Под утро Хаус задремал в кресле возле хитрой функциональной кровати. Он и так вымотался на этих похоронах, да ещё мало спал предыдущей ночью, так что теперь, незаметно для него самого, его веки опустились, а голова поникла на ослабевшей шее, и длинный подбородок упёрся в грудь. Утреннее солнце, преодолевшее сначала щели в пластиковых жалюзи, чтобы заглянуть в палату, пробралось между редких прядей волос на его темени и бесстыдно и весело заиграло на уже вполне заметной плеши, делая своим тёплым касанием его сон ещё крепче и беспомощнее. Он не услышал, не почувствовал, что Уилсон уже пришёл в себя и, глядя на него, не смотря на послеоперационную дурноту, наслаждается неприличным поведением солнца.
Мироощущение возвращалась не то, чтобы медленно или дискретно, но проступало, как разноцветное чернильное пятно на промокательной бумаге, и Уилсон, вновь проходя путь развития человеческого разума в своём «онтогенез – есть повторение филогенеза» от созерцания к размышлению, задумался, наконец. Во-первых, он находился не в ОРИТ – здесь были другие стены, и другая аппаратура следила за его функциями, во-вторых, у него сохранилось смутное ощущение, что во время операции что-то пошло не так. Ощущению помогало то обстоятельство, что он реально только что был без сознания и теперь приходит в себя, проступая чернилами на промокашке. Уилсон хорошо помнил протокол операции, и введение его в наркоз больше не значилось ни под одним пунктом. Выходило, что либо что-то, действительно, пошло не так, либо у него случилось нарушение памяти, и он что-то помнит не так. Ни то, ни другое всерьёз удивить его не могло. Он прислушался к себе: нудно болела голова, тянуло и саднило кожу на затылке, в теле поселилась общая разбитость и ноющая тупая боль, как при гриппе или ревматизме. Всё это, в принципе, укладывалось в норму реакции, кроме, разве что, ревматической боли. Уилсон прислушался к сердцу – оно билось ровно и медленно, только раз за минуту проскользнула тошнотворная экстрасистола. Дышать тоже было не тяжелее, чем обычно – после операций на грудной клетке лёгкая дыхательная недостаточность у него была, проявляясь при нагрузке. Хуже не стало. Уже хорошо. Теперь главное: то, куда вмешивались операторы: речь, движения, содружественный автоматизм.
Уилсон попробовал пошевелить пальцами рук, потом самими руками – покрутил пальцами, как делают дети, изображая светящиеся фонарики. Тут никаких затруднений не возникло. Он провёл сам себе тест на уровень сознания, найдя его «достаточным для дальнейшей жизнедеятельности», постарался припомнить, что-нибудь профессиональное – например, стандарт лечения обтурирующей опухоли двенадцатиперстной кишки, и убедился, что его профессионализм при нём, а вот на цифры и детали память ослабла. Впрочем, это могло быть просто следствием наркоза – пугаться было рано. Однако, на дальнейший самоосмотр он пока не решился, а протянул руку — послушную, не парализованную, сохранившую полную чувствительность руку — и положил её на обтянутое сизым патриархальным денимом колено Хауса:
- Эй…
Оклик был тихим, а прикосновение лёгким, но Хаус сильно вздрогнул и вскинул голову. Только одно мгновение его взгляд оставался невыспавшимся, мутным и расфокусированным, а уже в следующий миг его как в точилке прокрутили.
- Это я где? – спросил Уилсон. – Не узнаю... Это у нас?
- Это отделение гнотобиологии и физико-климатической терапии, экселенц, - медленно ответил Хаус, продолжая пытливо вглядываться в него.
- А… почему я… То есть… во время операции что-то случилось? – тут он, видимо, сложил два и два, но получил результат, несколько отличающийся от четырёх, потому что вслух почти убеждённо предположил. – У меня метастазы. Я умираю?
- Не выдумывай, нет у тебя никаких метастазов, и ты не умираешь. Просто зашивать тебя пришлось в барокамере, здесь и оставили.
- Почему в барокамере? Что случилось?
- Случилось раньше, когда мама произвела тебя на свет, ходячее ты недоразумение. Твой хвалёный шейкер закачал тебе воздух в вены – мы ждём, пока опасность эмболии сойдёт на нет. И ещё надеемся, что ты не собрал на открытый череп всю микрофлору двух этажей.
- Почему? – снова повторил Уилсон, сдвигая брови в усилии понять, о чём Хаус не договаривает, и это усилие стоило ему всплеска головной боли.
- Кто-то обесточил операционный блок и запасной генератор,- сказал Хаус.
- Кто?
- Тот, кто, по-видимому, к тебе неравнодушен.
Уилсон прикрыл глаза, в очередной раз, уже привычно, почувствовав, что ему страшно.
- Как ты? – спросил Хаус смягчённым тоном и тронул пальцами его щёку.
- Не знаю пока, - с удовольствием отвлёкся он от мыслей о таинственном недоброжелателе. - Ещё не понял. Они сделали, что хотели?
- Ты меня спрашиваешь? Ты, может быть, набрал мой номер и хотя бы намекнул, что они вообще что-то хотели сделать?
Уилсон вздохнул – как описать тот внутренний блок, который не позволил ему набрать номер и сообщать Хаусу об операции?
- Ты был с Орли на похоронах – какой был смысл тебя грузить? Ты же всё равно не мог сорваться – ты был там нужен.
- Ах, вот оно что! – мгновенно вычислил все нюансы Хаус. - Детка ревнует папу к братику? Не плачь, Джимми, в следующий раз я возьму на интересные похороны не его, а тебя.
- Ну, ты и гад! – задохнулся возмущением Уилсон. Хаус, как всегда, бил точно и безжалостно – только успевай уворачиваться. И ещё пожалел – сказал «возьму», а не «возьмёшь». А мог бы. В последний момент сделал снисхождение его суеверию и депрессивности.
Хаус между тем встал, морщась от боли и хромая сильнее обычного, обошёл кровать и снял с зажимов лист наблюдения. Вытащил из нагрудного кармана гелевую ручку, зубами снял колпачок и стал быстро что-то писать, удерживая лист с подставкой на весу. Его трость, зацепленная за запястье пишущей руки, неравномерно раскачивалась, чиркая по штанине. Уилсон заметил, что серебро отделки запылилось и потемнело, и глазки у змеи тусклые, как будто она тоже, как её хозяин, не выспалась.
- Ты здесь всю ночь просидел? – спросил он, уже с сочувствием.
- Пописать выходил, - буркнул Хаус сквозь всё ещё зажатый в зубах колпачок.
- Ну… я в порядке. Может, ты пойдёшь отдохнёшь?
- Это ещё вопрос, в порядке ты или нет, - сказал Хаус, убирая ручку. Не глядя, зацепил лист на его место и резко откинул одеяло, обнажив Уилсона снизу до пояса. Уилсон, как и полагается в этом отделении, лежал раздетый – только в одной короткой с запахом сорочке, её Хаус тоже распахнул и остановился, глядя с какой-то странной насмешливостью. Уилсон почувствовал неловкость, его щёки загорелись, а в паху он ощутил неприятное и непрошеное шевеление.
- Что ты делаешь? – излишне резко спросил он.
- Провожу медицинский осмотр.
- Моего члена? Он не болеет.
- Наоборот, - с удовольствием сказал Хаус. – Он здоровый, как бык, - и быстро и легко провёл ногтем по внутренней стороне сначала левого, а потом правого бедра Уилсона. «Проверяет кремастерный рефлекс», - подумал Уилсон, охнув от одновременно и болезненного, и приятного сокращения мышц, и, как продолжение, подумал тоже, что не будь он сам врачом, Хаус, пожалуй, сейчас огрёб бы. А Хаус, ничуть этим соображением не обеспокоенный, вытащил из нагрудного кармана свой фонарик и, повернув задним острым краем, нанёс несколько быстрых точечных, не болезненных, но невероятно щекотно раздражающих уколов по обеим ступням Уилсона. Уилсон дёрнулся, по-девчоночьи взвизгнул и проворно поджал ноги. Однако, на этом Хаус не отстал. И он ещё несколько секунд, повизгивая и хрюкая смехом, уворачивался от фонарика, пока не сообразил, что его движения произвольные, и чувствительность полностью сохранена.
- Хаус… получилось?
- Похоже на то, - сдержанно сказал Хаус, но видно было, что сдерживается он с трудом – с момента операции прошло чуть больше двенадцати часов, и для такой временной отсечки результат был не просто хорошим – он был невероятным, восхитительным.
- Хаус… - Уилсон задыхался от волнения. – Я… хочу попробовать встать…
-Че-го? – изумлённо уставился на него Хаус. Помолчал, качая головой и сильно, даже больновато ткнул в плечо, - Лежи, давай, панда! Встать он хочет…
Утренний отчёт дежурного врача – заведующего хирургией доктора Чейза - искрился оптимизмом:
- Проведена операция на мозге доктору Уилсону: удалены организовавшиеся тромботические массы при помощи зонда «ротерекс» с дополнительным введением лидазы, произведена ограниченная некрэктомия в сенсомоторной зоне и точечная в зоне Вернике слева. Установлено два гладких стента. Пока что вводим препараты интравентрикулярно в систему «вход-выход». Во время операции из-за технического сбоя возникла газовая эмболия, поэтому коллегиально бригадой было принято решение продолжать операцию в условиях повышенного атмосферного давления с постепенным выравниванием градиента до нормы.
- Красиво звучит, - перебила Блавски. – Если не понимать под этим скачки с пациентом с открытым черепом по нестерильным коридорам с этажа на этаж, судорожный приступ и кому второй степени.
- Кому первой степени, - невозмутимо возразил Чейз – в течение восьми часов, в настоящий момент пациент в сознании, произвольные движении в нижних конечностях восстановлены. Лёгкая очаговая амнезия. Давление уже выровняли. В плане постельный режим на сегодня. Потом ставить на ноги и ЛФ.
- Ну, будем считать, что нам всем повезло, - кивнула ему Блавски. – Чем порадуете насчёт Харта?
- Давление мы стабилизировали, - сказала Кэмерон, отвечавшая за гемодиализ. – Процедуру с утра проводим. Скоро закончим. Он у нас условно-стационарный, думаю, во второй половине дня можно будет его выписать на амбулаторный режим, если, конечно, будет стабилен. Забрали мочу катетером, анализы в работе, кровь спокойная, креатинин до процедуры сто пятьдесят семь, свёртываемость хорошая, формула в норме. Думаю, стимулятор гемопоэза можно временно отменить.
- Доктор Хедли?
Тринадцатая, взявшая пока на себя регистрацию биопотенциалов наблюдаемых в программе, поднялась с места. Её руки, уже едва заметно зацепленные гиперкинезом, словно искали себе, на чём сосредоточиться, поэтому она то теребила браслет часов, то поправляла волосы немного странными, неточными и размашистыми жестами.
- Наблюдение в динамике проводится на настоящий момент с шести браслетов, - доложила она. – Первый и третий временно отключены, находятся, вы сами знаете, под наблюдением не дистантно. Но я не об этом… - она выдержала небольшую паузу, обводя присутствующих своими до странности светлыми продолговатыми глазами. – Я хотела спросить: какое-то расследование будет проводиться? Кому-нибудь интересно, кто попытался вчера, обесточив операционную и запасной генератор, убить доктора Уилсона?
Её слова упали в притихшей комнате, как горка металлической посуды со стола. Общий шум всколыхнулся и лёг.
- Правда, интересно, - со своего обычного места на шкафу согласился Корвин. – Мне запоздало пришла в голову идея, снять отпечатки пальцев с реле, а потом сравнить с отпечатками сотрудников, но Чейз, когда включил свет, был уже не в перчатках, стало быть, его отпечатки перекроют все остальные.
- Я, точно, был не в перчатках, - вдруг подал голос Чейз. – Но это не я включил свет.
- Как это «не ты»? – запальчиво воскликнул Корвин, и даже пяткой стукнул по шкафу, как будто хотел его пришпорить.
- Не я. Доктор Лейдинг. Я застал его перед распределительным щитом.
Блавски после его слов сощурилась и откинулась назад, прижавшись лопатками к спинке своего кресла, как человек с дальнозоркостью, пытающийся рассмотреть что-то мелкое на вытянутой руке, а Кэмерон, наоборот, подалась ближе к Чейзу, словно хотела бы его о чём-то спросить. Но не спросила. Вместо неё вопрос задал доктор Смит, буквально пару дней назад с благословения вышестоящих позволивший себе вернуться к прописанному в паспорте «Кyrill Se-min»:
- А что он там делал, перед распределительным щитом, он сказал вам, Чейз?
- Я не спрашивал. Он только так на меня уставился – а я был прямо из операционной, в пижаме и пластике, и спросил: «Вы что там, без света, что ли, оперируете?» - и поднял рычаг.
- То есть, если на нём и остались отпечатки Лейдинга, всё легко объяснимо – он же трогал рычаг при Чейзе, - каким-то непонятным, без выражения, голосом проговорил Корвин.
- А где Хаус? – вдруг спросила Блавски, словно только что заметила отсутствие «Великого и Ужасного».
- В палате Уилсона, - сказал со своего места доктор Тауб. – И, я думаю, он правильно делает, не оставляя Уилсона одного.
- А где Лейдинг?
- С Малером – этим стариком из Канады.
Блавски поморщилась.
- Там дыхательная недостаточность нарастает, и хотя профиль не наш, мы его даже перевести сейчас не можем – он не стабильный.
- И диагноза толком так и нет?
- Хаус заочно консультировал его уже утром, он велел повторить общий анализ крови.
- Общий анализ крови? – переспросила Блавски, не понимая. – Именно просто общий анализ крови?
- Да, но сказал, чтобы мы не пихали пробирку в анализатор, а посмотрели по старинке – глазами и на стекле.
- Неужели ищет плазмодиев?
- Я спросил, - предупредительно откликнулся Тауб. – Спросил, что он рассчитывает найти.
- И что он сказал?
- Сказал: «смертный приговор моему скептицизму и нравственную дилемму, без которой я вполне могу обойтись». В смысле, он может обойтись.
- Хаус в своём репертуаре, - хмыкнул Чейз. – Никто ничего не понял, но все заинтригованы. Будем звонить в полицию?
- Это ведь ты уже не о Малере? – на всякий случай уточнил Корвин.
- Нет, это я о Уилсоне.
- Позвонить можно, - согласно кивнул Сё-Мин. – Только, насколько я знаю полицейских, они, вернее всего, ответят, что электричество отключили по ошибке – уборщик или какой-нибудь больной, который забрёл не в тот коридор или высадился из лифта не на том этаже.
- А это не мог быть тот же тип, который спихнул его с лестницы? – спросила Тринадцать.
- Убийца? Думаете, это всё-таки кто-то из здешних?
- Так никто вроде не увольнялся.
- Увольнялся, – подала голос неизменно присутствовавшая на утренних совещаниях Ней – она ведала кадровой политикой, когда дело касалось медсестёр. – Уволились двое: медсестра из амбулатории и охранник.
- Какой охранник? - насторожилась Блавски. – Почему я не знаю?
- Алан Парк. Такой немного угрюмый парень, из зоны А.
Блавски вспомнила, что Хаус говорил ей о Парке – охраннике, которому во время убийства подменили куртку – видимо, убийца воспользовался, чтобы скрыть следы крови, не своей курткой. Она рассказала об этом Хиллингу, но тот отозвался непонятно и в своей манере: «Ожидал… не совсем глуп… бесполезно… не в куртке… мотивы – вот что».
- Почему он уволился? – механически спросила она.
- Нашёл работу ближе к дому – объяснил так.
- Координаты его остались? Вдруг ещё полиции понадобится.
- Да, у Венди.
- А медсестра?
- Та, что всё время ругалась с Энслей. Ли. Говорит, тяжело. Я дала ей контакт хорошего психотерапевта. Страховка это покрывает.
- Хорошо, Ней, вы молодец. Думаю, пытаться проводить расследование самим довольно безответственно. Если дело достаточно серьёзное, и имело место покушение на убийство, любопытствуя, можно подвергнуть себя опасности. Если операционную обесточили по халатности, и теперь бояться сознаться, то расследование может бросить тень на невинных людей. Уже бросило, если вы заметили. Кстати, официально предупреждаю, кто ещё раз произнесёт слова «распределительный щит» и «доктор Лейдинг» в одном предложении, будет немедленно уволен. И ещё: мне перестало нравиться, что распределительные щиты у нас в свободном доступе. Я закажу ящики с кодами и экстренным доступом, как к гидрантам. Думаю, ни Уилсон, ни Хаус возражать не будут. Если больше ни у кого ничего нет… - она выждала паузу, обводя присутствующих вызывающим взглядом и кивнула. – Давайте работать.
Хиллингу, действительно, пожалуй, следовало позвонить, но прежде, чем это сделать, Блавски направилась в гнотобиологическое отделение, где всё ещё оставался не переведённый в обычную палату Уилсон.
Хаус, сидя верхом на табурете у кровати, что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя. Уилсон со смешливой искрой в глазах и подвешенной в готовности улыбкой слушал, время от времени вставляя свою реплику, и тогда Хаус смеялся – так, как она никогда и не видела. Всю угрюмость с его лица уносило, в глазах вспыхивали сапфировые искры, губы растягивались, заламывая на щеках весёлые полукружья, нос смешно морщился. И смех у него был очень приятного тембра, настоящий мужской: мягкий, слышный, как голосовой звук, в верхней тональности, и в нижней с гулким уходом в глухой баритон.
Блавски остановилась в фильтре, не входя, пока её не заметили. Она второй раз вот так, со стороны, наблюдала визави этих двоих, и снова, как и в первый раз, её поразила гармония их межличностного контакта. Блавски учила психологию и психиатрию, поэтому, как профессионал, она просто не могла не видеть, что Хаус и Уилсон подходят друг другу, как соседние пазлы: выпуклость – в выемку. В какой-то миг Уилсон тоже рассмеялся вместе со своим другом, и даже смех их сочетался, как вокальный дуэт. Смех Уилсона, ниже, но чище, без мягкой хаусовской хрипотцы, вырвался было в соло, но тут же сошёл на нет, а Хаус всё ещё продолжал посмеиваться, и Блавски почувствовала вдруг острую зависть, ей до смерти захотелось узнать, о чём они там говорят.
Но в этот миг Уилсон её заметил, приветственно поднял руку, и Хаус тоже обернулся и посмотрел на неё. Это было необычно – то, что Уилсон отсалютовал ей, последнее время он склонен был, скорее, избегать её. Блавски шагнула вперёд – и стеклянная дверь-купе отъехала.
- Как самочувствие, босс? – спросила она, изо всех сил стараясь поддержать весь их тон.
Уилсон показал большой палец. Его глаза продолжали смеяться, и Блавски вдруг почувствовала боль в сердце. Она не видела его смеющихся глаз так же давно, как не слышала смех Хауса. И вдруг задумалась, не взаимосвязано ли это.
- Тебе на совещании о его самочувствии и так должны были доложить, - сказал Хаус. – Зачем пришла?
- Мне доложили ещё и об отключении электричества во время операции. И, я так думаю, ты, Хаус, именно поэтому здесь сидишь с ночи, не выпуская трость из рук, и даже пописать выходишь, оставляя кого-то за себя. Слушайте, мальчики, а вы не заигрались в детективов? Сначала история с препаратами на проверку, бывшими зэками и знакомыми гангстерами, потом вы что-то всё мутили с ребенком Чейзов, потом и с убийством Куки и Энслей у вас тоже какие-то подпольные интриги. Кто тебя хочет убить, Джим?
- Скооперироваться хочешь? – хмыкнул Хаус.
- Ты идиот. Я просто боюсь за вас.
- Хочешь, чтобы мы тебе всё рассказали, чтобы бояться ещё и за себя?
- Нет, шутник. Чтобы сообщить специалистам, которым полагается этим заниматься, пока вы лечите больных.
- Да ничего мы такого не знаем, - сказал Уилсон. – Подозрения – это не аргумент, подозревать можно и без достаточных оснований.
- Давайте вы мне всё расскажете, и я тоже поподозреваю немного, - предложила Блавски.
Уилсон вопросительно посмотрел на Хауса.
- У нас нет доказательств для полиции, - сказал Хаус. – Подозрения, даже уверенность, ничего не стоят, пока на свет не вытащат носовой платок с монограммой или старого бродягу, который именно в этот час спал в соседней куче мусора и всё слышал.
Уилсон подумал сначала про спящего в раздевалке Орли, а потом про самого себя, зависшего вниз головой на платформе сканера, и нервически фыркнул.
Одновременно он вспомнил и о том, что ничего не рассказал Хаусу о гипнотическом сеансе Корвина, и задумался, стоит ли рассказывать.
