Немец и Боберман

Боберман и Немец – оба жили в Квасовке, но до поры не встречались. Боберман в деревне объявился недавно, Немец же жил там с самого рождения. И даже имел когда-то дом. И звали его тогда не Немец, а Гера.

 Когда его маманя померла, дом достался им с братом напополам. Поскольку Гера любил «заложить за воротник», то брат у него половину дома выкупил, а потом дом продал и уехал в город. А Гера остался на малой родине – на заветной скамье у ворот. Сперва жил у подружки, пока она его не разлюбила и не выселила из хаты. Тогда он стал жить у неё в бане. Вот, подруга-то и дала ему прозвище – Оккупант, потому что долго не могла его из бани выгнать. Потом Гера перешёл жить в сарайчик к приятелю, которому помогал по хозяйству. Там тоже долго не задержался, так как с зелёным змием его по-прежнему связывали крепкие неофициальные отношения...

Парадокс природы был в том, что где бы Гера ни появлялся, обязательно что-нибудь пропадало, то моток алюминиевой проволоки, то мешок картошки, а то и пустой газовый баллон, приготовленный для обмена. Потом уже вся деревня стала звать его не Оккупантом, а для краткости и выразительности его подлого существа –  Немцем.

А Боберман в Квасовке появился буквально только что, можно сказать – на днях. Осенью, когда из окрестных садоводческих товариществ дачники стали перебираться на зиму в город, Тимоха Суразаков, бывший сторож, а ныне пенсионер, выйдя из двора, увидел, что возле его калитки сидит коричневый кобель с рыжими подпалинами. Хвост короткий, ушки треугольничками, голова клинышком. Красивый пёс, но худой, как Тимохина жизнь. Из-под мелкой шерсти рёбра видно. Сидит и смотрит на Суразакова. А на морде прям-таки написано: «Человек, я не ел шесть дней. Если покормишь и обогреешь, буду служить верой и правдой до самой своей собачьей смерти».

  Тимофей скотину любил, у него и корова жила, и поросята. Открыл калитку, пёс немного подумал и вошёл. Снова сел и опять смотрит. Тимофей вынес ему каши и кусок хлеба дал. Барбос всё старательно съел и миску до блеска вылизал. Так и остался жить у Суразакова.

Пёс оказался на удивление умным. Всё понимал с полуслова. «Видно, обучение проходила собачка, – решил Тимофей. – Как же тебя зовут, однако?»
Через пару дней заглянул к нему сосед и удивился:
– Тимка, откуда у тебя такая собака?
– Так вот, приблудилась. Учёный пёс, а какой породы не знаю…
– Чего тут знать! Это чистокровный доберман. Ты это… Продай мне его. Я тебе пять тысяч дам! На кой тебе такая собака?

Тимоха надвинул кепку на лоб, почесал затылок и подумал: «Эге, чево сейчас эти пять тысяч? Принесут мне пенсию и будут у меня деньги. А где я ещё такого бобёрмана найду? Да и с ценой, поди что соседушка объегорить хочет. Как-нибудь бобёрман чистых кровей больше стоит!» И отказал соседу.

Тот уходя сказал:
– Ну, ладно, ты подумай ещё, моё предложение остаётся в силе. Вообще эти собаки уход любят. Смотри, какая шерсть у него короткая, подшёрстка нету. Он у тебя мёрзнуть будет на улице, когда холода настанут. На них зимой одёжку надевают…

Тимоха сперва не поверил. Подумал, шутит сосед. Но потом, когда выпал первый снежок, сам заметил, что зябко его Бобёрману. Так он стал звать собаку за неимением других персональных данных. Умный пёс на эту кличку охотно отзывался.
«Что ж, – решил Тимофей, – раз ты теперь дом охраняешь, благословлю-ка я тебе свою рабочую фуфайку. Самая подходящая для сторожа одёжа. Я и сам когда-то в ней магазин охранял».

И Тимоша надел на пёсика фуфайку. Оторвал от сердца, можно сказать. Фуфайка добрая, ей ещё и десяти лет нету. Всего две заплатки. Укрыл псину, как попоной, передние лапы сунул в рукава, кои подвернул, чтоб по земле не волочились, по поясу перетянул шпагатом, воротник поднял, чтобы в шею не дуло. Одёжа хоть куда – любо-дорого поглядеть! Никакой мороз не страшен. Бобёрман, умница, к экипировке отнёсся с пониманием, не сопротивлялся. Привык к ней, и весело нарезал круги по огороду в зимнем обмундировании.

В тот день Немец решил добыть себе какого-нито подножного корму на вечернюю похлёбку. Лишь только на Квасовку стали надвигаться сумерки, он принял на грудь для храбрости, взял мешок, лопатку и отправился в рейд по огородам. Картошку в ту пору уже выкопали, но у многих селян оставалась неубранной морковь, свекла и капуста. За этим овощным набором и отправился Немец.

Пошёл он сперва к Тимохиному огороду. Идёт вдоль  прясла в три жерди и видит – бежит фуфайка. Темновато уже, ног собачьих совсем не видать. Учёный Бобёрман не лает. А фуфайка бежит.  Немец остановился, глаза протёр – неопознанная фуфайка прёт прямо на него! С ним плохо сделалось, и глаз задёргался. Он, ясное дело, подумал, опять с ним белая горячка случилась и его снова увезут в психдиспансер. Тут и произошла с ним форменная истерика.

Тимоха был во дворе, когда услышал, что в его огороде кто-то рыдает. Направившись туда, увидал – сидит на корточках Немец, прислонившись спиной к забору и хнычет, а Бобёрман молча сидит рядом и охраняет.

Увидал Немец Тимоху и закричал, присвистывая выбитым зубом:
– Слава богу, это собаська, а я ус сего только ни подумал. Ну, слава богу, собаська, а не белоська! Забери своего пса, Тимосей! Так ведь карасюн слуситься мозет. Ис ты, сево удумал, собак нарязать! Изверг! Садист!
Тимоха поглядел на него, пожал плечами, псу скомандовал:
– Сидеть!
А Немцу сказал:
– А ты иди отсель! Будь здоров!

Немец поднялся и, вытирая мешком слёзы радости с небритой морды, в ответ пожелал Тимохе:
– И ты не сдохни!
И отправился за урожаем на другой конец деревни.
Больше они с Бобёрманом не встречались, потому что Немец обходил Тимохин огород за три версты.