рождающих во мне расплывчатые желания эротизма. В пропитанном флюидами эфире полнейшей бездуховности чеканка с облаченным в ратные доспехи коленопреклоненным витязем, склонившим выю пред лилейно-стройной дамой с обнаженной грудью, мучительно пронзала стремлением к смерти ради телесной, властной красоты.

Гигантские тома коллекций Эрмитажа, Рийксмузея, такой тяжелый, что выскальзывал из рук, различных галерей, художников, граверов: Ван Гога и Коро, Сезанна и Боннара, возлюбленного мною Ренуара, палево-рыжего, будто веснушки, запалённые Ярилом, на кремовом, смеющемся лице. Роскошно иллюстрированное в гамме телячьей вырезки подарочное издание русских народных сказок приковывало повестью о Марье Маревне, прекрасной королевне. Жестокостью превосходящая всякое мое разумение богатырша, истребившая целую армию, самое имя которой, как узнал из того же Афанасьева, обозначает мор - смерть, и обожаемая Иваном-царевичем настолько, что за "часок-другой" с ней позволил себя изрубить на куски, дразнила изъязвленным андрофагством раем, стирающим самосохранение и мораль.

2 Сказка

Персонажи этой самой насыщенной и интересной из известных мне тогда сказок поражали неразделимостью добра и зла: Кощей, дважды пощадивший Ивана-царевича, а в третий раз - зашинковавший; сам "добрый молодец", признающий только свою волю и в любви, и в самоубийстве; воительница, по уши в крови, неотразимая для двух мужчин. "Сказка ложь, да в ней намек". Какой? Тщеславие и чувственность нерасторжимы?

Кощей Бессмертный, скованный в цепях, моримый голодом и жаждой, и чахнущий, но не способный умереть и сцеживающий собственную плоть в чуть тлеющий очаг огня страстей в том остове, что некогда был телом, увидев воду, почуяв ее запах, изведав вкус, остолбенел, до мозга кости пробираемый животворящей влагой. Так жаждал, что опустошил три преогромнейших ведра, налившись силой до того, что разломал сталелитейные оковы и прянул вон, забрав с собой царевну. Воображал страдания, что он перетерпел за триста лет изгнания в подземелье: ни еды, ни питья, и плоть твоя истаивает, сжирая самое себя, а жизнь перемещается все глубже в мозг и сердце по истонченной нити кровотока, как по тенетам паучок. Ни света, ни шумов, ни чувства времени - должно быть, сколько раз терял надежду, готовый сгрызть себя до смерти, чтобы покончить с пыткой, но наконец дождался - и у него в руках она.

Меня преследует видение: блестящими покоями Иван идет к заветной двери - за ней изнемогающий в последней муке, растянутый на крючьях полутруп, агонией иссохших губ молящий о спасенье. Из милосердия Иван несет ему ведро, другое, третье, и зрит преображение живых мощей в прожорливый, раздувшийся опарыш, в мгновение ока затвердевший, отрастивший крылья и вихрем сиганувший наперерез кортежу королевны, скрутив которую, скользнул бог весть куда. Одержимость кощееву, вероломную, безжалостную и преломленную противоборством в ненависть, увенчанную гневом, не мог понять как проявление любви к Марье Моревне, с которой люто враждовали. Нет, мудрый чародей использовал ее как лакмус для выявления цветов своей души, из коих основным был красный - ярость. Она ему под стать: не убивала же и, заточенная в его пределах, сама не попыталась убежать. 

3 Безумная Грета

Я развлекался тем, что выгребал на пол увражы и строил из них башни, просматривая каждый. Разглядывая изображения на глянцевых, волшебно пахнущих листах немецких и голландских фолиантов, наткнулся на встревоживший мотив: распяленно-отверстый жабообразный рот несмысленной главы, торчащей из земли посредь руин заброшенного града, объятого пожарами и населенного ордой ужимками и внешним обликом глумящихся над богоданной человечностью чудовищ. Наистрашнейшею меж ими была, однако, простонародная на вид, тупейшей и уперто-фанатичной мины баба, во всеоружии идущая войной на ад, чтобы его разграбить.

Не только смысл, но и название этой картины, написанное на голландском, никто не мог мне объяснить, но было в ней что-то оскорбительное для моего нарождающегося рассудка. Уже тогда я понимал, что злостью преисподнюю победить невозможно, и самая попытка заранее обречена на неудачу. И в то же время восхищался предельной гармоничностью изображенной сцены, ведь если выбирать противника, так лучше сразу ад: чем злее ты, распущенней, развратней, тем больше в нем довольствия тобой. Залитая кровавым заревом, заполоненная фантасмагорией панель предстала взору как "Оборона Севастополя", лишенная идеологического флера, Рубенс - слащавой пластики, Кощей с Моревной - розовых соплей.