- А этот человек… - медленно проговорила Блавски. – Он…знает, что вы его… подозреваете? Это…кто-то из наших? Врач?
- Нет, это не твой онколог, - ответил Хаус, и это «твой онколог» прозвучало слишком многозначительно и вызывающе – настолько, что Блавски беспомощно заморгала, а Уилсону захотелось попросить Хауса, чтобы он не задевал так больше её.
- Чейз буквально столкнулся с Лейдингом у распределительного щита, когда в операционной отключили свет, - сказала вдруг Блавски, сама нарушая свой запрет, за нарушение которого только что грозила увольнением.
- И что говорит Лейдинг? – оживился Хаус.
- Ничего. Я запретила у него об этом спрашивать.
- Это не Лейдинг, - снова сказал Уилсон. – И это не Надвацента, - повернулся он к Хаусу.
- Откуда знаешь?
- Подождите, - взмолилась Блавски. – Ну, хватит, что ли, темнить! Какой ещё Надвацента?
Уилсон отрицательно шевельнул забинтованной головой:
- Надвацента, как бы ни был отморожен, так подставляться бы не стал. На него же первого, в любом случае, подумают.
- А после отключения оперблока, - задумался вслух Хаус, - он бы даже прямо к себе спуститься не смог – лифт же тоже от этой линии. Только в обход, через этаж, у всех на виду. А там он бы всем бросался в глаза, потому что…
- Потому что он не бывает нигде, кроме морга.
- Да о ком вы говорите? – снова настойчиво затеребила их Блавски.
- Подожди, - отмахнулся Хаус. – Но если лифт стоял, а Лейдинг поднялся по лестнице, он, в любом случае, должен был увидеть того, кто отключил питание.
- Сколько времени не было электричества? – спросил Уилсон, что-то подсчитывая в уме.
- Ну… - протянула Блавски, - судя по протоколу… если ему можно верить…
- Три минуты, сорок секунд, - сказал Хаус. – Я не только читал поправки к протоколу, но и с Чейзом говорил, а он в вопросах временных интервалов педантичен до противного. Кстати, нашего именитого коллегу он тяжело шокировал своим операционным экстримом, когда, кое как нахлобучив на тебя крышку черепа, рысил с тобой по коридору, одновременно переставляя катетер. Да ещё Корвин, подпрыгивая, пытался тебе зрачки посмотреть на лету. Душераздирающее зрелище!
Уилсон снова засмеялся.
- Кто такой Надвацента? Я раньше эту кличку, кажется, слышала.
- Может быть, когда мы говорили об Анни Корн и прионах. Это тот самый Гед Росс, санитар из морга. Я тебе уже рассказывал, что его по Ванкуверу ещё знал, и не с лучшей стороны, и здесь он не просто так – у него какой-то конкретный интерес. Он вообще ничего не делает просто так.
- И вы… вы думаете, что он может быть причастен…?
- Да, - сказал Уилсон.
- Нет, - сказал Хаус. – Мы не думаем, что он причастен, мы думаем, что это он зарезал Куки и Энслей, и что это он спихнул Уилсона с эскалатора, и что он же угрожал Орли. И ещё мы думаем, что его кукушкино гнездо в полном хаосе, а кукушка давно улетела искать лучшей доли. Но причастен – именно, причастен – мы думаем, кое-кто другой, и именно поэтому ты не будешь звонить ни в какую полицию, потому что, во-первых, никаких внятных доказательств у нас нет, а во вторых, может, этого психа и упрячут в дурдом, но того, кто его науськал, это не коснётся.
- А почему ты вообще думаешь, что его кто-то науськал?
Хаус тяжело вздохнул, как высокооплачиваемый репетитор, взявшийся натаскать старательного олигофрена по курсу высшей математики.
- Жирный жадный негр, - тем не менее, заговорил он, и Уилсон удивлённо заморгал: сначала Корвин, потом Блавски, Хаусу явно изменяет природная замкнутость и скрытность – Очень жирный и очень жадный, который уже пытался однажды прибрать «ПП» к рукам, сейчас решил повторить свою попытку. Так вот, его компания последнее время заинтересовалась прионами и ещё, как отхожий промысел, гонит малые партии сексуальных возбудителей для самых страшных дрочунов. А наш убийца-отморозок недобросовестный мелкооптовый торговец, и он продаёт то и другое из-под полы втридорога, благодаря навязчивой рекламе – он сам, как баннер, рекламирующий оба продукта: член у него каменный, а мозги напоминают о куру-куру. Естественно, связь его с компанией таким образом, самоочевидна. С Уилсоном он знаком коротко, пересекался в Ванкувере, и уже однажды получал от него в нос за неправильную политику ценообразования при мелкооптовой торговле. С самим жирным жадным негром он тоже напрямую связан, и наш осведомитель – ты же помнишь про помоечного бомжа, заснувшего в удачном месте - подслушал, как жирный жадный негр высказывает нашему герою порицание за неумеренную склонность к криминалу и пеняет ему за то, что из-за двойного убийства больница набита копами, как банка килькой.
- Подожди… - Блавски потёрла ладонями щёки. – То есть, ты хочешь сказать, что убийца Куки и Энслей… Что его крышует Эдвард Воглер?
Хаус покачал головой:
- Знание предполагает более основательную доказательную базу, чем голоса за стеной, так что в этом контексте я бы заменил «хочешь сказать» на «пока как раз не хочу говорить».
- Вы сумасшедшие, - осуждающе покачала головой Блавски. – Во-первых, скорее всего, это вообще плод вашего больного воображения, во-вторых, если это всё-таки не плод, а реально так и есть, Воглер с его деньгами, с его адвокатами, с его хваткой… ну, кто вы против «Истbrук фармасьютикls»?
- «Истbrук фармасьютикls» вряд ли станет поддерживать даже своего самого крутого спонсора, если от него всерьёз запахнет уголовщиной, - запальчиво вмешался Уилсон. – Эта компания бережёт репутацию. И если такой тип, как Надвацента, там продолжает работать, это значит, что у него есть какие-то хитрые рычаги против Воглера.
- Их-то нам и надо, - сказал Хаус. – Однажды, так давно, что почти в другой жизни, Воглер попытался пройтись по мне катком, чтобы я стал гладенький и удобный под ногами. Представь себе, я затаил обиду. Хочу сатисфакции в грубой форме.
Блавски изумлённо качала головой. Перевела непонимающий взгляд на Уилсона. Уилсон кивнул и улыбнулся:
- Мне он тоже не нравится. Было бы неплохо как-нибудь его… - слова он не нашёл, но жестом показал – энергичное движение ладонью вниз.
- И ты пока молчи, - строго велел Хаус. – Не трогай Росса – пусть работает. Операционную обесточил, скорее всего, всё-таки не он. Может быть, действительно, Лейдинг, а может быть, это то самое нелепое совпадение, которое любит жизнь и не любят романисты: например, дурак-уборщик, который перепутал рычаги и решил, что так выключается свет в коридоре, а теперь ни за что не сознается.
- Тогда зачем ты тут сидишь? – подозрительно сощурилась Блавски.
- Я проявляю заботливость. Когда наш Джимми подарил мне эту больницу, он надеялся, что она будет благотворно влиять на меня и сделает меня человеколюбивым – я проявляю человеколюбие, чтобы он не заподозрил подвоха.
- Завтра утром придёт инструктор из восстановительного отделения «Принстон Плейнсборо», - сказала Блавски Уилсону. – Попробуешь с ним вставать. На сегодня постельный режим – можно посидеть, если голова не закружится, но в кровати – ног не спускать. Тебя не тошнит?
- Немного тошнило с утра, - признался Уилсон. – Но уже прошло.
Блавски кивнула, не зная, что ещё может её удерживать здесь, и старательно измышляя повод, как вдруг снаружи, из коридора, донеслись резкие взволнованные голоса, звук быстрых шагов нескольких человек, кто-то вскрикнул женским голосом, а в палату просунул голову Корвин:
-А-а, весь правящий триумвират здесь, - с каким-то нелепым весёлым злорадством сказал он. – Ну, это вы кстати собрались. У нас, похоже, тут ещё один труп нарисовался.
Они даже не поняли сразу – в голове-то было: больница, пациенты, кто-то из тяжёлых. Но Корвин добавил:
- Санитар из морга – здоровый такой, мрачный – знаете?
- Убит? – ахнула Блавски.
- Самоубит, - поправил Корвин. – Удавился проволокой от микротома. Надо же, виртуоз! Это ведь суметь так...
- Где? – коротко спросил Хаус, нашаривая трость.
- На бельевом складе. Там стеллажи, как специально для приятного повешения.
- Кто его нашёл?
- Лейдинг. И теперь он от этого, кажется, малость не в себе – Марта там его успокоительным отпаивает.
- Почему он не в себе? – спросил Уилсон, раскрыв глаза так широко, что они из карих просветлели в серо-зелёный. – Врач, хирург-онколог испугался мёртвого тела?
- Он не мёртвого тела - он мокрого дела испугался, - усмехнулся Хаус. – Лейдинг, может, и не самый приятный человек на свете, но он точно не дурак и прекрасно понимает, что выглядит, постоянно оказываясь там, где оказывается, мягко говоря, подозрительно. Что он, например, забыл на бельевом складе? Кстати, именно поэтому я не склонен его подозревать, если только… - его лицо сделалось как-то нехорошо задумчивым.
- Что? – нетерпеливо дёрнула его Блавски.
- Если только он не ещё умнее, чем я думаю, и если он не просчитал всё это раньше меня… Корвин, пошли - покажешь труп.
- Эй! Эй! – в голос заблажил Уилсон. – А я? А мне показать?
- Ты тут при чём?
- Как «при чём»? Я больше, чем ты, «при чём». Да я главврач здесь!
- Ты на больничном. Тебе вставать нельзя.
- А я и не собираюсь вставать – давай моё кресло сюда.
-Вот не подозревал в тебе кровожадности, - хмыкнул Хаус. – Неужели труп Геда Росса такое завораживающее зрелище?
- От трупа меня, может, даже вырвет, - несколько понизил голос Уилсон. – Но мне не нравится получать информацию из вторых рук. Я сам хочу.
- Ты себе навредишь, и вся работа хирургов псу под хвост.
- Я на заднице буду в кресле сидеть – не на голове. Да ну, хватит, брось эти отговорки уже – ты что, за мою тонкую психику переживаешь или просто кресло таскать неохота? Тебе и не надо – кресло с электроприводом, если помнишь. Где вы его прячете? Ну, давайте, давайте, везите сюда. Это, в конце концов, моя собственность – мне его Кадди подарила.
- Святая женщина! - с непередаваемым сарказмом возвёл очи горе Хаус. – Блавски, поучаствуй в первенстве святых женщин, привези ты ему кресло из предоперационной, он же всё равно не отстанет. И догоняйте нас с Корвином у бельевого склада. Ходоки мы так себе – у него ноги короткие, а у меня некомплект, так что фора нам по-любому положена.
Форы, однако, у них не оказалось – когда они подошли к бельевому складу, там уже толпились не только другие сотрудники, молчаливые и подавленные, но и пациенты, теснимые охранниками назад в палаты: молодой афроамериканец с лимфобластным лейкозом и пересадкой роговицы, стационарный - Лейдинг тестировал на нём облегчённую фармсхему; досужая старушка с начинающимся пресенильным психозом, повторной трансплантацией почки и базалиомой, пациентка Мигеля, и, конечно, Леон Харт и Джеймс Орли, последний бледный до синевы с застывшим ужасом в глазах, а вот Леон с совсем другим выражением лица, больше всего похожим, пожалуй, на злорадное удовлетворение.
Среди спин коллег, загораживающих двери бельевого склада, Хаус без труда опознал не только спину, но и состояние каждого. Тринадцатая смотрела индифферентно, издалека, скрестив руки на груди. С некоторых пор она словно отгородилась от всего остального своей медленно, но неуклонно прогрессирующей болезнью и сама себя перевела из статуса участницы в статус зрительницы. Оставалась хорошим врачом, великолепным врачом, но её эмоциональная сфера, и всегда-то прикрытая от посторонних глаз, словно совсем закуклилась. Лич – операционная медсестра из бригады Колерник - что-то шептала сама себе под нос, не то ворчливо анализируя обстановку, не то проговаривая потихоньку молитву. Она была кореянкой, и Хаус не знал, какой она придерживается конфессии, но знал, что бога Лич поминает часто – и не всегда в благодарственных молитвах. Чейз решительно и крепко прижимал к себе жену, словно боялся, что её отнимут, и Марта рядом с ним, видимо, чувствовала себя совершенно спокойно. Она держала в руке открытый флакон валериановых капель и стакан, в который эти капли отмеривала. Колерник властно ухватила за плечо свою опору – Сабини. Если кто-то ещё сомневался в именно таком его статусе, теперь мог смело отбросить сомнения, жест был очень красноречив. Маленький Тауб нервно озирался и, казалось, желел, что не оказался от бельевого склада далеко-далеко, и хотел бы сбежать, но боялся этим уронить себя в глазах коллег. И уже в какой-то степени уронил – во всяком случае, интолерантный ко всем меньшинствам – в том числе и национальным – Вуд смотрел на него презрительно топыря и без того толстую нижнюю губу.
Послышалось постукивание палки по коридору – к месту происшествия спешил Буллит. И тотчас его заглушил уже привычный высокий звук – почти свист – инвалидного болида начальника. Уилсон вылетел из-за поворота в больничной пижаме и с забинтованной головой, преследуемый вынужденной перейти на бег Ядвигой Блавски.
Хаус, перехватив палку, как рапиру, наметил себе при помощи неё прямой проход к бельевому складу, но, впрочем, все и так с готовностью посторонились, пропуская его. Там, у самой двери, вцепившись пальцами в косяки, стоял в состоянии зависшей операционной системы доктор Лейдинг. Внутри склада не было никого, словно кто-то прибил у входа незримую табличку: «не входить». Но Хаус, которому и в лучшие времена такие таблички были не указ, бесцеремонно отцепил пальцы Лейдинга и вошёл. И не сразу увидел тело – вернее, не сразу сумел обработать поступивший от зрительных рецепторов сигнал, настолько нелепо выглядело открывшееся ему зрелище. Надвацента не висел - он как бы наклонно застыл, под углом, опираясь на затылок и каблуки у стеллажных полок в неестественном положении. Но на самом деле никакой опоры под его затылком не было – к стеллажу его удерживала тонкая, но прочная проволока, обвязанная вокруг шеи и врезавшаяся в её складки так, что следующая остановка была «декапитация». А багрово-синюшное лицо с высунутым языком казалось вообще чем-то отдельным, парящим в воздухе над воротником форменной куртки. Гед Надвацента, и в жизни не бывший красавцем, в смерти стал просто хрестоматийно безобразен.
Когда смысл увиденного всё-таки кое-как был обработан корой затылочной доли, Хаус невольно сделал пол-шага назад, стараясь дистанцироваться от этого жуткого лица. Нога вдруг скользнула и подвернулась, наконечник трости скрябнул по полу и Великий и Ужасный с грохотом полетел на пол со всей своей почти двухметровой высоты, по пути крепко приложившись затылком о край металлической полки.
Кое-кто вскрикнул, кто-то сделал движение подхватить, но никто не успел. Судорожно, на подсознании, попытавшись ухватиться рукой прямо за труп, а на сознательном уровне – не сделать этого, Хаус завершил свой нерадостный пируэт на полу, грянувшись так, что голова отозвалась медным звоном, как внутренность колокола.
Уилсон, охнув от сострадания, даже сделал движение, чтобы соскочить с кресла и броситься на помощь, но стоящий рядом Сабини проворно удержал его:
- Ты что! Тебе и сидеть-то пока нельзя!
Впрочем, Хаус сам уже немного опомнился и, не стесняясь в выражениях, состоящих большей частью из шипящих, попытался подняться на ноги, ощупывая разбитый затылок. Однако, он всё никак не мог опереться – пол казался почему-то ужасно скользким. Так же и Блавски, попытавшаяся помочь ему, тоже поскользнулась и чуть не упала, но схватилась за стойку стеллажа и удержалась на ногах.
- Пол! Пол чем-то натёрт! – крикнул им через головы отбившийся-таки от охранника Леон. – Масло или мыло. Или ещё что-то. Да, господи! В кино столько раз… Ну, старый же трюк!
Хаус вполне мог причислить себя к лику фанатов старых боевиков, да и Уилсон немало времени проводил в его обществе перед экраном, чтобы не понять, что Харт имеет в виду. Похожим способом задушили заключённого в недавно снятом блокбастере - накинули удавку сзади, а из-за того, что пол скользил, парень так и не смог упереться ногами, пока не задохнулся.
Хаус раздумал подниматься – наоборот, наклонился и стал рассматривать покрытие пола вблизи. Кровь с разбитого затылка потекла ему на шею и за воротник, но он это проигнорировал.
- Что? – возбуждённо спросил Уилсон, вытягивая шею, потому что Сабини всё ещё держал его за плечи.
- Вазелин, - наконец, заключил Хаус, понюхав пальцы. – Не меньше целой банки. – С клубничным ароматом, кстати. У нас таких, если мне не изменяет память, закуплена малая партия на прошлой неделе. Для наконечников. Хотя я не знаю, почему они должны пахнуть клубникой…
При словах «клубничный аромат» Орли зажал руками рот и бросился к туалету.
- Мазки, как на полотне абстракциониста, - продолжал Хаус, разглядывая пол. – Он сучил ногами и пытался опереться, пока ему затягивали на шее эту штуку, но пол скользил – ничего у него не вышло… Вот интересно только, кто затягивал…
Присутствующие запереглядывались – Хаус явно озвучил общий вопрос.
- Звони в полицию, - тихо сказала Блавски охраннику. – И пусть они сообщат лучше всего Хиллингу. Он уже тут раньше был. Подключи Венди, охрану, санитаров. Выходы перекрыть, хождения между этажами прекратить, в лифт – охранника снизу – мы закрыты на карантин. Этих, - она кивнула на застывших в дверях пациентов, - в изолятор. Никакой болтовни. Тело не трогать. Склад запереть. Хаус, выходи оттуда.
- Кто его обнаружил? – спросил Уилсон с таким видом, будто собирается немедленно вытащить откуда-то блокнот и начать вести протокол.
Все посмотрели на Лейдинга, ожидая его ответа, но он только медленно перевёл на Уилсона пустой взгляд, и ничего не ответил.
- Он в шоке, - сказала Блавски. – Чейз, Вуд, отведите его в свободную палату, пусть введут диприван – я с ним позже поговорю.
Хаус ещё раз попытался встать, но ему удалось это не сразу и пришлось ухватиться за стеллаж. Помочь Великому и Ужасному подняться никто даже не попытался – порыв был бы естественным, но такую помощь он принимал только от Чейза, и все это знали, а Чейз ушёл с Лейдингом.
- Ты в порядке? – только обеспокоенно спросил Уилсон. – Голова не кружится? Колерник, сделай одолжение, взгляни, что там у него с затылком.
- Кожу рассёк – не на что глядеть, - отмахнулся Хаус – кровь всё ещё текла у него по шее.
- А что, это, правда, струна от микротома? – спросила Блавски. – Как она здесь оказалась?
- Да, она уже давно здесь валялась, - отозвался Буллит. - Из такой была выполнена режущая рамка на старом микротоме Куки. Сейчас они по-другому устроены, но Куки нравился старый, и он сам покупал струну на замену. Целый моток был. Вот здесь, в тумбочке.
Корвин, не слушая протесты Блавски, сунулся к тумбочке проверить.
- А я нашёл банку из-под вазелина! – радостно сообщил он, заглядывая в ящик. – Как думаете, на ней могут быть отпечатки.
- Ну, если только у нашего убийцы не хватило ума надеть латекс,- сказал Уилсон. – Не трогай её руками. Пойдёмте-ка отсюда лучше по рабочим местам, если больше никто ничего не видел.
- Твоё рабочее место в палате пока, - напомнил Сабини.
Однако, все послушались и стали постепенно расходиться, оставив у двери бельевого склада только «правящий триумвират», как его назвал Корвин, самого Корвина и Харта с возвратившимся из туалета бледным и несчастным Орли – его рубашка спереди залита была водой, и лицо тоже мокрое. Вернувшийся охранник запер дверь и отдал ключ Блавски:
- Венди сообщила в полицию. Больница закрыта. Доктор Кэмерон в приёмном успокаивает амбулаторных.
- Хорошо, можешь идти, - кивнула Блавски.
Охранник отправился к лестнице. Блавски повернулась к остальным:
- Джим, тебе лучше, в самом деле, вернуться в постель. Хаус, иди, смой кровь.
- Как приятно всеми командовать, - механически поддел Хаус.
- У меня была здесь назначена встреча с ним, - вдруг сказал Харт, и все посмотрели на него.
- Зачем?
