Сметь Быть Живым

— Вы всех приглаживаете, да причесываете… на один пробор! А ведь у людей разный тип волос — не учли? Есть такие, что и на пробор не ложатся! ЕРШИСТЫЕ! — редактор даже подмигнул незадачливому писаке, прищелкнув языком и сам умиляясь сказанному.
Потом, более серьезно: видите ли… Вы ничего нового и уникального о Нем и не сказали! Все шаблонно, избитые «дозволенные» фразы… Ну и зачем такой невнятный отзыв?
— Есть же нормативы! Есть стандарт написания отзыва! — попытался оправдаться бедный студент-литературовед.
— Все это есть! А вот ЛИТЕРАТУРЫ — НЕТ!
Редактор откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, и его взгляд, до этого игривый, стал пронзительным, почти хирургическим. Он словно препарировал студента, обнажая все его литературные недостатки.
— Нормативы, стандарты… — протянул он, словно пробуя на вкус эти слова, и тут же выплюнул их с отвращением. — Это для отчетов, для протоколов, для инструкций по технике безопасности! Но не для того, что должно задевать струны души, что должно вызывать отклик, что должно оставаться в памяти! Вы же не формулу химическую выводите, а пытаетесь описать человека! Живого! С его противоречиями, с его уникальностью, с его… ершистостью, в конце концов!
Студент сжался, чувствуя, как его тщательно выстроенные аргументы рассыпаются в прах под натиском редакторской критики. Он пытался найти хоть какую-то опору, хоть какую-то зацепку, чтобы отстоять свою работу, но слова застревали в горле.
— Вы боитесь выйти за рамки, — продолжил редактор, его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Боитесь быть непонятым, боитесь ошибиться. И в этом ваш главный промах. Литература — это риск. Это дерзость. Это попытка сказать то, что до тебя никто не говорил, или сказать это так, как никто до тебя не говорил. А вы… вы просто пережевываете уже переваренное. Вы боитесь быть собой, боитесь вложить в текст свою душу, свои мысли, свои чувства. Вы прячетесь за чужими словами, за чужими идеями, за чужими… проборами.
Редактор снова подался вперед, его глаза блеснули.
— А ведь именно в этом и кроется настоящая ценность! В том, чтобы найти свой голос, свой стиль, свой способ видеть мир и описывать его. В том, чтобы не бояться быть ершистым, если того требует правда. В том, чтобы не бояться быть неудобным, если это поможет раскрыть суть. В том, чтобы не бояться быть… живым. Иначе это не литература. Это просто набор букв, аккуратно расставленных по правилам, но лишенных всякого смысла, всякой искры, всякой жизни. И такой текст, поверьте мне, никому не нужен. Он не зацепит, не тронет, не оставит следа. Он просто растворится в потоке таких же безликих, шаблонных, причесанных на один пробор текстов. И вы вместе с ним.
Редактор затих, словно прислушиваясь к чему-то…Не говоря ни слова, он подошел к окну.
 
— Ну и снежище! Гляньте! — Резко распахнув окно, редактор впустил в кабинет вихрь.

Бумаги взметнулись, студент поежился от внезапного холода.

— Радость-то какая! К Рождеству! Вот вам и метафора, молодой человек! Вот вам и образ! Не из учебника, а из самой жизни! Снег ведь тоже разный бывает. Бывает мелкий, незаметный. А бывает — снежище! Крупный, пушистый, несущий радость, преображающий всё вокруг. Он не спрашивает разрешения, он просто врывается в нашу серую, тусклую жизнь, где люди ходят на цыпочках, боятся собственной тени, шепчут, мямлят, вечно всем недовольны. И мир преображается. Так и слово должно быть! Живым, настоящим, способным творить, изменить что-то в душе читающего. Понимаете?

Студент, всё ещё ошеломлённый снегопадом и откровением, лишь кивнул. Внутри него что-то начало меняться. Слова редактора, словно снежинки, оседали в сознании, неся не холод, а неведомое тепло.

— Так что, — продолжил редактор, закрывая окно, — когда будете писать, попробуйте не "причесать" своего героя, а дать ему дышать. Дайте ему его собственную "ершистость". И тогда ваш текст перестанет быть просто набором букв и станет… литературой… А теперь идите. И не забудьте захватить с собой эту снежную радость. Она вам пригодится.