4 Красота души 

Душа моя, набухшая искусством, словно губка, мне чудилась злаченым деревом Абу-Мухаммеда-лентяя с листами изумруда, плодами жемчуга, топаза и коралла - каменьями, изученными воочию, на ощупь, досконально средь россыпей в бабулином ларце, откуда вынимал созвездья ожерелий и надевал все разом, любуясь на сиятельство-себя. Изделье прирастало ассамбляжем, ажурилось изысканным фольяжем и авантажно-фемининным антуражем манило внутрь, в интроверть, где головокружительно вальяжно, мурлыкая адажио, бродяжил баснословный кот: по цепи завитой наматывал вояжи, - дружище мой из желтого томищи Пушкина со всеми сочинениями поэта, за 1949 год. В поэме о Руслане и Людмиле первостатейно будоражил эпизод с ласкательством полунагих отшельниц к хану, кем мнил себя, всесовершенного, как древо жизни со сладчайшей мякотью ствола.

Пытаясь класс со скукой разженить, взрывал уроки эпатажем, и клоунадным променажем раскаты хохота сжинал, но, одержимый оголтелым охмуряжем, ни уважения, ни дружбы не снискал, да их и не желал, не зная, что это такое. В аудитории нуждался для куража, чтобы в сиянии ее ажиотажа пленяться собственным диковинным плюмажем, как расфуфыренный павлин. Софиты освещали оживляжем и наполняли сердце диким ражем, но сам как будто был обеззаражен, не ощущая ничего к другим, взаправду будучи злодейским персонажем, вроде того, кто смело заявил, что вместо крови у него холодный уксус. Поэтому одушевлялся тем типажем, что, приторно-медоточив и пастилажен, возвысился вселенским абордажем, запрятавшись в личину за миражем, прозвавшимся "Весельчак У".

Свинообразный пират производил на меня действие почти мистическое. Его вкрадчиво-елейный и в то же время чистый и высокий, игривых интонаций голос очаровывал меня, а пышные телеса с тонким правильным носом, филигранными высокими скулами и столь же грациозными чертами, угадываемыми под слоем жира, раскрывающимся пухлым, каллиграфическим бантиком губ - приводили в смущение. Подаренная им алмазная черепашка была пределом дерзостных мечтаний, ибо из всех самоцветов одни бриллианты кристальной чистотой прозрачно-светоносных граней почти гипнотизировали меня. Затаив дыхание, слушал раз за разом повторяемые бабушкой истории о содеянных ради алмазов бесчеловечных преступлениях, от которых не только кровь стыла в жилах, но и пробирала сладкая нега, особенно когда речь шла о том, как люди поочередно предают и убивают друг друга во имя блистающего камня. Именно так я представлял себе любовь.

5 Порок

Красивые безделушки воровал везде, где только можно: в классе, когда дети выходили на перемены, в гостях, в офисах, куда мама заходила по работе, - но под давлением природной осторожности не в магазинах. Мне казалось, что эти вещицы дополняют мою личность, делая ее более привлекательной. Пойман был только однажды, когда в пионерлагере влюбился в бойкого белобрысого мальчика, моего тезку из Зарафшана. У него была синяя, блестящая экспортная ручка с надписью "Azerbaijan", имевшая для меня неизъяснимую прелесть в частности потому, что принадлежала ему. В то лето 1990 года я зациклился на приобретательстве, продавая привозимые мне из дома фрукты, чтобы купить шоколадки, которые в свою очередь менял на порнокалендарики, а те - на какие-нибудь очки, тут же сплавляемые ради пластмассовых роботов и так далее. На экскурсии в Бахчисарай купил за углом леденцы, которые продавал своим же втридорога. Настоящей коммерцией это не было, так как хотел завладеть чем-то, что решу удержать, но такового не находилось. Когда кто-то в конце концов нашестерил вожатым, меня таскали по палатам, спрашивая: "Он вам продавал?", всякий раз получая утвердительный ответ. В итоге был препровожден пред ясны очи обрюзгшей директорши лагеря, которая решала вопрос о моем выдворении по массовым просьбам родителей, чада которых, по их мнению, оказались внакладе. Меня оставили, но смотрели, как на зачумленного. Та ручка, которую нашли соседи по палате в моей сумке, и была, возможно, тем предметом, который заставил бы меня остановиться, но тезка ее отобрал и перестал со мной общаться, что было неприятно, а на все остальное мне было наплевать.