- Ну… он же должен был мне достать своё хитроумное средство для ловли сексуальных партнёров. Ну, этот нелегальный аттрактант – я же обещал хорошо заплатить. Он позвонил мне, сказал, что достал, назначил встречу в десять здесь, у бельевого склада, я должен был принести деньги, он – товар. Я рассказал Орли – мы ещё посмеялись над тем, как я буду завоёвывать любовниц при помощи этого аттрактанта – я ведь этому удавленному типу так и сказал, когда мы договаривались.
Блавски внимательно - даже преувеличенно-внимательно посмотрела на Хауса. Тот глаза не отвёл, но мимикой изобразил что-то недоумённо-вызывающие.
- Мы об этом тебе и говорили, - тихо сказал Уилсон. – Ловля на живца.
- Вы, похоже, парни, огребли в итоге нехилый улов, - заметил Корвин.
- Я когда подошёл, - продолжил Харт, - здесь ещё никого не было, кроме того типа, что сейчас успокаивать увели. Он так же и стоял, за косяки держался, только не такой загруженный, ещё мне сказал: «Позовите на помощь – тут санитар повесился». А сам никак от этих косяков не отлипнет.
- Спорим на сто долларов, - сказал в это время Хаус, почему-то особо заинтересовавшийся косяком, - что я знаю, кто его удавил
- Ну… - начал было Уилсон, но его прервали.
- Эй! - громко закричал с другого конца коридора Чейз. – Эй, идите сюда, скорее!
- Ещё труп? – жизнерадостно предположил Корвин.
- Да идите же скорее!
В пустой палате на койке без сознания лежал накачанный диприваном Лейдинг. Вуд вытянулся рядом, как часовой.
- Смотрите! – сказал Чейз, взял руку Лейдинга и повернул ладонью вверх. Узкие кровавые раны пересекали ладонь, врезаясь в неё глубоко, словно Лейдинг кромсал руку ножом. – На другой – то же самое.
- Что и требовалось доказать, - заключил Хаус.
На обвинения Лейдинг не возразил - всё ещё слегка загруженный после успокоительного, молча, дал себя увести вызванному Хиллингом наряду полиции. Труп обыскали и, действительно, нашли в кармане флакон с каким-то «парфюмерным веществом», несколько конфет и игрушечного козлика на пружинках.
- Странно… – вслух поделился с «триумвиратом» Хиллинг. – Контакт с ребёнком… Детей нет… Не замечен. С кем? Для чего?
- Это важно? - раздражённо спросил Уилсон.
- Может быть… Мотив? Что-то серьёзное. Заранее знал о складе… Нужно приготовиться… вазелин разлить, потом прятался вон там, за одеялами, - Хиллинг показал на заваленный горой шерстяных одеял стеллаж – летом ими почти не пользовались, потому что кондиционеры в палатах не справлялись с жарой, и гора была внушительной.
- Не было бы видно, - сказал Хиллинг. – Ждал. Знал время – хоть примерно… набросился, когда тот повернулся, и сразу вытолкнул корпусом сюда, на вазелин, а потом стал заваливать на себя и душить. Пытался вывернуться…скользил… падал, всем весом на проволоку, и всё туже… перерезана почти… Боль,когда затягивал, была тоже сильная… до кости… Личная неприязнь? Должна быть существенной… Дети - это серьёзно.
Блавски покачала головой:
- Они даже знакомы толком не были. И насчёт детей тоже вряд ли.
Уилсон и Хаус переглянулись, но по молчаливому сговору про Силиконовую долину предпочли пока не говорить.
- Подпишите протокол, - Хиллинг протянул им шариковую ручку.
- Анахронизм, - фыркнул Хаус. – Сейчас все предпочитают распечатки электронных подписей.
- Зато не подводит. Теперь вы… Благодарю.
- Ему нужна будет психиатрическая экспертиза, - предупредила Хиллинга Блавски. – Я напишу отношение. И лучше провести её не здесь, а в «ПП» - мы все тут слишком заинтересованы - но я хочу присутствовать
Хиллинг кивнул – психиатрическая экспертиза и ему представлялась уместной, как и против присутствия на ней Блавскион ничего е имел.
Пока занимались всеми этими необходимыми и формальными действиями, Уилсон совсем расклеился - сидел бледный, то и дело прикрывая глаза. Наконец, Хаус заметил это:
- А ну, пошёл отсюда! – безапелляционным тоном приказал он. – Убирайся в палату. То, что ты от природы мазохист - дело твоё, но прояви хоть тень уважения к нейрохирургам. Нужно ценить чужой труд – тебя этому не учили в «талмуд-торе»? Или ты, как продвинутый, посещал хедер? Нет, стой! Я проконтролирую - веры тебе ни на грош, - тут же добавил он, спохватившись, что самому Уилсону с кресла на постель перебираться не стоит – ещё упадёт.
Зато плюхнуться к Уилсону на колени он не постеснялся - счёл безопасным для него, удобным для себя и в меру эпатажным для окружающих. Взмахнул тростью, как кавалерийской саблей – и кресло со свистом унесло их в послеоперационную палату – в больнице, как и полагается, никаких порожков и зазоров не было, и электромонстр Уилсона рассекал беспрепятственно в любом направлении.
- Ты в порядке? – спросил Хаус, слезая с его колен в палате – уже не в гнотобиологии - в общем отделении.
- Если не считать сплющенных твоей задницей коленей… Может, для тебя коляску приделаем?
- Да брось, я лёгкий, а тебе вообще, этот агрегат, может быть, скоро не понадобится…
Уилсон поспешно суеверно сплюнул - от сглаза, а Хаус выдержал небольшую паузу и спросил снова, уже серьёзно: - Ну, ты как вообще?
- Лягу – станет лучше, - буркнул Уилсон, трогая повязку.
- Голова разболелась? А ты как думал? Смотри, ещё ликвор потечёт – сказано же было: сегодня не вставать.
- Не ворчи, - поморщился Уилсон. – Как я мог не вставать, когда тут такое творится… За что он его, как думаешь?
- Думать тут особо не о чем пока. А потом и сам скажет.
- Ты его руки видел? Хиллинг правильно говорит: эта проволока до костей ему ладонь прорезала, а он затягивал и не обращал внимания на боль – значит, был совсем не в себе.
- Знаешь… - доверительно поделился Хаус. – С убийцами такое случается.
- Зачем он это сделал? – как потерянный повторял Уилсон. – Зачем? Зачем он это сделал?
- Ну, я думаю, копы его об этом спросят, - Хаус пожал плечами. – Ты чего так убиваешься-то? Как будто этот Лейдинг до сих пор фаворитом шёл, и ты на него всё состояние поставил.
- Я не люблю ничего не понимать в том, что вокруг творится… Послушай, - и вот тут-то он, наконец, рассказал Хаусу о сеансе гипноза.
Хаус выслушал хмуро и кивнул:
- Да, я заметил, что Корвин к тебе переменился. Значит, вот так это делается? Залез тебе в башку, ужаснулся и возлюбил?
- Почему именно ужаснулся? – с бледной улыбкой попытался заспорить Уилсон.
-А ты серьёзно думаешь, что там было, чем восхититься?
Уилсон сделал вид, что обиделся, а Хаус вдруг задумчиво проговорил:
- Кстати, помнится, нашей девочке-индиго то же самое удавалось без консервного ножа, правда? Ревность Чейза можно понять – она ему изменяет с твоим бессознательным, которое, похоже, для умных людей привлекательнее твоего сознательного.
- Не говори ерунды, - огрызнулся Уилсон. Но огрызнулся вяло, потому что это не было ерундой. А Хаус добил:
- Может, ты зря полтос лет носишь свою кошерофильную личину, раз она годна только для привлечения дураков?
- У меня другой нет, - буркнул Уилсон, лёг и закрыл глаза.
Он плохо себя чувствовал: голова совсем разболелась, снова подташнивало. А главное, не давал покоя Лейдинг. Лейдинг, задушивший Надвацента, Лейдинг, который оказался у щита, когда в операционной погас свет. Но на убийство Куки и Лоры Лейдинг имел твёрдое алиби, алиби, подтверждаемое Хаусом, а уж если не верить Хаусу… Так почему он убил? Так яростно, почти до костей уродуя ладони? Почему ничего не сказал и не стал отпираться? Назвать его хладнокровным убийцей язык не поворачивался. Уилсон вспомнил, как он стоял у бельевого склада, вцепившись в косяки и пачкая их кровью, почти невменяемый. То есть, рубильник повернул хладнокровно, а тут… Может, потому что повернуть рубильник и не видеть того, кого убиваешь – одно, а душить своими руками и чувствовать последние содрогания агонии тела – другое? Или его, Уилсона, вообще убить ничего не стоит, как таракана раздавить, а из-за Надвацента можно и порасстраиваться? Это была нехорошая мысль — мысль, явственно отдающая глухой каменной стеной и классификацией болезней на букву «С». Уилсон отбросил гадкую мысль, открыл глаза и посмотрел на Хауса с вызовом.
- Молодец, - сказал Хаус так, словно подслушал эту его мысль, но, скорее, просто оценил выражение глаз. – Так и продолжай. Видишь: всё у тебя налаживается…
- И всё-таки, зачем он это сделал? Имеет ли к этому отношение Силиконовая Долина, как ты думаешь? Может быть, он чувствовал от Росса какую-то угрозу своему благополучию?
- Кто? Лейдинг? Где ты видел у него благополучие? – удивился Хаус.
И Уилсон подумал, что ведь, действительно, доктора Лейдинга благополучным назвать никак нельзя – одинокий инвалид, едва ли вообще способный иметь отношения с женщинами, без друзей, себе на уме, в прошлом домашний тиран, но словно вообще забывший о том, что у него была когда-то семья. Ни Блавски, ни Кэмерон он даже, кажется, ни разу не намекнул, что они не совсем чужие люди и не только коллеги по работе. Да, подловатый, но после подставы Корвина и психушки почти незаметный. Неплохой врач, но не более того… Уилсон даже подумал, что в последнее время Лейдинг стал чем-то походить на него самого. «Не мёртвого тела, а мокрого дела испугался», - вспомнил он слова Хауса. Почему то ему навязчиво казалось, что в этих словах таится какой-то скрытый смысл. И сюда же припутывались почему-то корица и игрушечный козлёнок.
- Мысли, как броуновские частицы… - сказал он Хаусу - Уколи мне что нибудь посильнее, хочу заснуть.
Заснуть, однако, ему не удалось. Хаус, отправившийся за препаратом к шкафчику в тамбуре между двух палат – замки на них были кодовыми, и коды знал только персонал, что Уилсон в своё время нашёл удобным – принялся перебирать коробки и вдруг, резко свистнув, выпрямился с коробкой в руках и поспешно захромал назад в палату.
Коробка не была из-под успокоительного – насколько Уилсон мог видеть, это была большая упаковка с пачками антиангинальных таблеток для хроников-сердечников. Это было старое доброе, надёжное и хорошо изученное средство, которое продвигала когда-то «Истbrук фармасьютикls», ещё до того, как Эдвард Ваоглер отжал все её активы - вот и их логотип на пачке, но к нему, Уилсону, сейчас это средство не имело никакого отношения. Тем не менее, Хаус размахивал коробкой с торжествующим видом.
- Что? – спросил Уилсон.
- Как, ты сказал, было то имя, которое ты вспомнил под гипнозом? Ну, про кого они там упоминали в твоей виртуальной реальности?
- Ну… Спилтинг, - после секундного замешательства припомнил Уилсон.
- Смотри! – ноготь Хауса чиркнул по картону, подчёркивая надпись мелкими буквами: «Райтинг аннотации – Спилтинг и Воглер». Уилсон прочёл и перевёл взгляд на Хауса.
- Этот Спилтинг был его партнёром, - сказал Хаус. – Понял? Ещё до того, как наш чёрный монгольфер раздуло в мультимиллионера.
- Я думаю, это важно, - сказал Уилсон.- Знаешь… я расхотел спать. Дай-ка мне лэптоп.
- Вот, нашёл!
Хаус, успевший к этому времени задремать, вздрогнул и выронил трость:
- Чего ты орёшь?
- Извини, - машинально отмахнулся увлечённый своим расследованием Уилсон. - Вот, смотри сюда, - он повернул ноутбук экраном к Хаусу. – Джордж Эл Спилтинг – кажется, это то, что нам надо. Несколько лет возглавлял малую фармацевтическую кампанию «Спилтинг и Воглер», затем скупил контрольный пакет Истbrук фармасьютикls. С две тысячи второго года – её генеральный директор. А в две тысячи пятом году, передав свою долю партнёру и заместителю – думаю, как раз Воглеру - удалился от дел в связи с проблемами со здоровьем. Официальный пресс-релиз, во всяком случае, трактует это именно так. Но в девятом году он поступил на отделение психохроников хосписа… та-дам… в «Силиконовой долине». И через год, в две тысячи десятом скончался там от остро возникшей сердечной-сосудистой недостаточности.
- В две тысячи десятом… - задумчиво повторил Хаус. – Ты же понимаешь, Уилсон?
- В две тысячи десятом в Силиконовой долине как раз сошлись все наши персонажи, - кивнул Уилсон.
- Само по себе уже любопытно... Ещё любопытнее другое: реально ты слышал что-то о нём незадолго до или сразу после убийства Лоры и Куки и отложил в неявной памяти, или Корвин заставил тебя это додумать, обратившись к каким-то другим твоим подсознательным ресурсам.
- Имени я не мог додумать.
- Мог. Если читал или слышал раньше. Мозговая деятельность пока слишком мутная область, чтобы делать по ней однозначные выводы. Никто толком не знает, какие процессы могут происходить у нас в подсознании, когда мы об этом понятия не имеем. Менделеев свою таблицу периодичности во сне увидел, хотя, возможно, рассчитывал не на неё, а на приличный эротический экшн. И ты вспомнил Спилтинга под гипнозом, как фамилию, услышанную за мгновение до убийства, возможно, потому что уже позже для себя как-то связал её с убийством.
- Пусть, - упрямо сощурился Уилсон. – Но если я связал её с убийством, значит, у меня были для этого какие-то основания? Хаус, давай сделаем официальный запрос в Силиконовую долину? Получим электронную историю болезни…
- А то ты не знаешь, что для запроса нужны основания. И будет трудновато придумать основания медицинского характера, учитывая что тело скоро десять лет, как в земле.
- Хиллинг мог бы сделать запрос, - не как предложение, а словно бы сам с собой рассуждая, проговорил Уилсон.
Хаус покачал головой неодобрительно:
- Пока нет настроения впутывать в это Хиллинга. Полицейское расследование - это как машина на склоне без тормозов, толкнёшь – и не остановишь, хоть под колёса ложись.
Уилсон напряжённо задумался, но почти сразу выдал на-гора новое предложение:
- А Лейдинг? Может быть, он всё-таки хоть что-то объяснит?
- Хочешь получить от него школьное сочинение на тему: «За что я убил Надвацента?» - скептически хмыкнул Хаус.
- Ну, да. Примерно этого и хочу, - не дал себя сбить с толку Уилсон. – Попробовать получить разрешение на свидание, добраться до него и…
- И – что? Если бы он хотел обсудить с кем-то свои мотивы, он бы сделал это ещё здесь - ему за явку с повинной половину срока бы простили.
- Он не выглядел хладнокровным убийцей, - вслух задумался, частично уходя от темы, Уилсон. – Он выглядел, как человек в аффекте…
- Это не ко мне – это к Блавски, - сказал Хаус.
- Если он совершил убийство на пике какой-то сильной эмоции, - снова не дал себя сбить Уилсон, - значит, когда эмоция угаснет, он будет вынужден переосмыслить свой поступок. И возможность с кем-то поделиться будет очень даже кстати. Самое время подвернуться ему в собеседники.
- Кому подвернуться? Тебе? Нет, ты можешь даже попробовать, как его начальник, добиться официального свидания, но я не уверен, что он…
Он вдруг замолчал, и они с Уилсоном одновременно посмотрели друг на друга с одной и той же мыслью в глазах.
- Кэмерон? – неуверенно произнёс Уилсон. - Они, конечно, в разводе, но при этом Кэмерон остаётся его бывшей. А с бывшими исповеди получаются легко и непринуждённо.
- Кому и знать, как не тебе, - поддел Хаус, но Уилсон и в третий раз намеренно пропустил его реплику мимо ушей, и он продолжал уже серьёзно: - Ты прав. Как бывшую жену, её могут к нему пустить без формальных препятствий, особенно если с дочкой. И вытянуть она из него сумеет поболее, чем мы с тобой. Только вот захочет ли сама Кэмерон взять на себя роль агента-осведомителя?
- Смотря, кто попросит. Если ты, захочет, - убеждённо заявил Уилсон. – Тем более, что посвящать её во все наши дела – опасно для неё, в первую очередь. А не посвящая, развести на роль агента вообще только ты и сможешь.
- Это почему только я? – слегка ощетинился Хаус.
- Потому что она к тебе настолько неровно дышит - спокойно объяснил Уилсон, - что в дни бурной молодости вашего диагностического вертепа некоторое время вела себя таким образом, которому больше всего подошло бы словосочетание «вешаться на шею». Ещё потому что ты был её деспотичным боссом, и остаёшься им, и твои приказы выполняются, может быть, даже перед этим обсуждаются, но не игнорируются. Тебе этих аргументов хватит, или мне ещё парочку сочинить?
- А сможешь? – недоверчиво сощурился Хаус.
- Ну, если напрягусь, - улыбнулся Уилсон.
Он закрыл ноутбук, отложил его на прикроватный столик и устало прикрыл глаза. Чувствовал он себя ещё очень неважно – головная боль никуда не делась, а свечение экрана и разговор вымотали почти до предела.
- А я раньше вас знал, что убийца – Лейдинг, - похвастался вдруг Хаус. – Знаешь, как догадался? Как Шерлок Холмс. На косяках, за которые он держался, осталась кровь. Я её увидел и сделал вывод за минуту до вопля Чейза. Круто, а?
- Я – в порядке, - не открывая глаз, сказал Уилсон. – Просто устал.
- Сам уснёшь или помочь?
- Да всё равно нужно искать ключ в Силиконовой Долине, - не открывая глаз, но с силой убеждения проговорил Уилсон. - В хосписе. Не может это быть просто совпадением, что они все там сошлись.
- Это как раз может быть просто совпадением, - возразил Хаус. – А вот то, что они сошлись здесь – уже не просто совпадение. Видишь, Надвацента аж из Ванкувера подсуетился… Ладно, попробуем. Проснёшься – пошли запрос на историю болезни этого Спилтинга, а я пойду окучивать Кэмерон.
- Ну? – Харт оперся ладонями о стену справа и слева от Орли, и тот чувствовал себя сейчас примерно так же, как бабочка на булавке. – Ты его точно узнал?
Орли медленно кивнул.
- Я ещё раньше узнал, - проговорил он нехотя. – Когда оказался с ним у лифта. Эта вонь будет теперь у меня вечно ассоциироваться с запахом крови и клубники. Кажется, я уже ненавижу клубнику, Лео.
- Так почему ты сразу не сказал, что опознал его?
- Потому что это уже не было важным. Хаус с Уилсоном и так догадались. А поскольку они не спешили делиться с этим странным полицейским сыщиком, то и я не стал торопиться. Я в этом понимаю меньше, чем они. Понимаю, что что-то происходит, но что, я не понимаю. А когда я не понимаю, то я всегда просто боюсь напортить.
- Кстати, забавный персонаж этот рыжий, - неожиданно улыбнулся Харт. – Жаль, что Бич его не видит. Он бы непременно сгенерировал какой-нибудь «каскад».
- Ты слышал, о чём они сегодня весь день говорят между собой? – спросил Орли, непривычно не отвечая на улыбку. – Во время операции Уилсона пытались убить – кто-то отключил электропитание операционной. Мне опять стало страшно. Не за себя – не такой я трусливый, чтобы после всего бояться за себя – просто безадресно страшно.
- Ты чувствительный, Джим. Как девушка, - не то с насмешкой, не то с сочувствием заметил Харт. – Можно подумать, Уилсон для тебя что-то значит большее, чем просто повод ревновать к нему Хауса.
- А для тебя.
- Для меня – нет.
- То есть, если бы убийце удалось, ты не очень расстроился бы, хочешь сказать?
Леон болезненно вздрогнул:
- Заткнись!
- А ты не говори о нём так, как не думаешь.
Орли виновато вздохнул и задел щекой всё ещё блокирующую ему попытку смыться руку Харта.
- Просто непривычно себя чувствую. Прости.
- Как думаешь, за что его могли хотеть убить?
- За историю с первым убийством здесь. За то, что он был как бы свидетелем этого убийства, его уже и тогда пытались убить – что, ты не помнишь?
- И ты был как бы… И тебя могли бы тоже.
- Меня он попытался запугать.
- И у него получилось -правильно?
