6. Мосты

Зима вступила в свои права окончательно. Река сковалась непрозрачным, матовым льдом, и прогулки по набережной теперь сопровождались мелодичным скрипом снега под подошвами и густым, морозным туманом, прятавшим высотки на другом берегу. Филипп всё так же выходил по утрам, но теперь в его кармане, рядом с телефоном, лежала та самая галька от Лики. Он перебирал её пальцами, как чётки, ощущая её холодную, отполированную временем гладь. Это было его напоминанием о том, что тишина может быть разделённой.

Сверху по-прежнему доносился грохот и гул, но теперь это были не хаотичные удары, а ритмичный стук дерева и резкий, сладковатый запах жжёной глины, просачивавшийся в щели на лестничной клетке. Анфиса завершила обустройство мастерской и перешла к творчеству. Иногда по вечерам она спускалась, чтобы вручить ему «пробник» - странный керамический горшочек с кривыми стенками или плоскую плитку с оттиском листа. «На, поставь кактус», - говорила она, не дожидаясь благодарностей.
Однажды, возвращаясь со встречи с клиентом, он встретил её в подъезде. Она выгружала из крошечной машины огромные мешки с чем-то белым.

- Гипс, - пояснила она, заметив его взгляд. - Буду отливать. Поможешь донести? Руки заняты.

Он взял два тяжёлых мешка, чувствуя, как гранулы перекатываются внутри. Они молча поднялись на этаж. У её дверей она вытерла пот со лба.
- Заходи. Чайку? В долгу не останешься.

В мастерской царил творческий беспорядок. На полках, заменявших стеллажи старые доски на кирпичах, стояли десятки глиняных существ - уродливых, трогательных, задумчивых. Гоблины, как она их называла. Одни щерились, другие грустили, третьи смотрели в пустоту выпуклыми глазами без зрачков.

- Они… живые, - невольно вырвалось у Филиппа.

- Потому что злые, - усмехнулась Анфиса, ставя на плиту чайник. - Искренние. Никто не заставляет их улыбаться. Хочешь, покажу, как с ними разговаривать?

Он покачал головой. Ему было достаточно просто стоять среди этого тихого безумия. Это было похоже на его внутренний мир до того, как он всё расставил по полочкам, - хаотичное, но честное скопление эмоций, облечённых в форму.

Чай они пили из грубых кружок, сделанных её руками. Анфиса рассказывала о гипсе, о том, как форма ловит миг, и о том, что самое сложное – не создавать, а вовремя остановиться. Филипп слушал, и ему казалось, что он учится новому языку – языку материи и усилия.

Он ушёл от неё с лёгкой головокружительной мыслью. Вечером он достал с антресоли старый, пыльный фотоаппарат. Батарея, к его удивлению, ещё подавала признаки жизни. Он не стал читать мануалы или вспоминать настройки. Просто вышел на балкон и сделал кадр – тёмное окно соседнего дома, в котором горел одинокий квадрат жёлтого света, и отражение в нём уличного фонаря, растянутое в длинную дрожащую нить.

Снимок получился смазанным, переэкспонированным. Но в этом было что-то. Точность. Точность того, что он чувствовал в этот момент – размытость границ между внутренним и внешним, между светом и его отражением.

В следующую среду он пошёл на лекцию, но не в сквот, а в небольшой киноклуб, о котором узнал от Анфисы. Там показывали немое кино начала века. Он сидел в темноте, наблюдая за прыгающей чёрно-белой картинкой, и думал о том, как люди тогда ловили движение, ещё не зная, что это станет искусством. Просто фиксировали жизнь.

После сеанса, выходя в крошечное фойе, он увидел Лику. Она стояла у стойки с бокалом, оживлённо разговаривая с кем-то. Увидев его, она на мгновение замерла, затем кивнула, а через минуту, закончив разговор, подошла.

- Филипп, прогресс с гармошкой есть? – спросила она, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок от улыбки.

– Пока только пугаю соседей, – ответил он. – А вы? Нашли что-то стоящее для статьи?

– Пока нет. Ищу. – Она помолчала. – А вы что здесь делаете? Не похоже на вашу среду.

– Меняю маршруты, – сказал он. – Как вы советовали.

Она рассмеялась.
– Я сейчас иду пить до омерзения крепкий кофе в плохом кафе, чтобы продлить вечер, – сказала она неожиданно. – Составите компанию? Можем сидеть молча, - она посмеялась. - Хочется отдохнуть. Просто пить плохой кофе в хорошей компании.

– Звучит славно, – согласился Филипп, и легкая улыбка озарила его лицо.

В кафе они и вправду говорили мало. Смотрели на улицу, на падающий снег, на спешащих людей. Обменивались короткими фразами о фильме, о том, как меняется свет в городе зимой. Он не спрашивал о её работе, она не спрашивала о его.
 
Когда они расставались, Лика сказала:

– Знаете, я сейчас пишу материал о старых мастерских в городе. О людях, которые делают вещи руками. Ваша соседка-скульптор – в моём списке. Может, как-нибудь загляну.

– Она вам либо очень понравится, либо вы будете в ужасе, – предупредил Филипп.

– Рискну, – улыбнулась Лика.

– Тогда, возможно, увидимся.

– Возможно.

Он шёл домой, и в груди у него было лёгкое чувство. Осознание того, что его мир, такой тщательно выстроенный и изолированный, начал обрастать крошечными, почти невидимыми мостками. Мосток к Анфисе – шумный, прочный, из гипса и глины. Мосток к Лике – тонкий, как луч света на воде, зыбкий, но от этого не менее реальный.

Он поднялся к себе, подошёл к окну. Город сиял внизу миллионами огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьим-то одиночеством, чьей-то радостью. Он больше не чувствовал себя одиноким пазлом, который нашёл своё место. Он чувствовал себя частью мира. Частичкой в огромной, сложной картине, которая может быть связана с другими частицами. Не прочными линиями судьбы, а лёгкими, едва заметными штрихами случайности, уважения и тихого понимания.

Он достал фотоаппарат. На этот раз снял своё отражение в тёмном окне, на фоне сияющего города. Просто силуэт, растворяющийся в свете. Ещё один кадр для коллекции. Ещё одна попытка поймать миг своего присутствия в этом огромном, безразличном, прекрасном мире.