Так что продолжал в том же духе. Одноклассники не любили меня, и ни разу не был приглашен на чей-либо день рождения, как и мне не приходило в голову звать их на свой, но не задумывался об этом, звездой небесной обозревая всю эту серую массу внизу и посылая им холодный, негреющий свет. При этом был уверен в своей популярности, так как никто мне в лицо не сообщил обратного. К 9-ти годам выработал весьма своеобразное мировоззрение, заключавшееся в превознесении самого себя и выражавшееся в частности в решении лететь в космос одному, если инопланетяне предложат. Единственный во всем классе, если не считать все время молчавшую девочку, которой родители запретили, отказался вступить в пионеры, объяснив это тем, что бабушкам место уступать можно и без галстука, хотя на самом деле никому вообще ничего уступать не собирался и даже пришел к выводу, что стариков нужно уничтожать за ненадобностью, кроме моих горячо любимых родственников, передающих мне полезный опыт.
 
6 Личность

Дневник мой пестрел двойками по поведению, и учительница, помимо упомянутого выше, называла меня "шило в одном месте" и "в каждой бочке затычка", а родители, кроме ласковых прозвищ, удостоили наименованиями "а Баба-яга против" и "наш ответ Чемберлену". Учился бы из рук вон плохо, если бы не мама, державшая меня в ежовых рукавицах и муштровавшая так основательно, что третий класс закончил на отлично. При этом читал так много, что родители боялись за мое зрение, но повлиять на меня в этом отношении не могли. Когда к нам в класс пришел священник - тогда же, когда велась агитация о приеме в пионеры, - я сорвал всю его лекцию издевательскими вопросами о космосе, атомах и эволюции, и средств заткнуть меня не нашлось. Веру в Бога считал идиотизмом, но к церкви, знакомой по походам в храм, а не тупой религиозной пропаганде, относился с благоговением как к несказанной красоте, стушевывающей все, с ней соприкасающееся, в ничтожное убожество. Поэтому в набегах одноклассников на близлежащий собор, где они разбивали остатки стекол, участия не принимал, как и во всех других подобных вылазках, но по другой причине - предпочитал действовать скрытно и наверняка.

Ошибались видевшие во мне хулигана, поскольку терпеть не мог пацанских понтов: рукопожатий, избегаемых отцом и дедом; драк, в которых "враг" - центр вселенной; взаимоуважения, как будто есть что уважать. Но воспринимали меня именно так, причем и дети, сочинившие обо мне незамысловатую поэму, тоже:

Андрей Падалко, в школу прибегалко, но снова опоздалко.
Уроки срывалко, в коридор выгонялко, к директору приводялко.
В столовую вбегалко, булку хваталко, спасибо не сказалко.
Булку съедалко, ни с кем не поделялко и т.д. и т. п. с бесконечными вариациями в зависимости от обстоятельств.

7 Любовь

А я и мальчиком-то себя не чувствовал: их нелепые совместные занятия, вроде гоняния мячика, казались скучнейшей обязаловкой вроде хождения строем, -  и влечение к моему тезке, естественное, как и и всякое подлинное переживание, не анализировал, а принял как должное. Рубенсовские аполлоны соблазняли не менее его же нереид, и многие часы провел за зрительным оглаживанием деликатнейших изгибов объемистых округлостей могучих тел. О том, что совершается между мужчиной и женщиной в постели, имел понятие довольно смутное, но в общих чертах верное, и таинство любви воображал действом наслажденческим, и оттого тягуче медленным, разыгрывающимся в сплетении объятий, в предельном, почти невыносимом, и потому мучительно приятном взаимопроникновении и даже боли от раздирания обоими друг друга до крови.

Любовь осознавал как сугубо одностороннее стремление присвоить что-то редкостно прекрасное, наподобие потрясающего бриллианта. Вожделение, сподвигающее искателей сокровищ на невообразимые злодеяния ради обладания ими, примерял на себя то в роли его объекта, то распаляемого им алчного авантюриста. А страсть взаимная, когда возлюбленные одновременно и истязают один другого, чтобы всецело завладеть, и отдаются до конца, мне грезилась сластолюбивым взаимопоеданием по обоюдному согласию. Во вседозволенности каннибализма я предвкушал желанное высвобождение сверкающих соцветий, сокрытых в драгоценном камне и вспыхивающих в жаднопылающих лучах восторженного взора. И, соответственно, ад стал средоточием моих мечтаний, особенно после того, как в 9 лет впервые ознакомился с правой створкой триптиха Босха "Сад земных наслаждений" по репродукции в книге "Беседы с юным художником". Тогда уже начал понимать свое бессилие перед стадом, называемым почему-то "социумом", и предугадывал тот "антисоциум", который станет мне родным.