- Правильно. Но ты не понимаешь, - Орли размашисто помотал головой. – Если его пытались убить, а меня пытались напугать, хотя в раздевалке мы были оба, и оба, в принципе, могли слышать одно и то же, значит, между ним и мной есть принципиальная разница.
- Какая?
- Ответить на этот вопрос – значит, ответить почти на все.
Харт чуть нахмурился, соображая:
- Ну-у, например, он – главврач больницы… - неуверенно предложил он.
- Пожалуй. Ещё?
- Ты – публичный человек. Убей тебя – будет скандал, и копы станут землю рыть куда упорнее, чем из-за него.
- Допустим…
- Он знает что-то такое, чего не знаешь ты. Видел, слышал, может быть, читал. И может привязать одно к другому.
- У тебя светлая голова, мой бледнолицый друг. - похвалил Орли. - И ещё одно существенное отличие, -
- Какое?
- Он – врач, я – нет…
- Я же уже сказал, что он…
- Не главврач – просто врач. Медик. Человек, знающий медицину, а не термины для кино.
- А как это может быть связано…?
- Не знаю, как. Но может... Слушай-ка, а за нами следят…
Харт, не совсем понимая, чего ожидать, резко обернулся: в нескольких шагах от них стояла девочка в потрёпанных по моде джинсах и розовом топике с теми особыми чертами лица, которые неуловимо, но однозначно свидетельствуют об умственной неполноценности. Заметив, что на неё смотрят, она довольно раскрепощено кивнула обоим мужчинам и деловито, даже заученно, чуть пришепётывая, сказала:
- Здравствуйте, я - Лида Кэмерон. А вас как зовут? Хотите со мной поиграть?
По этой заученности понятно было, что её «натаскивали» по навыкам общения в какой нибудь специальной дефектологической группе.
Орли показалось, что предложение поиграть прозвучало немного зловеще, как в ужастиках с детьми – он недолюбливал такие сюжеты за гнетущее чувство неправильности. К тому ж, само появление девочки-олигофрена в пустом коридоре «двадцать девятого февраля» отдавало лёгкой мистикой.
- Это же дочка Элисон Кэмерон, врача из приёмного, - сообразил Харт. – Я о ней уже слышал. Она - пациентка детской психореабилитации из зоны «А»… Что ты здесь делаешь? – обратился он к девочке, старательно строя пиратскую рожу– Тебе ведь полагается быть в детском отделении, принцесса? Разве нет.
- Там сегодня совсем никого нет, - сказала дочка Кэмерон. – И вчера не было. Там сейчас… ка…карантин, - она с трудом выговорила сложное слово.
- Кто-то заболел? – спросил Харт просто так, чтобы поддержать беседу – он всегда неплохо общался с детьми, поэтому его и привлекали пару раз вести детские передачи по радио.
-Не заболел, - отрицательно мотнула головой Лида. – Там теперь маленький мальчик, у которого дедушка заболел. Пока не узнают, чем он заболел, нам нельзя там играть. А вас как зовут?
- Настырный маленький монстр, - сказал всё тем же «пиратским» голосом Харт. – Ну, вот меня зовут Леон, а его – Джим. А ты, значит, болтаешься по коридорам и не знаешь, куда себя девать, потому что твоя мама не озаботилась насчёт бебиситера?
- Насчёт кого? – переспросила девочка.
- Ну… кого-то, кто будет с тобой играть и присматривать за тобой.
- Вы будете со мной играть.
- Заявочки… – хмыкнул Харт.
- Подожди… - Орли присел на корточки перед низкорослой девочкой, согнув свои длинные ноги, как рейсшину. – А во что ты умеешь играть, Лида? – и Харту: – Надо отвести её к матери. То, что особенный ребёнок бесконтрольно бродит по коридорам больницы, неправильно.
- Мама тоже так говорит, - вздохнула Лида. – Но там у неё та-а-ак скучно…
- Почему скучно? Там же приёмное отделение – всё время новые люди. Села бы за стол, да рисовала бы.
- Не умею рисовать, - замотала она головой. – И играть не умею. Вы меня научите. Меня легко учить – я всё запоминаю. Только не как тот дядя – мы с ним поиграли, а свет погас, и я испугалась.
Орли и Харт быстро переглянулись:
- Какой дядя? – вкрадчиво спросил Харт, тоже опускаясь на корточки. – Ну-ка, расскажи, как вы играли?
- Я уже рассказывала, - неохотно отозвалась девочка. - Он спрятался и сказал, что если я его не найду, я должна открыть одну железную дверцу и повернуть ключик. Как будто…
- И ты повернула, и свет погас?
- Да-а…, - задумчиво протянула девочка.
- А ну-ка, пошли, покажешь, что за волшебная дверка, - Харт решительно сгрёб девочку в охапку. – Будем играть в сыщиков, годится?
- На девчонку никто внимания не обращает – она всё время под ногами крутится с тех пор, как их психушка на карантине. Кэмерон ни хрена не смотрит за ребёнком – может, на неё в соцслужбу капнуть? – предложил Хаус, и по лицу было не понять, шутит или говорит серьёзно.
- Оставь свой тюремный жаргон, - поморщился Уилсон. – Всё равно ты меня перестал этим впечатлять. Она вообще знает?
- Откуда я знаю, что она знает?
- Ты же её окучивать собирался.
- Не успел ещё.
- Значит, операционную обесточила Лида Кэмерон в процессе игры, которую с ней затеял некий «дядя». А описание этого «дяди» девочка смогла дать?
- Лучше. Я спустился с ней в архив, и мы немного полистали личные дела – там на первой странице фото.
- И что, она опознала?
- Она опознала. Почему не спрашиваешь, кого?
- Думаешь, ты меня сейчас удивишь?
- Ещё как удивлю. Она указала на Вуда.
- Вуда? – Уилсон приоткрыл рот. – Ты меня, действительно, удивил. Я и представить себе не мог, что Вуд…
- При чём тут Вуд? – досадливо отмахнулся Хаус. - Она бы и на Луи Армстронга указала, окажись его фото у нас в архиве. Очнись, Уилсон, она – умственно-отсталый ребёнок, а опознание по фото не всем взрослым по зубам.
- Тогда чем ты так доволен?
- А я и на это не рассчитывал. Зато теперь понятно, что человек, подбивший девчонку на убийство – негр-полукровка.
- Афроамериканец, - машинально поправил Уилсон. – Постой… У нас сейчас вообще нет полукровок, кроме Вуда и Росса. Ну, ещё этот, новенький охранник, но он маленький, и черты лица у него мелкие.
- Что и требовалось доказать. Либо Вуд, либо Росс. Ты кого выбираешь?
- Выбор очевиден. Но только почему же она опознала Вуда и не опознала Росса?
- А вот это уже интереснее. Потому что фотография из личного дела Росса выдрана. Очень небрежно, как будто её рвали в спешке или на эмоциях
- Акт вандализма на почве гнева?
- Не-а, - покачал головой Хаус. – Фотография была нужна кому-то ещё. Вандал бы разорвал и бросил, а этот забрал обрывок с собой, а папку поставил на место. Аккуратно. Давай, прояви чудеса сообразительности. Что я сделал дальше, после того, как увидел, что фотография вырвана?
В глазах Уилсона зажёгся хищный огонёк:
- Спросил Лиду, не играл ли с ней уже кто-то в эту игру?
- Бинго!
- И…?
- Папа.
- Подожди, а она знает, что Лейдинг…?
- Выходит, знает. И выходит, что они общаются.
- Ну да, конечно, - чуть стушевавшись, кивнул Уилсон. – Я не подумал. Это же Кэмерон, она просто не могла не разрешить отцу видеть дочь – всегда была такая, как будто родилась уже с толстым томом правил «поведения и морали в современном обществе» в руках.
- Как и ты, между прочим.
- Вредная книжка…- с усмешкой согласился Уилсон. – Значит, Надвацента попытался убить меня руками ребёнка, чтобы самому никому не попасться на глаза около рубильника, а Лейдинг, видимо, появился там внезапно и случайно.
- Ну, или искал девчонку.
- И скрыл?
- А ты бы стал это афишировать?
- Я бы обратился в полицию, а не кинулся бы душить Росса.
- Ну, это потому, что ты родился с правилами «поведения и морали в современном обществе» в руках.
- А у Лейдинга была другая книжка?
- А у Лейдинга, я так думаю, была книжка мемуаров, и не врождённая, а благоприобретённая.
- Подожди… Зачем Надвацента снова убивать меня? Мы же с ним что-то вроде пакта заключили: я не мешаю ему, он - мне?
- А-а, это когда ты в лифте намочил штаны?
- Да, намочил! – Уилсон сверкнул глазами с вызовом. - Я в тюрьме не сидел, в заложники меня не брали, я не привык общаться с убийцами - они меня пугают, особенно сумасшедшие.
- Думаешь, он реально сумасшедший? – не повёлся на вызов Хаус.
- Это не ко мне – это к Блавски, - мстительно попомнил Уилсон, но ему уже не хотелось пикироваться, и он спросил вполне серьёзно: - Послушай, если он свихнулся, мы, может, и зря ищем логику в его мотивах?
- Логика и у сумасшедших есть, - возразил Хаус. – Своя, сумасшедшая, но есть. Что-то произошло – или обстоятельства изменились, или ты, сам того не ведая, тоже как-то нарушил этот ваш пакт.
- Как?
- Не знаю.
- А, может, нам пора уже Хиллинга звать?
- Чтобы задержал и допросил труп?
- Чтобы объяснить насчёт Лейдинга. Получается, он мог быть в состоянии аффекта под воздействием известия о том, что кто-то использовал его ребёнка для убийства. Следователь должен об этом узнать – это меняет дело.
- Вредная книжка, - серьёзно кивнул Хаус.
Уже привычное утреннее собрание проходило на этот раз в «Двадцать девятом февраля» в необычной напряжённой атмосфере. Вечером полицейские крутились на всех этажах, производя замеры, расспрашивая персонал, приехала злая и испуганная Кадди, начавшая с порога в чём-то обвинять Хауса. Хаус смотрел-смотрел на неё, молча, а потом схватил за руку, пихнул на эскалатор и уехал с ней вместе в зону «С». Утром она вроде бы никуда и не выходила, но машина её с парковки исчезла.
«Вылетела через окно», - сказал Корвин, пришедший в кабинет, традиционно превращённый в зал заседаний, третьим, после Марты и Мигеля, с этого дня исполняющего обязанности Лейдинга. Чейз был выходной, и, судя по всему, на него оставили сегодня детей. Прекрасно обращаясь со старшей, Эрикой, к маленькой Шерил он всё ещё не мог привыкнуть, и Марта, решив, что, в конце концов, тесное общение пойдёт обоим на пользу, перешла к тактике прессинга и регулярно отказывалась от няни, если муж был дома.
Кэмерон тоже отпросилась на сегодняшний день, чтобы, по её собственному выражению «пристроить» куда-нибудь на время Лиду. Ни Хаус, ни Уилсон с ней ни о чём не говорили, а о чём она сама могла говорить с дочерью, оставалось только гадать. Сомневаться не приходилось только в том, что Элисон твёрдо решила убрать Лиду подальше от «Двадцать девятого». Скорее всего, повезла её к матери – там, правда, девочке никогда не были особенно рады, но Кэмерон твёрдо знала, что всё равно и присмотрят, и покормить не забудут. О том, что её бывший муж совершил убийство и арестован, Кэмерон матери рассказывать не планировала и вообще не собиралась задерживаться в родительском доме больше необходимого. Но на утреннюю сходку она всё равно не успевала, так что от терапевтического отделения на совещание пришёл Вуд.
Блавски появилась вслед за ним, но не заняла место за столом, как это было последние дни, а села на диван рядом с Тринадцатой. Здесь же пристроился Кир Сё-Мин, который главой отделения не являлся, но на утренних совещаниях неизменно присутствовал ещё со времени кураторства, когда он для всех назывался Смитом.
- Я с утра говорил с этим полицейским, - нетерпеливо начал он рассказывать Блавски, пока совещание ещё не началось. понижая голос, но не настолько, чтобы его не слышали сидящие поблизости глава лабораторно-диагностического отдела Буллит и реаниматолог Сабини. – Доктор Лейдинг молчит, о мотивах убийства ничего не рассказывает - вообще ведёт себя странно. Я думаю, ему будет назначена психолого-психиатрическая экспертиза. Если что, я там оставил вашу кандидатуру - вы не против?
- Вообще-то я против, - недовольно нахмурилась Блавски. – Лейдинг, если вы не знаете, некогда был моим любовником, не уверена, что смогу быть объективной, да и само по себе юридическое делопроизводство, мне кажется, не то, что было бы… - но тут она прервалась и не договорила, так как её внимание привлёк донёсшийся из коридора уже привычный свист болида Уилсона.
Главврач был по-прежнему в инвалидном кресле и с повязкой на голове, бледный и осунувшийся, но одет уже по-цивильному, и даже своеобычно: светло-серый костюм, белая рубашка, галстук цвета морской волны, такие же носки, только вместо туфель кроссовки «найк» - сдержанные, серо-чёрные.
- Что-то долго собираемся! – весело и чуть нервозно заметил он, подкатывая к столу. – Где Ней? Где Хаус?
- У Хауса релакс после выволочки от начальства, - отозвался с ухмылкой Корвин. – Думаю, он проспал.
- А кто устраивал выволочку Ней, если ты здесь? – немедленно среагировала Тринадцать.
Присутствующие вяло посмеялись – Ней ростом уступала, разве что, только Вуду, Лейдингу и Хаусу, а шириной плеч не уступала и Хаусу.
- Тихо-тихо, успокойтесь, - попросил Уилсон. – Будем надеяться, что они оба подойдут. А пока я вот о чём хотел поговорить. Нас последнее время не обходят несчастья, и в таких условиях, понятно, непросто работать с полной отдачей, поэтому, насколько я знаю, речь снова зашла о переподчинении клиник, и это на уровне округа. Будет не только полицейское расследование, но и служебное. Разумеется, в условиях жёсткого контроля со стороны министерства нам всем будет непросто – вы знаете нашу специфику и некоторую условность исполнения основных правил администрирования и подчинения. Это может вызвать вопросы, ненужные санкции – пусть даже ограничительного порядка, и мы неминуемо потеряем как процент компенсации от страховых компаний, так и часть частных платежей…
- Обтекаемо говоришь, - подал голос Корвин. – Скажи проще: усвоенная всеми нами привычка Хауса плевать на правила не понравится министерству, и нам перекроют финансовый ручеёк.
Уилсон сдержанно улыбнулся:
- Ну, в общем, да, - согласился он. – Примерно это я и хотел сказать. Однако, есть и другое решение ситуации. Вы, наверное, уже знаете, что компания Истбрук-Фармасьютиклз проводит многоцентровое исследование очередной линии противоопухолевых препаратов, и по договорённости их генерального директора с учебным госпиталем «Принстон-Плейнсборо» часть исследований будет проводиться на базе нашего партнёра. Учитывая наши наработки по поводу модернизации лекарственной схемы, условно названной «подавляй и стимулируй», нам предложено включиться в исследование. Это – деньги, это – развязанные руки, это приоритетность при лекарственном обеспечении по договорам, это в какой-то степени иммунитет к бесконечным проверкам, которые иначе нас просто задушат…
- Какую-то я недоговорённость слышу, - снова вмешался Корвин, как всегда сидевший на шкафу, как на насесте. – Дальше, видимо, должно последовать «но»?
- Да, есть и «но», - согласился Уилсон. – При участии в исследовании наши результаты будут слиты с результатами исследований «Принстон Плейнсборо», и как самостоятельная единица мы нигде не прозвучим. Тем, кого это волнует – Мигелю, Сабини, Рагмаре, другим, работающим пока что на создание своего имени, это, конечно, будет не совсем удобно. С другой стороны, статьи не запрещаются, и за рецензиями тех, кто уже составил себе имя, дело не станет. И Хаус, и Корвин с радостью примут участие в работе любого из наших молодых врачей.
- Опа! – сказал Корвин. – Без меня меня женили?
- Забавно, - послышался голос Хауса от двери. – Значит, мы все тут ложимся под Воглера, и при этом «с радостью»? Давно придумал?
- Недавно, - невозмутимо откликнулся Уилсон. – Кстати, хорошо придумал, разве нет? По официальной версии следствия Гед Росс совершил двойное убийство на почве ревности – медицина тут не при чём: известно, что они были знакомы, что Росс общался с Лорой Энслей - есть расшифровка звонков с её телефона на его номер. Учитывая личность Росса, возможно, он начинал домогаться её, когда вмешался Куки, тоже неровно дышащий к Лоре. Итог вы знаете. То, что убийство произошло буквально на глазах свидетелей, не давало Россу покоя – он совершил покушение на меня и пытался запугать мистера Орли – мистер Орли дал показания на этот счёт. Наконец, окончательно обезумев и растеряв даже остаточные принципы, Росс снова попытался убить меня во время операции руками невинного ребёнка. Не знаю, чем он руководствовался – из меня, как и из мистера Орли свидетели никакие – мы не видели и не слышали ровно ничего, и Росса бы не опознали, не начни он сам суетиться. Насчёт того, что Росс привлёк к покушению на моё убийство его биологическую дочь, стало известно Лейдингу – самым простым образом, он случайно застал её у щитка. Лейдинг, сам неуравновешенный и уже лечившийся однажды в психиатрии, разыскал Росса, опознанного дочерью по фотографии и, думаю, не в самой вежливой форме потребовал объяснений. Гед вспылил, между ними возникла схватка, в ходе которой Лейдинг, обороняясь, сумел захватить шею Росса петлёй из подвернувшейся под руку тонкой проволоки и стал придушивать. Не знаю, хотел он этого или нет, но проволока фактически перерезала Россу горло. Таким образом, у нас произошло ещё одно убийство.
Вот я сейчас вам всё это так гладко излагаю, а между тем меня не покидает ощущение, будто я в каком-то нелепом кино снимаюсь – боевике, что ли… Это всё совершенно ненормально, это напоминает какой-то индийский блокбастер, и это свидетельствует о психическом состоянии и Росса. И Лейдинга. Но это случилось в нашей больнице и случилось не в одночасье, а мы все эти нарастающие симптомы неблагополучия психики наших коллег упустили и не заметили – и под «мы» я имею в виду кадровиков и администраторов – то есть, нас с тобой, Хаус, и тебя, Блавски, в первую очередь. Ну, и глав отделов – во вторую. Так что сейчас нам ничего не остаётся, как бросить всё и заниматься исключительно восстановлением реноме больницы, как серьёзного научно-практического лечебного учреждения, а не студии для декораций к Хичкоку, чтобы не потерять ни пациентов, ни страховщиков. Оставим расследование полицейским, наказание – пенитенциарной системе и займёмся, наконец, медициной. Нам предлагается участие в хорошо финансируемом исследовании – пока ещё предлагается. Хаус, я, к сожалению, ещё болен и не могу в полной мере выполнять свои обязанности, поэтому надеюсь на твоё хотя бы понимание. Старые твои дрязги с Воглером сейчас не так важны, здесь он самоуправствовать не сможет, а вот его деньги нам очень бы пригодились – это я тебе говорю, как должностное лицо, как администратор. Как твой друг, я с радостью засяду с тобой в баре и буду обзывать его последними словами, но, как главврач, я хочу согласиться на участие в исследовании.
- А тебя от этой двойственности в ширинке не разорвёт? – почти ласково поинтересовался Хаус.
Уилсон завёл глаза. Но с новым порывом энтузиазма продолжил уговаривать:
- Пойми, участие в исследовании, это - возможности. Нам хотя бы диализное отделение расширить, мы сами могли бы готовить к трансплантации, а не получать недообследованных больных из Центральной Окружной. Мы дадим телевизионную рекламу на эти деньги - наши «звёзды» поспособствуют. И тогда мы, может быть, пересмотрим и паритет, и приоритет с «Принстон-Плейнсборо».
Хаус, я скоро умру, – вдруг совсем другим тоном заговорил он. - Ты знаешь, что я и так живу взаймы. Не знаю, сколько времени осталось у Хедли, у Блавски… Не знаю, сколько времени осталось у тебя самого. Мы должны оставить «Двадцать девятое» в таком виде, чтобы не стыдно было лежать в земле, когда отсюда принесут тех, кого не спасли, чтобы мы могли твёрдо знать, что спасти их нельзя было не потому, что мы не довели онкоцентр до ума, когда имели такую возможность.
- Тебе этот спич кто писал? – хмуро спросил Хаус. – Бьёшь ниже пояса, и даже не морщишься. Воглера твой посмертный памятник в последнюю очередь заинтересует, если, конечно, он не из чистого золота и не лезет в карман.
-Плевать на Воглера – речь об исследовании, - упрямо мотнул головой Уилсон.
- Я не хочу в этом участвовать, - сказал Хаус тяжёлым тоном, опуская голову, но тут же вскинул взгляд. – Но и мешать тебе не буду. Ты - главврач, тебе и карты в руки. Любрикант в приёмном, на раздаче – а то вдруг ты не знал.
Уилсон порозовел, но кивнул:
- Найду, не переживай. Всё, на сегодня вопросов больше нет, доклад дежурного пусть примет старший врач смены.
Он остался сидеть в кресле, опустив голову и барабаня пальцами по столу, пока сотрудники один за другим покидали помещение, косясь то на него, то на Хауса с неловкостью друзей семьи, присутствовавших при ссоре супругов.
Когда последний – Корвин – вышел, громко окликая своим высоким голосом ушедшего вперёд Сё-Мина, Хаус, так и застывший сумрачно у двери, дверь эту плотно закрыл и обернулся к Уилсону.
- Как думаешь, все купились?
Уилсон улыбнулся.
- Может, объяснишь, наконец, зачем тебе это надо?
- Совместное исследование, амиго, это – почти интим. Я достану Спилтинга если не из ноута Воглера, то из трусиков Кадди – мы ведь с ней теперь опять не только половые партнёры. А версия Хиллинга его, я думаю, уже успокоила.
Тема о том, что Уилсон ввязал больницу в исследование Воглера против воли Хауса, стала ведущей на весь день. Кое-кто из старой команды даже держал пари, прибегнет ли Хаус к открытой войне и саботажу или попытается тонко манипулировать Уилсоном, но, к всеобщему удивлению, не последовало ни первого, ни второго. Хаус ходил хмурый, но сразу же после совещания позвонил Кадди, обговорив условия совместного исследования, уселся за электронный архив и стал набирать подопытную группу, сразу же заполняя первичные анкеты, что само по себе вызывало удивление – обыкновенно Хаус избегал бумажной работы, как чёрт ладана. Но теперь выходило, что, как ни недоволен он был, а руководство исследованием фактически взял на себя, оставив Уилсону администрировние и, собственно, контакты с Воглером.
Уилсон Воглера не переносил – это тоже было общеизвестно, но Уилсон умел «держать лицо», поэтому саммит состоялся вечером того же дня на нейтральной территории «ПП», и оба представителя сторон старательно делали вид, что впервые видят друг друга. Уилсона привёз и помог добраться до конференц-зала неизменный «шофер» - Чейз, Воглер пришёл в сопровождении какого-то плосколицего и худого типа в очках, консультанта по науке, третью сторону представляла Кадди со своим фармакологом, которого Уилсон немного знал ещё по прежней работе в «ПП».
- Речь идёт об испытаниях методики встраивания в молекулы опухолевых клеток неких белков с аномальной третичной структурой – так называемых, прионов, запускающих цепную реакцию превращения белка опухолевой клетки в легко идентифицируемый вторым компонентом «ножа» - особым фагом, - объяснил пришедший с Воглером специалист – консультант. – Поскольку данная методика не может быть полностью отработана на лабораторных животных, мы вынуждены проводить клинический эксперимент – пока с ограниченным контингентом. Вот критерии включения - ознакомьтесь.
Уилсон пододвинул к себе листок, пробежал глазами:
- Вы хотите построить исследование на выборке третьей-четвёртой стадии? – удивился он. – Вам предсказать результат?
- Исследование среди пациентов с первой и второй стадией, то есть с курабельными вариантами рака, тоже было предложено, - безэмоционально сообщила Кадди, но на него наложила «вето» комиссия по этике.
«Давно Воглер стал слушать комиссию по этике?» - про себя хмыкнул Уилсон. Но вслух сдержался.
- Критерии исключения, - консультант по науке пододвинул ему другой листок.
Уилсон и его бегло просмотрел, покачал головой:
- Вы так группу не наберёте.
- Если бы это не представляло никаких трудностей, набрать группу, - наконец, открыл рот сам Воглер, - мы не привлекали бы к исследованию больницу Хауса. Не его. Хаус – не тот человек, с которым предпочтительно иметь дело. Честно говоря, я понять не могу, почему он до сих пор занимается врачебной деятельностью, а не дисквалифицирован. Против него ведь и уголовные дела возбуждались - нет?
Уилсон поморщился:
- Это не было связано с его профессиональной деятельностью.
- Но зато характеризует его, как личность, не правда ли?
- Правда, - сказал Уилсон, но это не прозвучало, как согласие.
Кадди беспокойно шевельнулась:
- Коллеги, мы же не будем сейчас обсуждать личность Грегори Хауса – у нас даже не комиссия по этике. Речь идёт о клиническом исследовании, и, поскольку Хаус сертифицирован, как врач и клиницист, нет никаких весомых оснований отвергать его предложение. Тем более, что доктор Уилсон прав – экспериментальную группу набрать будет непросто.
- Хорошо. Тогда сразу перейдём к коммерческой стороне вопроса, - Воглер толстыми пальцами выковырял из лежащей у себя на коленях папки планшет и развернул его экраном к партнерам. – Вы получите определённое агентское вознаграждение за каждого привлечённого в исследование и, кроме того, если будете осуществлять непосредственное наблюдение амбулаторно или стационарно, это тоже, соответственно, будет оплачиваться из резервного фонда «Истbrук фармасьютикls», специально заложенного с целью стимулирования научных исследований.
- Мы не будем составлять исследовательскую группу, - предупредил сразу же Уилсон. – Кредо «Двадцать девятого февраля» командная работа, поэтому в той или иной мере участвовать будут все сотрудники. Значит, и договор будет заключаться с юридическим лицом, и я буду в этом случае выступать, как представитель учреждения, и мои полномочия могут быть делегированы, - Уилсон хлопнул ладонью по папке с проектом договора, словно ставя точку. Воглер чувствовал, что во всём этом кроется какой-то подвох, но убедительных возражений, кроме личной неприязни, у него не было, а к личным мотивам он, как всякий деловой человек, относился без должного почтения. Поэтому, чуть помедлив, он нацелил свою гелевую авторучку на листок бумаги в папке Уилсона и подписал контракт. Третью подпись поставила Кадди, после чего саммит был завершён.
Собирая и складывая бумаги, Уилсон промедлил, из-за чего оказался в опустевшем конференц-зале наедине с Кадди. Лиза не трогалась с места, а сидела и, подперев рукой подбородок, внимательно и неподвижно смотрела на него – настолько пристально, что он не выдержал, дёрнул подбородком – мол, что такое?
- Как ты живёшь, Джеймс? – мягко спросила Кадди. – Так давно не было случая и словом с тобой перекинуться.
- Живу… - замялся Уилсон. – Ну, как… живу. Вот, тромб удалили, парез уменьшился, сейчас заново учусь ходить.
- Это я знаю, - перебила Кадди. – Это – внешняя сторона вопроса.
- Тогда о чём ты?
- О том, что ты сам чувствуешь. Как твоё нервное расстройство? Лучше?
- Ты – сама тактичность, - усмехнулся он. - «Нервное расстройство»… Это не нервное расстройство, Лиза – это психическое расстройство. Если ты всё ещё дружишь с Блавски, спроси, в чём разница - она тебе объяснит.
- Ну, дело не в том, как это назвать… Я беспокоюсь. Тебя… твоей операции пытались помешать.
- И снова изящный эвфемизм, - оценил Уилсон. – Итак, мы светски болтаем о моём психозе и попытке меня убить. Мило. Хотя я предпочёл бы сменить тему и спросить тебя, например, о дочери. Что Рэйчел?
- Ходит в школу, – Кадди пожала плечами. – Она – обычный беспроблемный ребёнок. Хаусу не удалось испортить её своим дурным влиянием. Играет с девчонками, кокетничает с мальчишками, любит арахисовое масло и не любит варёный лук.
- Никто не любит варёный лук.
- Видимо, из-за того, что он слишком пресный. Но, знаешь, Уилсон, что тебе скажу? Иногда нам в жизни очень не хватает именно варёного лука.
- Я это знаю, - сказал он. – И когда нам его не хватает, мы жадно кидаемся на луковицу, выловленную из супа. А потом нас рвёт.
- Я это знаю, - эхом откликнулась Кадди. - И мы тогда становимся умней и едим сырой лук в умеренных количествах.
- По средам и пятницам?
Каадди покраснела и засмеялась. Но вдруг резко оборвала смех и так же резко, чуть ли ни обвиняюще, спросила:
- Ну а ты?
- Что «я»?
- Какой лук ешь?
- Консервированный, - буркнул Уилсон.
В это время его мобильник запищал – Чейз напоминал о себе.
- Пойду, - он, хватаясь за стол, поднялся.
- Подожди, давай я тебя подстрахую, - вскочила Кадди. – Ты же ещё неуверенно держишься на ногах – не хватало упасть.
- До двери сам доползу, а дальше Чейз подстрахует, - успокоил он.
- Постой… - Кадди обошла стол, встала перед ним, взяла за руку. – Уилсон, ты скрытный, но ты честный. Скажи мне правду.
- Ну? – настороженно откликнулся он.
- Зачем Хаус ввязался в это исследование? Зачем нарочно идёт на контакт с Воглером? Что он задумал?
Уилсон помолчал, наклонив голову, глянул исподлобья, хмуро и виновато, и вдруг широко улыбнулся своей особенной коронной улыбкой – солнечной, ласковой, лукавой, коварной и почти непристойной:
- Не скажу!
Когда он вернулся в «Двадцать девятое февраля», в кабинете у Хауса сидел за его, Хауса, ноутбуком, который не доверялся прежде даже Уилсону, человек, чьё лицо показалось Уилсону сильно знакомым, но он не сразу смог сообразить, откуда его знает. Между тем, внешность у человека была приметная: острое смуглое лицо, копна чёрных с проседью волос, движения порывистые и резкие, и пальцы его на клавиатуре стремительно и скачкообразно плясали, кажется, совершенно машинально, подчиняясь разве что подсознанию.
- Добрый день, - кивнул он Уилсону, не прерывая этот бег пальцев по клавишам, – Доктор… Уилсон, верно? – у него был странный, открытый, вместе и грубый и певучий акцент, чем-то отдалённо напоминающий выговор Корвина и Сё-Мина. Хаус и головы не повернул – сидя сбоку, пялился в экран с живейшим интересом.
- Простите, я… - замялся Уилсон, стараясь по-быстрому перебрать в уме всех знакомых русских, но человек за ноутбуком опередил его:
- Забыли? Я – Медет Жумбаев. Мы с вами освобождали заложников – помните? Доктора Хауса и дочку вашего другого врача.
- А-а, - вспомнил, наконец, Уилсон. – Почётные пенсионеры бригады «альфа»? – он улыбнулся слегка натянуто, потому что воспоминания о том случае не были приятными, как и знакомство со спецназом в отставке. - Как поживаете?
- Со мной-то всё в порядке, а вот вы, я вижу, не очень, - заметил Медет, приглядываясь к инвалидному креслу – Уилсон, хоть и пробовал ходить, пока не отказался от кресла – с непривычки ноги после нескольких шагов начинали трястись, а равновесие ускользало так, что не помогала трость, одолженная у Хауса из его многочисленной коллекции. – Что, боевое ранение?
- Всего лишь старческая хворь, - небрежно отмахнулся Уилсон.
- Старческая? Да господь с вами! Вам ли говорить о старости?
- Ну, как-никак, шестой десяток…
- И что? Мне - седьмой. Для мужчины это самый расцвет интеллекта, физической формы, творческого начала и… сексуальности.
Уилсон вспомнил про консервированный лук, его губы сами собой дёрнулись в горькой усмешке.
- Да уж… - не удержался он.
-Ну… - сказал Медет, вставая. – Мне пора. Основное я сделал, доктор Хаус, вам будет потом достаточно просто кликнуть на иконку и принять условия. Если что, звоните – я всегда буду рад помочь. Да, кстати, насчёт нашей договорённости не беспокойтесь – деньги за услугу я с вашей карточки уже снял. Так, в порядке демонстрации профессиональных навыков.
- Вот вам и «тройной уровень защиты ваших банковских вкладов», – фыркнул Хаус. – Как думаете, если я подам жалобу, то получу компенсацию?
- Хотите доставить мне неприятности? – улыбнулся Медет. – А вдруг я вам ещё зачем-нибудь понадоблюсь?
- Я пошутил, - сказал Хаус, протягивая русскому руку. Уилсон нахмурился: Хаус подавал руку с большим разбором, и то, что он сделал это сейчас, должно было что-то значить.
- Зачем ты его позвал? – потребовал Уилсон, едва за Медетом закрылась дверь кабинета. – За что ты ему платишь?
- Ты знаешь, что они почти никогда не пользуются лицензионными пакетами? – вместо ответа спросил Хаус.
- Ну, и что?
- Они воруют копии, ломают коды, запускают «таблетки» и лингвофикаторы. Каждый тамошний школьник владеет навыками компьютерного взлома хотя бы на самом начальном уровне. А вот Медет Жумбаев владеет ими в совершенстве.
- Подожди… Так он – хакер?
- Нет, как же медленно до тебя доходит! Там Чейз тебе ничего не повредил, когда в мозгах ковырялся?
- Как ты его нашёл?
- Сё-Мин телефон дал.
- А ты сказал ему, зачем тебе нужен хакер?
- Я просил толкового программиста. То, что хакер прилагается, подразумевалось само собой.
- Что он тебе поставил?
- Очень симпатичную шпионскую программу, позволяющую тихой сапой пробираться на чужой компьютер практически через любые коммуникации.
- Подожди… какие коммуникации?
- Почта, скайп, ватсап – любые. Ты же подписал деловое партнёрство с Воглером, так? Значит, вам придётся поддерживать связь: звонки, сообщения.
- И ты хочешь с помощью своей шпионской программы хакнуть Воглеров комп?
- Ну, слава богу, а то я уж подумал было, что ты совсем безнадёжен.
- А тебе не приходило в голову, что программисты Воглера тоже могут быть не пальцем сделаны? И тебе не приходило в голову, что у Надвацента могут быть… коллеги?
- Так ты уже решил, что он – киллер Воглера? – серьёзно спросил Хаус.
- Нет. Я так даже не думаю. Но…
- Не хочешь пренебречь даже крошечной вероятностью? О, смотри! Эта штука сама устанавливается – похоже, она лучше тебя знает своё дело.
Уилсон поморщился – Хаус обожал лезть к чёрту в зубы, но вытаскивать его из этих зубов любезно предоставлял другим – Уилсону, Кадди, Броудену, и сейчас Медет Жумбаев уже своим видом напомнил об этом обстоятельстве. Однако, говорить было не о чем – всё, что он мог сказать Хаусу, он говорил тысячу раз, всё, что мог ему ответить, Хаус уже тысячу раз ответил. В конце концов, Уилсон сам согласился на авантюру с этим шпионажем, не о чем было плакать, разве что темпы его пугали. С другой стороны, Хаус был человек дела. И если порой и прятал, как страус, голову в песок, подставляя судьбе задницу под удар, то и бегал, фигурально выражаясь, по своим авантюрным прериям со скоростью страуса.
- Пошли домой, - сказал Уилсон. – Я устал. Хочу спать.
Хаус внимательно посмотрел на него.
- Что-то случилось?
- Пока ничего.
- Ты чего-то боишься?
- Да.
- О`кей, чего ты боишься?
- Я… я не знаю, Хаус. Мне кажется, что-то непременно случится. С тобой или со мной. Что-то плохое.
- Это паранойя, Уилсон.
- Может быть. Но я не могу отделаться от этого чувства, не могу подавить в себе.
- Как тогда, когда ты не отпускал меня от себя больше, чем на полчаса?
- Нет. Тогда была депрессия, безотчётный страх, беспокойство.
- А сейчас?
- А сейчас, мне кажется, мы играем в опасную игру, правил которой пока сами не знаем. Ты хакнешь электронику «Истbrук фармасьютикls», а Воглер как-нибудь исхитрится – и хакнет тебя. Ну, или меня.
- И что ты предлагаешь?
- Ничего я не предлагаю. Предлагаю спать пойти. Ты спросил – я ответил. Честно ответил.
- То есть, ты не собираешься меня отговаривать? – Хаус движением головы указал на ноутбук.
- Нет.
- Просто боишься – и всё?
- Да, - помедлив, кивнул Уилсон.
- Пойдём спать.
Леон Харт, снова вернувшийся из стационара в гостиничный номер, ещё раз позвонил Бичу, подтвердив получение экземпляра контракта, и теперь бегло просматривал сценарий первой серии нового сезона. В другое время незначительное количество реплик и минут в кадре его огорчило бы, сейчас – радовало. Он не был уверен, что вообще сможет играть к началу сезона, но ради Орли придётся. Орли не слишком везло с карьерой – пара детских фильмов, несколько скетчей, форматные роли в основном комедийные, и несколько второстепенных – удачных, но не слишком избалованных прокатом. Не то, чтобы у него не получалось – Орли и в комедии, и в эпизоде был великолепен, но Харт, в копилке которого, кроме театральных постановок, уже числились такие шедевры кинематографа, как «Парни, играющие джаз» и «Клуб забытых актёров» мог, в принципе, смотреть на своего партнера свысока. А между тем, Орли был талантливее его – он это сознавал, и не только талантливее – лучше, чище, раскрепощеннее, многограннее. Он был артистом от бога, а не старательным ремесленником, как, скажем, Крейфиш, Моцартом – не Сальери. И проект «Доктор Билдинг» впервые предоставил ему возможность проявить себя в полный рост. Центральная роль, психологически сложная, с постоянным музыкальным сопровождением, требующая тонкости, сарказма, обаяния, то есть задействующая именно сильные стороны Орли - такого нельзя было упускать. Этот проект сулил Орли не только славу, не только новые интересные предложения, не только деньги, но и возможность самому диктовать условия – такие, например, как поездка в Новый Орлеан с джаз-бандом «Латунный Зиппер», куда его вдруг пригласили клавишником, или сольный альбом, потому что, не смотря на всю радостную работу в кино и на телевидении, по-настоящему Орли болел именно музыкой. И Харт помнил его почти двухчасовое интервью, когда он играл и пел, потом говорил, не успевая восстановить дыхание, и снова садился к роялю, вплетая свой хрипловатый до вызывания у женщин похотливой дрожи голос в переливчатые аккорды собственных аранжировок бессмертной классики. Никак нельзя было лишить его этого, и сейчас, листая отпечатанные на принтере страницы в поисках реплик своего персонажа, Харт радовался тому, что реплик немного, и, значит, он, пожалуй, справится.
Он отвлёкся от своего занятия, только сообразив, что часовая стрелка на висящих на стене часах в виде корабельного штурвала – кич, конечно, но в казённом номере выбирать не приходится – подошла уже к десяти часам. А Орли всё нет.
После того, как они ушли из больницы, где Леон получил очередную порцию собственной крови, прогнанной через фильтры, из-за чего его привычно знобило – Орли спохватился, что обещал Хаусу для Уилсона альбом «Пойдём с Луи». Он записал его вместе с «Латунным Зиппером» два месяца назад для вечера памяти мэтра Армстронга, и очень гордился, что может делать голос похожим на «короля саксофона». Это мало, кого могло удивить – Орли прекрасно пародировал известных джазменов и голосом, и манерой – у него был не только абсолютный слух, но и хороший глаз.
- Я обернусь туда и обратно за тридцать – максимум, сорок – минут, пообещал Орли, разыскивая на полке нужный диск.- Неудобно. Я обещал ещё до этого своего несчастья, потом, понятно, вылетело из головы, он не напоминает… Уилсон любит классический джаз, ему будет приятно. А я иначе опять забуду. Ты пока полежи, отдохни, я – скоро.
Леон только плечами пожал. Было понятно, что дело не в диске – просто Орли тянуло к Хаусу, и он рад был воспользоваться предлогом, чтобы лишний раз перекинуться парой слов со «своим прототипом», тем более вечером, после рабочего дня, когда усталость располагает к откровенности.
Леон и не думал спорить или как-то выказывать ревность и недовольство – он видел, что общение с Хаусом исцеляет Орли от горя – лучшего и желать было нельзя. Саркастичный и резкий, но, в то же время, очень человечный и личностно оригинальный, не закомплексованный на соответствие принятым в обществе эмоциям, Хаус даже в простом отвлечённом разговоре одновременно и утешал, и трезвил, и позволял, как это ни парадоксально, расслабить галстук, а вечно затянутому в парадный фрак, «как должно», Орли только этого и было надо. Харт не мог ему этого дать и отдавал себе отчёт в такой своей немощи. Да, он ревновал к Хаусу, но он любил Орли – и терпел. Так же как Орли терпел его сближение с Уилсоном – виртуальным портретом, показывающим, кем бы смог стать его, Леона, младший брат, если бы не… Портрет был в целом симпатичный и утешающий, а те негативные черты, которые требовали особого подхода в обоих случаях, только усиливали сходство. И глаза. Глаза Джеймса Уилсона просто иллюстрировали буддизм с его учением о переселении душ. Леон смотрел ему в глаза и порой готов был расплакаться от наплыва чувств. Тогда он отводил взгляд.
Ну так вот, сегодня вечером Леон с лёгким сердцем отпустил Орли на сеанс такой индивидуальной психотерапии, но пора бы ему было вернуться, и даже очень пора. Покачав головой, Леон уже потянулся было к телефону, но тут Орли как раз и возник на пороге. Вот только…
- Господи…что с тобой? – ахнул Леон.
Зрачки Орли были расширены, волосы дыбом, а лицо той молочной бледности, которая, описанная в романах, кажется фантастичной, пока её не увидишь воочию. Он привалился к стене, переглатывая воздух и держась рукой за грудь. Трости, с которой он всё ещё ходил, и с которой ушёл, при нём вообще не было.
- Я… меня… - он пытался заговорить, но не мог, не справляясь с дыханием.
- Только не говори, что ты в таком состоянии был за рулём, - нахмурился Харт, нашаривая в кармане нитроглицерин, который после первого своего внезапного сердечного приступа на дороге, когда он чуть не умер, всё время носил с собой – Ты же просто голимое дорожное происшествие. На, возьми под язык.
Орли отрицательно помотал головой и убрал руку от груди. Он всё пытался отдышаться, но как будто какой-то спазм держал его за горло.
- Так не пойдёт, - Харт мягко взял его за плечи. – Давай за мной, медленно: вдох… выдох… Ещё раз… Ещё вдох… Спокойнее-спокойнее, Джим, расслабься. Теперь выдох… Скажи: «сто четырнадцать».
- Сто четырнадцать, - послушно повторил Орли.
- Девятнадцать?
- Девятнадцать.
- Восемь?
- Восемь. До скольки мы будем ещё считать, Лео?
- Больше не будем считать. Рассказывай.
Орли как-то странно передёрнул плечами и вдруг спросил:
- Предложи я тебе на выбор мистику или психиатрию, тебе бы что больше понравилось?
- Ну… предложи.
- Меня сейчас… - Орли немного истерично хихикнул, - Минна пыталась сбить.
- Что-что? – Сощурился Леон. – Кто?
- Нет, ты правильно услышал. Моя покойная жена. Её красный понтиак, как только я вышел из больницы, вывернул из-за угла, и я едва успел увернуться. Но она сначала проехала мимо, а потом развернулась и повторила. На совершенно бешеной скорости. Я кинулся в узкий проход – знаешь, там, где у них живая изгородь, но когда снова выскочил на тротуар, она уже неслась прямо на меня. Я шарахнулся в кусты, зацепился за что-то, упал, снова вскочил – и вовремя, потому что она и по кустам за мной рванула – только ветки заскребли. Я побежал, заметался, как заяц. Она – за мной. Ты себе не представляешь, что я чувствовал. Животный ужас. Это в кино, у Хичкока, хорошо смотреть, а тут мне было так жутко, что я, кажется, бежал и ссал на ходу.
- Подожди-подожди… Тебя пыталась сбить мёртвая Минна на своём красном «понтиаке»?
- Сбить и переехать. Может быть, даже не один раз, чтобы наверняка. Но ты мне не ответил: тебе больше нравится шизофрения или ходячие мертвецы? – он снова всхохотнул.
- Тебе нужно выпить, - решил Леон, внимательно приглядываясь к нему. – Не то ты запросто объединишь первое и второе.
- Мне нужно в душ – я мокрый, как хорёк.
- Хорёк? Может, как выдра?
- Выдры не воняют, - Орли снова засмеялся смехом, похожим на кашель. На него, похоже, накатила вторая волна реакции - он затрясся в ознобе, зубы застучали дробь.
Леон отошёл к бару и принялся рыться там в поисках алкоголя покрепче. Слава богу, что Орли снял люксовый номер, где полагалось не только жидкое мыло в ванной, но и средней паршивости коньяк в баре. Открутив крышку, Леон щедро плеснул жидкость, пахнущую клопами в шоколадной глазури, в пузатый бокал. Не доверяя трясущимся рукам Орли, сам поднёс тонкостенную кромку к его губам.
- Глотни.
Орли глотнул, подавился, закашлялся уже по-настоящему, глотнул ещё, и, похоже, его начало отпускать.
- Вот что это было? – беспомощно спросил он.
- А ты отчётливо разглядел Минну за рулём? Видел её глазами или просто в своём воображении? – Леон не хотел принимать ни мистику, ни паранойю, поэтому искал реалистическое решение.
- Думаешь, я сейчас тебе после всего этого вот так прямо точно и скажу? –резонно усомнился Орли. – За рулём была женщина – это точно. В красном пальто.
- Мулатка?
- Ты что, не помнишь Минну?
- Так видел? – Леон голосом надавил на это «видел». – Видел или представил себе? Это разные вещи – ты же понимаешь.
- Да не знаю я! – с отчаянием воскликнул Орли. – Мне было не до анализа, пойми! В первый миг я просто… - он взмахнул обеими руками, не найдя слов. – А потом я убегал и увёртывался, и в голове у меня было пусто. Откуда я теперь знаю? Я уже ни за что не могу отвечать, а видеорегистратора встроенного у меня нет. Она гонялась за мной. Она меня пыталась задавить – за это я отвечаю. За цвет её глаз – не могу.
- Но ты отдаёшь себе отчёт в том, что Минна умерла? Ты же её в гробу видел!
- Многочисленные экранизации Кинга говорят нам, что это – малосущественно.
- Мы не в кино.
- Да? А мне кажется, мы всегда в кино. Ты «Знамение» смотрел?
- Не на улице в половине десятого вечера.
- Вот в этом и разница. На улице в половине десятого вечера, уворачиваясь от автомобиля, начинаешь относиться к сценаристам хоррора с большим доверием.
- Ну, хорошо. Но сейчас ты не на улице и электричество во всю светит. А Минна умерла, поэтому не может разъезжать на своём понтиаке. Просто похожая машина, похожая женщина за рулём – и тебя перемкнуло.
- Хорошо. Просто похожая незнакомая женщина за рулём похожей незнакомой машины. Леон, что я сделал незнакомой женщине за рулём незнакомой машины?
- Может, отмороженная поклонница. Потом рассказывала бы внукам, как сбила своим понтиаком знаменитого Орли.
Орли удивлённо посмотрел на него:
- Ты что, смеёшься надо мной?
- Я? – возмутился Леон. – Ты с ума сошёл! Она могла тебя убить. Это… Это не смешно! Не мне!
Интонация, прозвучавшая в его словах заставила Орли удивлённо вздёрнуть брови и попытаться попристальнее вглядеться в выражение его глаз, но он не смог - видимость искажали стёкла очков. Тогда он протянул руку и снял с Леона очки и наощупь пристроил их на прикроватной тумбочке позади себя.
Когда Хаус зашёл в квартиру - вернее сказать, ввалился в квартиру, Уилсон сразу услышал его боль. Услышал так, будто она ввалилась впереди Хауса, пьяная в драбадан, громко сквернословя и швыряя вещи. Это притом, что сам Хаус вслух только дышал, да и то сдержанно.
Хоть и не надеялся пока полностью на собственные ноги, Уилсон, цепляясь за стену, встал и вышел навстречу. Впрочем, передвигался он уже почти нормально, только не очень быстро и без настоящей уверенности – ноги, правда, слушались, но иногда казались онемевшими, как будто он отсидел их. Сё-Мин сказал, что это должно пройти, но не прямо сразу – нейронам ранее ишемизированного и отёчного участка мозга нужно дать время снова подружиться с соседями. Впрочем, из нейрохирургии его выписали. Условно, активировав браслет слежения и наказав разомкнуть контакт при малейшем необычном недомогании, но всё-таки отпустили домой и позволили выйти на работу - благо «дом» и «работа» соприкасались несущими стенами.
Не смотря на это, возвращение домой было ритуалом, как переодевание в пижаму и переобувание в тапочки – мягкие, с мордашками зверей, которые они с Хаусом, не сговариваясь, однажды подарили друг другу на день благодарения. Хаус, положим, свои носить отказался наотрез, предпочитая передвигаться по дому босиком - это лучше разгружало больную ногу, да и передвигался он крайне мало. предпочитая держать всё, что может понадобиться, под ругкой. А Уилсон смешные тапочки любил - они были мягкие и тёплые, и когда он нарочно шевелил пальцами ног, чтобы зверюшки двигали носами, Хаус чуть заметно улыбался. Уилсон подумал, что теперь он будет улыбаться шире, потому что уже одно то, что Уилсон может двигать пальцами ног, его, скорее всего, будет радовать.
Но вот прямо сию минуту Хауса не заставить было улыбнуться – такое каменное и неподвижное выражение застыло на его лице. Упершись руками в дверной проем, он дышал хрипло, сквозь зубы, и, кажется, тщетно собирался с силами, чтобы сделать шаг. А лоб его блестел от пота. Спрашивать о том, что произошло, не стоило – о хронических болях Хауса знал последний подметальщик в больнице, а к глупым вопросам Хаус относился с раздражением даже тогда, когда болело умеренно. И диссимулировал, когда не манипулировал. Так и сейчас, он сделал вид, что всё нормально, и он просто пытается сковырнуть кроссовку с одной ноги, упираясь в её задник носком другой, а в косяки вцепился для подстраховки. Плохая идея – поза оказалась ему сейчас не под силу, он только попытался переступить, и чуть не упал.
- Так зачем приходил Орли? – с деланным равнодушием спросил Уилсон, пока что сдерживаясь.
- За порцией здравого смысла, - сквозь зубы отозвался Хаус, продолжая, вопреки этому самому здравому смыслу, делать вид, что просто снимает кроссовки.
- Если развязать шнурки, проще будет, - заметил Уилсон ещё более ровно – притворство Хауса почему-то всегда злило его до бешенства. Ведь вот-вот взвоет от боли, и это видно – зачем делать вид, что всё о`кей? Идиотская гордость!
- Так развяжи – или ты тоже инвалид? – с сарказмом окрысился-сдался, наконец, Хаус, чувствуя, что бедро прихватило так, что ему не только нет никакой возможности ни нагнуться, ни согнуть колено, чтобы дотянуться до шнурков, но и сдерживать дольше копящийся вопль становится всё труднее.
- Ладно, сейчас развяжу, - неожиданно согласился Уилсон, ввиду принятой капитуляции, сразу забывая про своё раздражение. – А то тебе, я смотрю, совсем плохо, - и, опасаясь не удержаться на корточках, просто сбрякал на пол, прикидывая, что сумеет встать, ухватившись за журнальный столик. В отличие от Хауса, у него-то ничего не болело, и только неуверенность и мышечная слабость мешали нормально двигаться, но он всё равно справлялся всё лучше. – Не бойся, я осторожненько, – и аккуратно потянул концы шнурка.
Хаус, несколько оторопевший, потому что не ожидал такой внезапной покладистости от уже надувшегося было Уилсона, не нашёлся ни со словами, ни с жестами отказа от помощи, а потом было уже поздно – Уилсон распустил шнурок и осторожно стащил кроссовку с его ноги. Очень осторожно. И всё равно Хаус с шипением втянул воздух сквозь зубы и пальцы его, вцепившиеся в косяки, побелели и сделались, словно из воска.
Уилсон сжал губы от жалости, которую демонстрировать было навсегда «табу», и взялся за шнурок на другой ноге. Но вдруг краем глаза он заметил, что сквозь джинсовую ткань на больном бедре Хауса проступает мокрое пятнышко, размером с канадский двадцатипятицентовик, становясь потихоньку шире и уже подбираясь к доллару. Бессознательно, направляемый только одним ориентировочным инстинктом, преобразовавшимся у высших приматов в любопытство, Уилсон коснулся этого зреющего пятна и растёр в пальцах красное.
- У тебя кровь!
- А ты до сегодняшнего вечера думал, что в моих сосудах течёт керосин?
Уилсон сделал процесс разувания Хауса ещё бережнее.
- Что случилось? – наконец, спросил он всё-таки. – Ты упал? Поранился? Давай я взгляну. Штаны снять сам сумеешь?
- А ты не думаешь, что такой интерес к моим снятым штанам повод для обвинения… - начал было ерничать Хаус, но не договорил, захлебнувшись окончанием фразы: даже сквозь плотную ткань джинсов Уилсон отчётливо увидел, как самопроизвольно словно бы вздулась та часть четырёхглавой мышцы, которая ещё оставалась у Хауса в распоряжении. Это выглядело отвратительно и дико, как будто в ногу его друга как-то заползла змея и сжимает и разжимает толстое тело. Хаус хрипло вскрикнул и схватился за бедро рукой, другой бессознательно взмахнув в поисках потерянной опоры. Уилсон пружинисто вскочил и подхватил его, не успев удивиться тому, что у него вдруг получилось пружинисто вскочить без всякой дополнительной подпорки. Ноги слушались. Слушались, чёрт побери! Как миленькие. Вот только радоваться этому было некогда – Хаус, по-волчьи запрокинув голову, беззвучно взвыл.
- Давай, держись за меня! – Уилсон подставил плечо.
- Тоже мне, надёжная опора! – прохрипел с опаской Хаус.
- Надёжная – ненадёжная - тебе выбирать не из чего. Цепляйся, говорю, осёл упрямый! Упадёшь же сейчас!
Всё ещё сомневаясь, но – действительно – деваться некуда, Хаус обхватил его за шею, перенося часть тяжести, почти повис. Уилсон шире расставил ноги. Они по-прежнему держали, не смотря даже на дополнительный вес. «Завтра на работу выйду с тростью. Без кресла», - подумал он, но тут же снова отвлёкся на Хауса. До дивана Хаус сделал всего несколько шагов – одной ногой, роль другой выполняли Уилсон и трость, но на последнем шаге судорога возобновилась с новой силой, и на диван он повалился настолько ошалевший от боли, что почти потерял связь с реальностью.
Уилсон рывком - хуже не будет, всё равно уже некуда – стянул с него джинсы и увидел, что уязвимый, покрытый тонкой безволосой кожей шрам побагровел и посинел от мощного кровоизлияния, а в двух местах клиновидные раны, словно кто-то тыкал в ногу Хауса копьём. Судорога то чуть разрешалась, то схватывалась с новой силой, и цвет рубца переливался от землистого до интенсивно-бордового. Уилсон снова сжал губы в нитку и ударил ладонью плашмя прямо над спазмированной мышцей, словно давая шраму Хауса пощёчину. Это был отвлекающий маневр – поверхностное разлитое жгучее ощущение отвлекало и позволяло выиграть время на паломничество в ванную, в аптечку, чтобы Хаус за эти полминуты не рехнулся от боли – а к тому шло. Жжения от такого, плашмя, шлепка едва на полминуты и хватит, но Уилсон надеялся, что успеет набрать нужные препараты, ничего не перепутав.
Из ванной «анальгезис-сомелье» вернулся во всеоружии, привычно щетиня руку шприцами, как киношный Фредди Крюгер.
Сам эффект вкола иглы уже помогал разрешению судороги. Уилсон пошёл по кругу, оставив внутривенный коктейль «на сладкое».
- Ты местную делаешь? – удивился Хаус, которому, судя по тому, что он смог снова говорить и удивляться, явно сделалось легче. – Зачем?
- Затем, что твои раны надо обработать – не тебе объяснять, как инфекция любит денервированные толстые куски мяса с нарушенной структурой.
- Так ты что, меня не вырубишь?
- Я собираюсь уменьшить боль в твоей ноге, дерьмовость бодрствования в целом – не моя юрисдикция. Руку давай.
- А ты заскакал проворно, как кузнечик, стоило тебе почуять запах чужой беспомощности. Тебя это вставляет. Знал бы – давно бы забросил на дерево котёнка в порядке реабилитации.
Уилсон усмехнулся и шевельнул бровью. Он словно поймал свой врачебный стиль и действовал методично. Наложил жгут выше локтевого сгиба, откатив рукав рубашки Хауса, легко, одним движением нашёл иглой вену, распустил жгут, ввёл около пяти кубиков, медленно надавливая на поршень, задержал иглу, как предписано правилами, на несколько секунд, плавно вышел и, не глядя, бросил шприц и жгут на стол. Стерильной салфеткой промокнул кровь, согнул руку Хауса в локте, прижав его предплечье к плечу, крепко зажимая место прокола. И только после этого отозвался:
Не заговаривай мне зубы. Рассказывай, что произошло. Эти раны не из-за случайного падения на гладкий пол.
- О`кей, они из-за случайного падения на негладкий пол… Эй! Ты что делаешь?
- Это просто перекись водорода, расслабься. И – извини за скучный повтор – перестань заговаривать мне зубы. Что произошло? Ушиб такой, как будто тебя дикий мустанг лягнул.
- Меня дикий «понтиак» лягнул, - признался Хаус. – После того, как ты тактично смылся, я выслушал очередную банальность о сложности человеческих отношений и «Блюз жестяной крыши» в качестве компенсации за долготерпение. У него, кстати, музыкальный вкус такой же древний, как твой, то есть, такой же древний, как дерьмо мамонта. Но клавишник он отличный – надо отдать ему справедливость, и мы чуть не зависли там надолго, но кое-кто торопился к драгоценному Харту.
Уилсон при этих словах почувствовал лёгкий укол обидчивой ревности. Ведь Хаус словно бы признавал, что он-то сам никуда не торопился, и Уилсону вдруг подумалось, что, может, не так уж и плохо быть для кого-то «драгоценным» и знать, что к тебе торопятся. Но в следующий миг он подумал, что несправедлив к Хаусу, и что уж кому-кому, а не ему, Уилсону, жаловаться на недостаток внимания с этой стороны. Он вспомнил, как совсем недавно Хаус издевался над его прорезавшейся тревожностью, но неизменно отзванивался, задерживаясь вне дома больше, чем на четверть часа. Ему вдруг захотелось заглянуть в свой «молитвенник», где на фото Хаус был искренним, без налёта деланой циничности – он давно не брал в руки этот свой фотоальбом и, кажется, успел почувствовать нужду в подпитке.
- Я вышел с ним вместе, - продолжал Хаус, к счастью, не догадываясь о мыслях друга, - потому что хотел взять пару пива к ужину – ты-то ведь не побеспокоишься, беспечно порхающий мотылёк.
- А то, что сам ужин приготовил я, не считается? – кротко спросил Уилсон, подумав про себя: «не ври, ты вышел с ним не ради пива, а потому что вы никак не могли окончить разговор и просто разойтись, пиво – просто повод».
- У «Индейца Джо», - продолжал Хаус, не обращая внимания на его реплику. - У него одного в шаговой для меня доступности приличное пиво, ты же знаешь. К тому же бутилированное, а не в жестянках. Я так-то за экологию, но не ценой качества пива.
- Да подожди ты с рекламой пива, - перебил нетерпеливо Уилсон. – Я про твою ногу спрашиваю. Или ты успел подраться в пивной?
- Нет, я же сказал: это был «понтиак». Я уже подходил к двери, как он вывернул из-за угла, и чернокожая идиотка за рулём, похоже, была в соплю или под кайфом. Его носило от бордюра к бордюру, как порожний прицеп на «Париж-Дакар». Я едва отскочил, но неудачно. Ну, то есть, как посмотреть - «понтиак» меня по асфальту не размазал, зато, шарахнувшись из-под колёс, я как раз вписался бедром в решётку у входа в зону «С».
- Ту, где острые прутья торчат? – от сочувствия Уилсон сморщился. – Как ты вообще домой дошёл?
- Сначала было терпимо, чуть больнее обычной ссадины, - объяснил Хаус. - Пока эта зараза, - он потёр бедро со свежими следами инъекций ладонью, - не решила жить своей жизнью… И пиву аминь – выронил бутылки.
- Плевать на пиво. Ты номер машины не заметил?
- Нет, не заметил. Красный «понтиак» не первой свежести. Водитель не то, чтобы совсем чёрная – скорее, помесь – лет сорока, в красном, под цвет кузова. Не то пальто, не то платье – до того, как она меня чуть не снесла, у меня не было причин её разглядывать, а после не хватило на это приоритетности.
- И она не остановилась?
- Она меня, похоже, даже не заметила.
Уилсон покачал головой:
- Мне это не нравится…
- Мне вообще-то тоже, - хмыкнул Хаус, но взгляд его сделался задумчивым.
На утреннем совещании Трэверс, остававшийся дежурным по стационару, доложил сухо и скупо, как привык, об оставленных под наблюдение стационарных и, в частности, об ухудшении состояния старика Малера. Он говорил, пряча глаза, как будто лично чувствовал себя виноватым в этом ухудшении, но такова просто была его манера.
- Нарастает дыхательная недостаточность, экссудативный плеврит, в половине третьего утра была проведена по экстренным показаниям плевральная пункция, сейчас кислородная маска. Посев дал рост устойчивой флоры, провели коррекцию терапии с вечера, но не думаю, что это радикально что-то изменит. Оксигенация девяносто. Вчера при повторном анализе клеточного состава крови рутинным способом получены деформированные эритроциты, количество которых ещё наросло к утру. Характерная картина серповидно-клеточной анемии.
- Кто заказал анализ? – спросил Уилсон ровным голосом, обводя взглядом всех присутствующих.
- Я заказал анализ, - поднял руку Хаус.
- И что ждал увидеть?
Хаус выгнутыми ладонями изобразил серповидные эритроциты – так, как они, по его мнению, должны были выглядеть.
- Вот с чего? Мы брали анализ при поступлении.
- Просто тогда их было ещё слишком мало. Гипоксия вследствие лёгочной недостаточности вызвала выход крови из депо, и мы получили наши дефектные эритроциты в количестве достаточном для хорошей рыбалки.
- Кто тебе вообще сказал, что там есть рыба?
- Чайки. И под чайками я понимаю в данном случае гиперспленизм и плохие зубы.
- Плохие зубы?
- Железо, - коротко объяснил Хаус.
- Серпоклеточная анемия перестала считаться расовой особенностью негроидов, - сообщил со своего насеста на шкафу Корвин, - только пару десятков лет назад. А до тех пор это была абсолютная привилегия африканской крови.
- Ну, ты же понимаешь, что это просто дань политкорректности, - хмыкнул Хаус. – На самом деле байку о распространении серпоклеточной анемии на белых придумали аболиционисты.
- Но Малер - белый, - подал голос вновь переведённый из нянек в хирурги Чейз.
- Брось. Он просто так выглядит.
- Тогда вы, может быть, тоже негр, и только выглядите белым.
- Не-а, - с удовольствием возразил Хаус. - У меня же нет серповидно клеточной анемии.
- Сейчас это уже не имеет значения, - всё так же мрачно сказал Трэверс. – Дыхательная недостаточность привела к прогрессированию правожелудочковой недостаточности – он умирает.
- Это для него не имеет значения, - загадочно ответил Хаус.
Уилсон постучал карандашом по столу, привлекая внимание:
- С Малером ясно. Что у нас с исследуемой группой? Хаус?
- Тринадцать человек, - сказал Хаус, заглядывая в телефон якобы для справки, хотя на самом деле читая в ленте анекдот про общество анонимных алкоголиков. – Как поклонник нумерологии, решил на этом и остановиться.
- Пусть Венди разошлёт приглашения с условиями и первичной анкетой. Проследите за этим, пожалуйста, Ней.
Старшая медсестра величественно кивнула, принимая поручение.
- Так ты, значит, воспользовался лубрикантом? – с невинным видом спросил Хаус.
- Естественно. Тебе же не больно было набирать исследовательскую группу? - парировал Уилсон.
Кэмерон, не любившая подобных шуток поморщилась, Чейз улыбнулся, Корвин восторженно треснул пяткой по дверце шкафа.
- Когда-нибудь ты оттуда свалишься и шею свернёшь, - предрёк ему Хаус. – Для человека, оставшегося живым после прыжка с крыши, будет особенно обидно. Думаю, я скину список сразу Воглеру на мэйл, чтобы не играть в «глухие телефончики» через «Принстон Плейнсборо».
Никто из присутствующих не понял, почему при этих словах Уилсон вздрогнул и. подняв голову, постарался поймать его взгляд. Но Хаус снова смотрел в телефон.
В десять часов, когда Харт в сопровождении Орли, как и было предписано, пришёл на очередной диализ, в зону «А», хромая больше обычного, спустился Хаус. Харт уже сидел к этому времени в кресле, подсоединённый к аппарату, и Орли, устроившись рядом с ним на больничном вертящемся табурете – персонал не возражал – развлекал его, рассказывая в лицах одну из малоизвестных английских миниатюр. Хаус остановился напротив и некоторое время, молча, созерцал этот спектакль. Орли не сразу его заметил, а заметив, сначала смутился и замолчал, и только потом вспомнил, что следует поздороваться:
- Доктор Хаус, доброе утро.
Хаус сдержанно кивнул, подозвал жестом находившуюся в помещении для диализа медсестру и потребовал принести ему биохимические анализы Харта за весь период лечения, включая сегодняшние.
- Что-то случилось? – насторожился Харт.
- Нет, - съехидничал Хаус, - вы абсолютно здоровы. А кровь вашу прогоняют через все эти медицинские штуки просто потому, что красные трубочки красиво выглядят на фоне белых стен.
- Бросьте шутить, о том, что у меня почечная недостаточность, я знаю. Но вы прежде не спускались сюда и не брали карту. Что изменилось?
- Как «что»? - Хаус изобразил удивление. – А мера ответственности? Вы же теперь не можете утверждать, что отвечаете за себя только перед самим собой. Мистер Орли, между прочим, уже меня чуть за горло не брал, когда пытался заставить вас взять на лечение. Между прочим, он - человек, швыряющий в голову обидчиков табуретки, так что я лучше поостерегусь. Хватит уже в «Двадцать девятом» покойников.
– Вы же не станете бросаться под машину с призраком за рулём ради какой-то строптивой девчонки.
- Машина с призраком за рулём? – хмыкнул Хаус. – Серьёзно? И как он выглядел? Скелет в развевающемся плаще, тип в чёрном балахоне с орущей маской или что-то поэкзотичнее?
- Как женщина в красном, - вмешался Харт, опасаясь, что Орли снова назовёт имя Минны. – Мулатка или квартеронка.
- Стоп. – Хаус стал вдруг серьёзным. – А вот с этого места поподробнее.
- Да никаких там особых подробностей, - отмахнулся Харт. – Какая-то пьяная тёлка на «понтиаке» неслась, не взвидя света и делая зигзаги, потому что не могла отличить руль от бутылки.
- Наверное, да, - сказал Орли. – По здравом размышлении я так и решил в конце концов, но там мне показалось, что она преследует меня. Наверное, случайность и у страха глаза велики…
- Обождите секунду, - сказал Хаус и, вытащив из кармана телефон, листнул по экрану:
- Уилсон, тащи свою инвалидскую задницу в отделение диализа – интересные новости.
И почти тут же лязгнул лифт.
Уилсон был уже не в кресле и без костылей – в походке чувствовалась только некоторая неуверенность, непривычка, и, видимо, из-за неё, он опирался на трость – простенькую, больничную, из арсенала Ней. Леон, связанный с аппаратом пластиковыми трубками, просто повернулся к нему лицом и словно потеплел навстречу:
- Ты хорошо выглядишь, Джим. Значит, с операцией полный успех? Не смотря ни на что?
- Даже, пожалуй, благодаря «чему», если верить Сё-Мину, - смущённо улыбнулся Уилсон.
У них с утра уже состоялся этот разговор с Хаусом, и он теперь снова ожидал протеста последнего, как в первый раз, когда сказал ему как бы между прочим:
– Кир Сё-Мин говорит, что, возможно, из-за того, что меня интраоперационно протащили по коридору, кровотечение усилилось, и кровь сама вымыла мельчайшие сгустки, до которых зондом было просто не добраться. Он даже сказал, что хотел бы подкинуть тебе идею о каком-то приборе возбуждения вибрации при оперативном лечении тромбоэмболий.
О том, что не просто «хотел бы», а настоятельно просил Уилсона прозондировать почву, Уилсон тактично промолчал. Дело было в том, что крупными расходами на покупку техники ведал всё-таки больше Хаус - на правах держателя контрольного пакета и фактически хозяина больницы, и без его санкции его администратор на такую затратную покупку не решился бы. И именно Хауса следовало раскрутить и уломать на апробирование новой методики.
- Твой Сё-Мин бред несёт, - хмыкнул Хаус, но как-то не очень уверенно, потому что результат операции был налицо, и такой, на который даже надеяться не приходилось.
- Он – хороший специалист, - без запальчивости возразил Уилсон. – Даже жаль, что уходит.
- Уходит? – удивился Хаус. — Куда?
- В институт неврологии. Хочет вплотную заняться исследованием Гентингтона. Ты не знал? Он просил дать рекомендацию.
- Гентингтона? Ну-ну, – хмыкнул Хаус.
- И что значит это твоё «ну-ну»?
- «Ну-ну» - значит «ну-ну» - ни больше, ни меньше, - заявил Хаус. – А своё трясучее ноу-хау он что, планирует забрать в качестве приданного?
- Пока только идею. Но, чтобы обкатать идею, опытный прибор-то всё равно нужен. Для начала хотя бы для вивария, наработать статистику.
- Сначала вообще-то нужен виварий для опытного прибора. В «двадцать девятом» что-то на него похожее только вдетской психиатрии.
- В институте есть свой виварий.
- Ага. И Сё-Мин надеется, что мы теперь станем финансировать исследования института изучения Гентигтона ради прекрасных глаз нашей андрогинессы?
- А мы…не станем? Точно? Нет, я просто хочу прикинуть смету на четвёртый квартал – ничего личного.
- Проще её саму в виварий отдать, - проворчал Хаус.
На этом Уилсон счёл зондирование почвы достаточным и благоразумно примолк.
Но, прав ли был Сё-Мин или заблуждался, а результаты позднего тромболизиса, действительно, для позднего тромболизиса оказались выше всякого вероятия. Паралич ушёл оставив после себя лёгкий парез без малейших признаков гиперкинеза и гемибализма.
- Это похоже на незваного гостя, - объяснял Сё-Мин. – Толстый и одышливый1, воняющий потом, он приходит, садится на вашу постель и начинает болтать о погоде, и вы уже не ложитесь спать, и не можете ничем заняться, жена ворчит, а дети капризничают, и ваш ужин давно остыл, и вам хочется спать и набить ему морду, но вы не можете решиться ни на то, ни на другое. А потом приходит Чейз со своими чуткими пальцами и зондом, или Кир Корвин, или я, и ваш надоедливый толстячок убирается восвояси. Вы всей семьёй вздыхаете с облегчением, и мало-помалу жизнь возвращается в привычное русло: вы съедаете ужин, укладываете детей и начинаете заниматься с женой любовью. Тромб действует примерно так же. Он перекрывает сосуд, вызывая критическую ишемию и некроз ограниченной области, но все участки вокруг тоже не могут ни есть, ни спать, пока он торчит на своём месте. Некроз мы не восстановили, так что ваша постель останется смята, но, в конце концов, спать можно и на диване. И мозг умеет находить такие альтернативы очень хорошо, как только ему развяжут руки и уберут с постели вонючего толстяка. Только не позволяйте ему лениться, Уилсон, нанизывайте бусинки, катайте ногами мяч, научитесь писать правой рукой – задействуйте все представительства. Упражнения, стимулирующие центральную моторику теперь ваш каждодневный намаз.
- Я не мусульманин, - улыбнулся он.
- Зато я мусульманин.
- Твой Сё-Мин несёт чушь, - и сейчас повторил Хаус, но повторил машинально – вяло, без интереса, и Уилсон почувствовал за этой машинальностью сдерживаемое возбуждение.
- Ну, что случилось? Какие-такие у тебя новости? – спросил он, невольно сам заражаясь беспокойством.
- Расскажите ему, - приказал Хаус Харту и Орли.
Актёры переглянулись – тон Хауса не оставлял места для ни для несерьёзности, ни для возражений.
- Вчера какая-то женщина в красном «понтиаке» пыталась сбить меня, когда я возвращался домой, - сухо и по существу доложил Орли. – Понимаете: точно такой понтиак, на котором… и пальто красное – Минна была помешщана на этом цвете, и ей, действительно, шло…. Я почувствовал… то есть, я подумал… нет, всё-таки, пожалуй, скорее, вообразил, что если бы мёртвые могли возвращаться и наказывать, то это именно так бы выглядело. Не галлюцинация, потому что она, точно, была, эта женщина. Но, конечно, игра воображения, иллюзия – просто моя невольбная фантазия. Нервы…. Потом, было уже поздно, темно…. Свет фар в лицо. Её оливковая кожа...
- Оливковая? – перебил Хаус. – Это серовато-зелёная, что ли? Неудивительно, что вы вообразили себя в главной роли «Ночи мертвецов»
- Так просто принято говорить, - буркнул сбитый с пафоса Орли. – Она была с примесью негритянской крови, как и Минна, и поэтому я…
- Не сочтите меня злокачественно неполиткорректным, но всё-таки по статистике большее количество преступлений в состоянии опьянения совершают именно афроамериканцы, так что я бы больше удивился персику, чем оливке, - вмешался Уилсон, до сих пор слушавший Орли с широко раскрытыми глазами и стиснув рукоятку своей трости так, что, казалось, когда он разожмёт руку, на полировке останутся отпечатки. – И красное темнокожим идёт, как правило…так что…
- Не уверен, что она была пьяна… - покачал головой Орли. – Может быть…
- Она была пьяна, - настоял Харт. – Пьяна – и ничего не соображала. Что ещё может быть? Думаешь, тебя заказал Роб Моро, потому что роль Билдинга отдали тебе, а не ему?
- Роб – милый парень, он бы не стал. Но если бы я был воротилой финансовых потоков или владельцем нефтяных скважин в Ираке, я бы – да, я бы так и подумал, что меня заказали. Потому что… Серьёзно, я сейчас прокручиваю всё это и всё равно,не смотря на все здравые доводы, не могу поверить, что это была просто случайность, просто пьяная водительница, как ты меня пытаешься убедить. Это не просто неуправляемая вихляющаяся езда.как попало. Она за мной нарочно гналась, там поворот был, в него не так просто. или мне всё-таки показалось, – тут же сник он под взглядом Леона.
- Мистер Харт, не давите на свидетеля! – изобразил копа Хаус. - Где это произошло?
- Да здесь, прямо возле вашей парковки. Я только вышел, хотел взять свою машину, но она мне путь перерезала – мне даже отскочить пришлось, а потом она развернулась – и на меня, а я, когда увидел, что это за машина и кто зарулём, я просто бросился прочь. Без всяких мыслей - ноги сами понесли. Увернулся как-то, прыгнул куда-то, туда метнулся, сюда - как будто след путал. Вряд ли мог вообще что-то соображать там. Она проскочила вперёд и опять развернулась, я кинулся куда-то в сторону, в переулок, в темноту, фары - вслед, я пробежал его насквозь, даже не оглядываясь. Где именно она отстала, не могу сказать, но отстала, а я смотрю: гостиница-вот она. Бросился, как в бункер от напалма, как будто уже задница горит. И только уже потом, когда Леона увидел, начал понемногу отходить.
- Ну, во всяком случае, тростью вы пользуетесь явно из чистого пижонства, раз от автомобиля смогли убежать,- заметил Хаус. – Я бы не убежал. Странная история. Будете сообщать куда-то?
Орли пожал плечами:- А что я могу сообщить? Я её не разглядел, что ей было нужно, ума не приложу. Может, Леон и прав, и у меня просто перемкнуло. Я же, действительно, не воротила и не владелец скважин. Максимум, могу представлять криминальный интерес для пацана-карманника из какого-нибудь криминального квартала - у вас тут есть такие?
- Конечно, есть, они везде есть, - вставил Уилсон.
- Ну, ещё студию мою могли бы обнести, - продолжал Орли. - Там аппаратура дорогая. Но это не здесть. А сам я… ну, кому и на черта я нужен?
- Она была пьяная, - ещё настойчивее повторил Леон. – А тебе нужно успокоиться и отпустить уже Минну и её детей, - он намеренно не сказал «твоих детей». - Это просто несчастный случай, это – горе и боль, но ты ни при чём, и не хватало, чтобы ты из-за этой надуманной, несуществующей вины попал под машину пьяной негритянской бабы. В конце концов, это она тебя бросила – не ты. И с детьми не давала тебе чаще видеться тоже она, а не ты не хотел. Скорее уж, мне – коварному соблазнителю - из-за этого нужно мучиться – не тебе.
- Тебе мучиться не нужно, - сказал Орли. – И вести эти разговоры при Уилсоне и Хаусе тоже не нужно, ладно?
- Извини, - буркнул Леон.
- Эй, да ты что творишь! – вдруг воскликнул Уилсон. – У тебя же катетер вышел – смотри, кровь течёт! Нужно же руку держать неподвижно – так и вену затромбируешь. Сестра! – он сунул несколько оторопевшему Хаусу трость, стремительно выдернул из коробки пару перчаток, щёлкнул резинками на запястьях и сам стал переставлять катетер. Его движения были твёрды и размеренны, только пальцы чуть вздрагивали – впрочем, можно было подумать, что это пока ещё последствия операции на мозге.
- Итак, наша голливудская парочка, кажется, забавную историю сочинили... Ничего не напоминает?
Уилсон облизал пересохшие губы – он вообще после операции был ещё бледным из-за потери крови, а тут побелел ещё сильнее. Но ответил без задержки:
- Одно из двух: или я пропустил объявление об открытии сезона охоты на длинных и хромых, или одного из вас приняли за другого. И поскольку Орли не похож на финансового воротилу и владельца нефтяных скважин в Ираке…
- …а я похож на финансового воротилу и владельца нефтяных скважин в Ираке…
- А ты похож на человека, прущего на танк с рогаткой, и под танком я понимаю Воглера.
- Думаешь? – Хаус приподнял бровь.
- Жаль, что он не заметил номер. Можно было бы узнать…
- Ну, ему, похоже, не до номера было. Богема, нежная натура, стоять двумя ногами на земле – это не для них.
- Да перестань, - поморщился Уилсон. – Ты просто ревнуешь его к Леону.
- А ты - к нему Леона?
Уилсон помотал головой:
- Ну, нет, я тебя больше люблю. Тем более не тороплюсь на твои похороны - мне сначала нужна реабилитация, чтобы хотя бы научиться без трости ходить. А то над могилой стоять долго – речи там, всё такое…
- Недобрый ты стал, Джимми-бой, - укоризненно сказал Хаус. – Нужно записать тебя на курсы преодоления негатива и обретения незамутнённой радости. По крайней мере, снизишь дозу антидепрессантов.
- Ну, тебе же не помогло, ты дозу своих таблеток не снизил.
- Потому что я ходил на курсы замутнённой радости.
- Точно, я забыл. Замутить что-то – это твоё.
- Нет уж, ты не прибедняйся. Ты мне по мутности фору дашь.
- Где мне мутить, тут мне в мозги и руками лазили, и гипнопрессингом – я прозрачнее стекла. Я уже вообще не уверен, что там всё моё-то на месте.
- А ты мне выжигание по мозгу устраивал – забыл? Это – бумеранг, Уилсон.
Они оба ёрничали и поддевали друг друга, но из глаз того и другого не уходила тревога.
- Ты говорил, - наконец, начал о главном Уилсон, - что твой шпионский компьютерный вирус включается при первом прямом обращении через любые сетевые коммуникации. Но сегодня на совещании ты сказал, что только собираешься. Это было враньё? Ты соврал? Ты же ещё вчера законтачил с компьютером Воглера? Да? Эта мулатка на машине не просто так появилась? Тебя засекли?
- Я не врал, - запротестовал Хаус. – Я сказал, что готов передать ему информацию по картам испытуемых, минуя «Принстон Плейнсборо». Я не говорил, что не делал этого раньше.
- Так ты взломал его комп?
- Я просто передал пакет документов, необходимых для научно-практического исследования. Проект дизайна, список участников. Это – первое, без чего всё равно ни одно исследование…
- Не заговаривай мне зубы! – перебил Уилсон. – Я знаю, что такое проект дизайна. Ты запустил своего «жучка» к Воглеру или нет?
- Я просто передал пакет документов, - повторил Хаус. – Никакого специального «запускания» не требуется. Но теперь я могу со своего адреса свободного открывать его пароли и переписку, если, конечно, он пользуется для этого одним браузером.
- Но ты уверен, что при этом он не получил уведомления о взломе?
- Если бы он получил уведомление о взломе, он бы сразу «закрылся».
- Или повёл бы свою игру, снабжая тебя дезой и подводя под колотушку, как крупную рыбу, пока не придёт пора стукнуть тебя по голове.
- И «дама в тёмных очках с ружьём и в автомобиле» не вписывается ни в один из этих вариантов.
- И, тем не менее… - Уилсон немного помолчал, после чего сказал решительно: - Нужно узнать, кто она.
- Собираешься подключить своего мозгоправа? И под мозгоправом я имею в виду мозгоправа.
- Ну, нет. Это на крайний случай. Для начала попробую узнать номер машины. И ты пробьёшь по базе владельца – я так понимаю, хакерство твоё набирает обороты стремительно, так что такое простое дело для тебя труда не составит.
- И как ты планируешь вычислить номер?
- Если она, действительно, попыталась сбить Орли сразу у парковки, она могла попасть под объектив наружных камер. А если и нет, на парковке есть сторож, туда выходят окна палат, неподалёку в киоске досужий старик торгует комиксами…
- Тебе нужно купить нелепый плащ - заметил Хаус. – Потому что кудри и косоглазие у тебя уже есть.
- У Фалька было не косоглазие, а стеклянный протез, - запротестовал Уилсон. – В трёхлетнем возрасте потерял глаз из-за ретинобластомы. Если бы сейчас её диагностировали на этом этапе, можно бы было…
- О, нет! – Хаус картинно взмахнул рукой. – Только не садись на эту свою любимую лошадь, умоляю! Я знаю эту историю, просто мне хватило гуманности, чтобы не предлагать тебе, кроме плаща, ещё и глаз выставить. Иди так. У тебя достаточно загадочный взгляд, чтобы обворожить старикана при «человеке-пауке».
- Нелепый плащ у меня тоже есть, - признался Уилсон, - и будь сейчас ноябрь… Кстати, если в рамках совместного исследования ты будешь только шпионить за Воглером – и всё, тебя даже Кадди не поймёт. Пошли уже работать.
- О-о, в тебе проснулся администратор! – картинно взвыл Хаус, но тут же успокоился и стал серьёзным:
- И кстати, я так и не взглянул на последний креатинин твоего приятеля. Девчонка, похоже, отправилась за ним во Флориду.
- Просто услышала, что мы разговариваем, и не стала мешать. Я знаю, какой у него креатинин. Сто семнадцать.
- И ты вот так просто мне сказал? Без интриги?
- Потому что в этом нет интриги?
- Ещё как есть. Откуда ты знаешь его креатинин? Уже интрига. Тебе докладывают по горячей линии?
- Позвонил и спросил. Слышал, есть такая волшебная коробочка, в которую можно задавать вопросы, а оттуда получать ответы? Называется: телефон. Хочешь, я тебе тоже такую подарю на рождество?
- Зачем позвонил и спросил? Держишь руку на пульсе? Проверяешь, как я его лечу? Или…
- Или. Хотел понять, почему ты решил уменьшить кратность диализа.
- А тебе и об этом докладывают?
- Я вообще отслеживаю каждый твой шаг – с первого дня нашего знакомства.
- А меня в этом упрекал…
- Ты сам про бумеранг заговорил.
- Уменьшил кратность диализа, потому что не нужно стало так часто.
- Ну, и сколько он тебе за сутки выделил? – спросил деловито Уилсон.
- Пятьсот миллилитров.
- Этого мало!
- Так, а что ему выводить? Мы за него сами всё выводим. Он хорошо устроился – шлаки выводит диализ, так что член он может использовать совсем для другого. Как человеку, в поте лица выводящему шлаки через собственную уретру, мне завидно чёрной завистью. Решил ему подгадить. Сделаю сеансы через два дня на третий и посмотрю, как скоро он начнёт блевать и пухнуть...
- Значит, ты считаешь, что схема работает? Ему лучше?
- Ну, я для верности взял бы ещё биопсию, да боюсь, что если бесконечно тыкать толстой иглой в единственную почку, это ей может в конце концов не понравиться, так что будем трусливо ориентироваться на клиренс и остаточный азот… Что? - отрывисто спросил он, потому что пейджер Уилсона противно запищал у него в кармане.
Уилсон посмотрел на экран сообщений:
- Что и следовало ожидать, - медленно ответил он. – Это из стационара. Старик Малер умер.
Старика Малера не реанимировали «в связи с пределом жизненных ресурсов», и его смерть, хоть и в стационаре, получилась тихой и мирной. Когда Уилсон, постукивая тростью, вошёл в палату, палатная сестра и санитар уже готовили тело в морг, Марта Мастерс надиктовывала на флэшку эпикриз, а Ней созванивалась то с домом ребёнка, то с детским психиатрическим отделением – оставшегося теперь окончательным сиротой мальчика надо же было куда-то пристраивать.
- Диаскин-тест получен? Да, хорошо. Готовьте сопроводительную карту… Буккальный соскоб на ДНК-тест? – удивлённо переспросила она. – Зачем? Кто заказал? А-а, ну, это – другое дело, ему ничьих разрешений не требуется. Заказал – значит, так нужно. Пометьте, что «в работе».
- Что за тест? – насторожился Уилсон.
- Хаус взял у мальчика буккальный соскоб, но тест ещё не готов, - бесхитростно объяснила Ней.
- Хаус специально ходил в детскую психиатрию взять буккальный соскоб на ДНК? – нахмурился Уилсон.
- «Туберкулёз лёгких в стадии распада, - надиктовывала Мастерс. – Серповидно-клеточная анемия, хроническая дыхательная недостаточность третьей степени. Гипоксия. Остановка сердца. Реанимационные мероприятия не проводились в связи с лимитом жизненных функций». Всё, отправляйте в морг, передайте запись Тайберну или Гилерту – кто там будет.
Уилсон постоял, глядя перед собой пустыми глазами, медленно повернулся и пошёл по коридору, на ходу рассеян, то потирая ладонью подбородок, то теребя мочку уха.
Возле наблюдательного поста Венди что-то быстро писала Кэмерон. Он не заметил её на утренней конференции, поэтому спросил:
- Когда ты вернулась?
Кэмерон обернулась и посмотрела на него:
- Я не опоздала. Просто не успела отметиться. Я была на утреннем совещании.
- Ездила к матери? – понимающе спросил он.
- Не к своей. Навестила маму Лейдинга. Лида пока поживёт с ними.
- Подожди… Ты оставила дочь у бывшей свекрови? Поверить не могу!
Кэмерон пожала плечами:
- Лида знает её, как бабушку. И мне нужно было всё-таки рассказать его родным, что случилось.
- Элисон, - решился он, наконец. – Не сердись, что такой вопрос, но… как же ты сошлась с ним? Он ведь… Да ты сама рассказывала, что он плохо обращался с тобой из-за девочки. Ну, ты же сама рассказывала… Будто он был разочарован её болезнью, не мог принять. А до этого? Каким он был, что ты вышла за него замуж? Где вы познакомились?
Кэмерон внимательно посмотрела на него прежде, чем ответить. Пожала плечами:
- В Хоувэлле. Я же, как ушла от Хауса, сначала начала работать в Мерси, вышла замуж за хорошего парня. Не по любви - просто хотелось определённости и не хотелось обжигаться, как с Чейзом, так что всё было официально.
- Подожди… так это ты тогда приезжала просить у Чейза развода?
- Да. Я уже была беременна. Он погиб через полгода, катаясь на мотоцикле. Когда я получила известие о его смерти, у меня был выкидыш – ну, и разом всё поломалось: жизнь, которая мне казалась уже наладившейся, почти счастливой, снова оказалась в руинах. Так что с тех пор я настороженно отношусь к мотоциклам, - она вдруг невесело усмехнулась - Поэтому я первые дни видеть не могла, как ты изображаешь из себя рокера шестидесятых, залетая на парковку. Меня реально тошнило, и я отворачивалась.
- И ничего не сказала?
- А что я должна была сказать? Не гоняй на мотоцикле, как бешеный, ты напоминаешь мне разбившегося мужа? А ты бы послушался и перестал? Ты же в этом полный псих – извини, Джим. Хаус всегда в сто раз аккуратнее ездил. Ты даже на инвалидном кресле гоняешь, как на байке – по коридорам ходить страшно.
- Знаешь, я далеко не только в этом псих, - покладисто признал Уилсон. – Рассказывай дальше. Ты из-за всего этого в Хоувэлл переехала?
- Да. Я тогда себя ужасно чувствовала. Как Синяя Борода в юбке. Первый муж, потом это. Хотелось подальше от Принстона. От всех воспоминаний. И ещё мне нужно было что-то радикально новое, что заняло бы совсем, без остатка. Чувствовать свою необходимость. Найти какой-то… смысл. Я разослала резюме в самые тяжёлые клиники. Хотела устроиться работать в хоспис, в какой-нибудь дом инвалидов - может, в психиатрию терапевтическим консультантом, в детскую онкологию. Тебе ведь это знакомо, правда? Когда хочется бежать туда, где будет некогда задуматься… или передумать.
- Да, - кивнул Уилсон. – Мне это знакомо.
- Ну вот. Мне ответили из Хоувэлла – им нужен был врач в интенсивную терапию с перспективой карьерного роста до заведующего. Меня это, безусловно, устраивало, и больница, слава богу, находилась не слишком далеко от дома, где живут мои родители. Я отправилась туда, но ещё не успела приступить к работе, как – сразу после собеседования, когда вечером заходила на парковку забрать автомобиль, какой-то парень меня чуть не сбил, резко разворачиваясь. Я окаменела от неожиданности и, наверное, страха, рассыпала бумаги. Он выскочил, подобрал, стал извиняться, предложил подвезти. Я сказала, что ещё пока некуда подвозить, и что я только приехала. Как оказалось, он тоже здесь недавно, перебрался из Вирджинии. Предложил вместе искать жильё – так и познакомились. Ну, потом были ещё встречи, лёгкий необременительный секс, и я залетела от него. Хрестоматийно, хотя сюжет, конечно, больше для комиксов.
Дальше началось странное. Когда Мартин узнал о беременности, он меня чуть не на руках носил, деторождение, как я поняла, было его пунктиком. Он был уверен, что его сын непременно окажется совершенным, строил планы, какое блестящее будущее ему обеспечит. Он ведь бешено честолюбив, и ему всё казалось, что если у него в жизни что-то не ладится, так это только потому что ему чуть ли не чёрные силы противостоят. В сыне – непременно в сыне - он видел способ самореализации с делегированием. А когда родилась девочка, да ещё и с умственной отсталостью, его просто переклинило, он стал так обращаться с нами, что я… позвонила Чейзу. Мы виделись на похоронах Хауса, и он говорил, что будет моим другом… всегда. Я не знаю, на что я рассчитывала – может, на то, что Чейз, как верный рыцарь, приедет и усмирит Мартина. Но он сделал большее – он спросил, что меня держит рядом с этим человеком и вывел на адвоката по бракоразводным процессам. Естественно, я уже думала уехать из Хоувэлла. И вдруг Хаус, как снег на голову. Живой. Глава больницы. Перспектива снова с ним работать показалась такой заманчивой и такой своевременной, что я и минуты не думала. Только я ещё минуты не думала, что снова встречусь с Мартином здесь. Но, может, это и к лучшему. Знаешь, сначала я здорово злилась на Хауса за то, что он его пригласил. Правда, стоило помнить, что это его любимое развлечение - слить два реагента в одну пробирку и наблюдать, какого цвета пена полезет. Ну, а теперь я ему благодарна. Я смогла победить обиду, смогла победить страх перед насилием. А теперь и равнодушие. Потому что я не знаю, виноват Манртин в чём-то или просто это – его несчастье и болезнь, как у той женщины, что ударила тебя ножом, думая, что мстит за мужа…
- У той женщины была шизофрения, - напомнил Уилсон.
- Ну да, у Мартина шизофрении нет. Но психиатрия не исчерпывается шизофренией, пограничные состояния занимают в ней гораздо больше места. И если он поднимал на меня руку потому что…
- Нет-нет! Стой! – предостерегающе выставил руку ладонью вперёд Уилсон. – Ты сейчас сделаешь ошибку. Потому что так можно оправдать, что угодно. Кто из нас нормален? Кто никогда в жизни не испытывал иллюзорности, апатии, депрессии, эйфории? Это всё можно считать пограничным состоянием, но это не даёт права на насилие.
- Не право. Но обусловленность. И если Мартин был одержим неполноценностью Лиды, Росс ударил его по самому больному.
- Так же, как он когда-то бил тебя, - ввернул Уилсон, которому показалось, что именно сейчас, когда бывший муж в тюрьме и обвинён в убийстве, ущербная эмпатия Кэмерон способна расцвести буйным цветом. – Я не про тумаки даже, я про упрёки – ведь это тебя он упрекал в том, что Лида такая, какая она есть. Не себя.
- Да. И то, что она позволила Россу собой манипулировать, даже не понимая, что он её использует, как оружие, было просто последней каплей.
- Подожди. Ты… ты говорила с ним? – наконец, сообразил Уилсон. – С Лейдингом? Ты навещала его? Это он сказал тебе, почему убил Росса?
Кэмерон наклонила голову:
- Да, навещала. Я ему вещи привезла, печенье…. Ну, вообще надо было узнать условия, что его ждёт. И говорила. Я надеялась на откровенность, но получила её, мне кажется, только частично. Он, действительно, сейчас не в себе, и адвокат хочет требовать психической экспертизы. Но ты же уже знаешь об этом, да?
- Да, знаю. Меня просили предоставить эксперта от больницы…. Кэмерон, скажи, а он никогда не рассказывал, почему уехал из Вирджинии? Он ведь успешно работал там во Франклине, у него блестящие характеристики – почему он перебрался в Хоувэлл, маленький и небогатый?
- Как ты узнал, что он там работал?
- Сопоставил данные резюме. Ты ушла от Хауса ненамного раньше, чем Лейдинг уволился из хосписа Франклин-Каунти, а он это сделал в мае десятого года. Вот и возможная точка пересечения. Но он уволился из одного хосписа и перебрался в другой. Зачем? Ты никогда не спрашивала?
- Я спрашивала. Он, опять же, утверждал, что ему просто катастрофически не везёт. У него умер пациент – самоубийство, его чуть не привлекли, он чувствовал себя не слишком хорошо и вынужден был искать работу подальше от Франклина. В общем…
- В общем, именно тогда он тебе и показался достойным объектом, чтобы излить на него свою жалость и желание исправить, которое и в лучшие времена заменяло тебе любовь, - понимающе кивнул Уилсон. – Угадал?
- Ты меня осуждаешь? – вскинулась она.
- Упаси боже – сам не лучше.
- Он говорил, что его преследуют неудачи. На прежней работе, ещё до Вирджинии, у него был роман с пациенткой, и тоже все кончилось плохо. Он и тогда страстно мечтал о ребёнке, а она, мало того, что оказалась бесплодной, ещё и обвинила его в домогательстве, хотя сама им манипулировала, будучи профессиональным психотерапевтом. Тогда я в это верила, только потом, уже здесь, узнала, что этой его пациенткой была Ядвига Блавски, которая просто не способна на стервозность.
- Она способна, - тихо сказал Уилсон – его бледные щёки вспыхнули.
- О, прости. Джеймс, - спохватилась Кэмерон. - Я совсем забыла, как это близко может тебя…
- Не то, не то, - перебил он, махнув на неё рукой, как машут, чтобы прогнать птицу. – Оставь. Скажи лучше, он не называл имени пациента из Франклина, который покончил с собой? Не говорил, как именно это случилось?
- Называл и говорил. Только я вряд ли сейчас вспомню имя. А покончил с собой примитивно просто – удавился на шнурке от ботинка.
- На шнурке от ботинка? Конгениально! - от избытка чувств Уилсон крутнулся вокруг своей оси и пристукнул об пол тростью. – Надо же, как всё переплетено в этом мире!
- Что…переплетено? Джим, ведь ты не думаешь…? – она не договорила.
Он пристально посмотрел в её перепуганные глаза. Странное чувство – смесь жалости и отвращения – овладело им на самый короткий миг – он только успел подумать: «Что это со мной? Ведь это Кэм - старая добрая Элисон», - и наваждение растаяло, оставив сгусток неловкости.
- Нет-нет, я не думаю, – быстро и успокаивающе сказал он. – Я думаю, это, действительно, было самоубийство – просто самоубийство отчаявшегося неизлечимого пациента - я таких навидался. Значит, шнурок?
- Ну да, он носил старомодные ботинки со шнурками. Зацепил петлю за стойку дозатора, встал рядом. По вене поступал морфий - в какой-то момент он потерял сознание, судя по всему.
- Изобретательно. Даже вычурно.
- Почему ты об этом спрашиваешь?
- Ты, как Хаус, - улыбнулся он. – Не так интересен вопрос, как его причина. Допустим, любопытство…
- Не подходит. Странный объект.
- Почему странный? Он – мой сотрудник, он человека убил, и не в порядке эвтаназии. Думаешь, меня это не должно интересовать?
- Ты не этим интересуешься, - возразила она. – Ты интересуешься событиями более, чем пятилетней давности. А тогда он ещё не был твоим сотрудником.
- Люди не меняются, - буркнул Уилсон.
- Да? А по тебе не скажешь.
- Я умело притворялся.
- Или умело притворяешься сейчас.
- Подожди, - остановил их пикировку Уилсон, стараясь не упустить мысль, мелькающую хвостом, как ящерица меж камней. – Если тот пациент удавился, какие могли быть претензии к его лечащему врачу?
Кэмерон пожала плечами:
- Я ведь знаю эту историю только со слов Мартина. Там вроде бы оказалось приличное количество центрального анальгетика в крови. Настолько приличное, что возникли сомнения в том, что человек с таким количеством этого препарата в крови в состоянии совершать такие активные действия, как развязывать шнурки и снова завязывать их у себя на горле. Дозатор был запаролен. Поэтому изменить скорость введения сам пациент не мог.
- Иными словами, возникли сомнения в том, что это самоубийство реально «само»? И кто-то, видимо, решил, что Лейдинг поколдовал с дозатором или сообщил пациенту пароль?
- Мартин просто был лечащим врачом. И – да - он знал пароль от дозатора. Не то, чтобы на него, действительно, подумали, но примерять на себя маску доктора Кеворкяна хотя бы частично и хотя бы на время – это мучительно. Убийство – есть убийство, даже во благо, хотя порой мы все это делаем… Тебе нехорошо? – встревожилась она, видя, что Уилсон побледнел и тяжелее оперся на трость. – Ты не рано начал активничать после операции?
- У меня не так много времени, чтобы затягивать реабилитацию, - вымученно улыбнулся Уилсон. – Трансплантированное сердце, знаешь, задаёт некоторые лимиты. Я уже не говорю о том, что всё вокруг него у меня изрезано и перекроено. Так что, разреши уж мне активничать сразу, как смогу. Пока могу…. Ну, и чем же там закончилась эта история?
- Ничем. Дело постарались замять ради репутации хосписа. Самоубийство плохо для любой больницы, а для хосписа – многократно хуже, ты же понимаешь. Ну а если бы это и была эвтаназия - все смотрят на это по-разному, и чаще, пожалуй, сквозь пальцы. У людей хорошее воображение, они невольно начинают представлять себя на месте неизлечимо больного, умирающего в мучениях и неспособного прекратить их. Им становится страшно, и они уже готовы вручить свою судьбу на смертном одре маленькому одноразовому шприцу.
- А ты сама? – спросил он. – Как ты относишься к инъекции милосердия?
- Мне… тоже приходилось, - она сжала губы в одну линию, и в невольно сощурившихся глазах мелькнуло что-то жёсткое, решительное. – Я не сторонница широкого применения этого метода вместо паллиативной помощи, но мне приходилось. И, знаешь, это легче, чем наблюдать длительную агонию и не мочь её ускорить. Видимо, в этом и опасность эвтаназии – слишком велико искушение почувствовать себя Богом, отмеривающим сроки.
- Ну и…? – он вопросительно дёрнул подбородком. – Что ты об этом думаешь?
- О чём? О том, что Мартин, действительно, мог помочь тому пациенту свести счёты с жизнью? Я так не думаю. Во всём, что касается непосредственно работы, он всегда был педант. Не позволял себе эмоций. Ни в отношениях с пациентами, ни в отношениях с коллегами – так, чтобы это хоть сколько нибудь влияло на протокол. Даже здесь – ты вспомни. Что бы там между вами ни происходило, и как бы вы друг друга терпеть не могли, ты не можешь пожаловаться на его работу, как главврач и как завотделением, разве не так?
- У него были просчёты, - не согласился Уилсон.
- У него были злые выходки и провокации – на них он мастер. Просчётов не было. Ты вспомни, вспомни…
Уилсон задумался. Действительно, в том, что касалось именно работы, Лейдинга, как врача, трудно было упрекнуть. Он уверенно возглавлял отделение, когда Уилсона не было поблизости, аккуратно вёл документацию, не ошибался в назначениях, не пропускал симптомов и давал им правильную оценку. Он – один из немногих - отлично читал препараты.
- Пожалуй, ты права, - наконец, вынужденно согласился Уилсон. – Да, ты не удивляйся тому, что я стал расспрашивать – я думаю, мне, как главврачу, придётся давать показания в ходе процесса, а я бы не хотел делать это вслепую, поэтому и полез в архив.
- Не удивляюсь, - усмехнулась Кэмерон - В чём-то ты такой же зануда, как и Мартин.
Дом, который построил Грег. Часть 7
© Copyright: Ольга Новикова 2, 2026
Свидетельство о публикации №226010401271
Свидетельство о публикации №226010401271
Рецензии