Благие намерения

                Благие намерения
Солнце благодатно пригревало. На прозрачном осеннем с глубокой синевой небе медленно, с ленцой плыли небольшие, редкие облака. Легкий  ветерок пошевеливал еще не облетевшие листья берез, осин и черемухи. Или затихал. Тогда они замирали на ветвях, как бы в раздумье. Падать им на землю или еще немного подождать. Это время года всегда какое-то особенное. Воздух прозрачен и чист. И вкус его тоже особый. Лес, раскрашенный цветными акварельными красками, притих, замер и казался таинственным. Сказочным.
У скошенного поля на опушке молодого и частого сосняка стоял медведь. Вытянул шею и поднял морду кверху. Он часто и с шумом втягивал в себя воздух. Принюхивался. Его отъевшееся за лето брюхо едва не касалось стерни. Постоял, постоял. Опустил свою  большую, ушастую и лохматую голову к земле. И стал раскачивать ею из стороны в сторону. Переступая при этом передними лапами.  Наверно, на что-то решался. Прилечь ли здесь на поле. Погреться на солнышке в свое удовольствие. Или  отправляться обратно в осенний лес. Снова пробираться  через мокрые кусты. По холодной сырой траве и мху. После недавней дождливой мороси. Бррр …! Чего доброго лапы промочишь и простудишься. Поздновато ты сюда пришел. Опоздал. Овес давно убрали. Иди, иди топтыгин. Делай себе берлогу. И ложись спать до весны.
Грязь на дорогах, после долгих нудных осенних дождей, куда как медленнее подсыхала, нежели летом.
- Кхеххх…. Да, чтоб тебя…! - одинокий путник, идущий по проселочной дороге,  поскользнулся на раскисшей глине и завалился на бок.
С холма со странным названием Гурбей, поросшего только с одной стороны березняком, хорошо виден вдалеке за дорогой поселок и небольшое лесоперерабатывающее предприятие на его окраине.  Поселок располагался неподалеку от районного центра Иркутской области. На карте СССР это далеко на восток от Москвы. В Восточной Сибири, где-то рядом с Байкалом.
Конец сентября 1958 года.
Пилорама сочно шумела. Пилы ритмично постукивали, прогрызая в бревнах прямые линии. Глухо шлепали сбрасываемые на землю или в штабель доски. Проходившие мимо нее жители поселка вздрагивали от гулкого стука бревен. Лязгал гусеницами  трактор, постоянно занятый своим делом. Грузовые автомобили въезжали на территорию пилорамы и выезжали с надсадным воем двигателей. Рессоры под тяжестью груза выгибались в обратную сторону и хрустели. Поселок вторил дробным стуком тележных колес, подпрыгивающих на камнях дороги. Ржаньем лошадей, недоверчиво косящихся в сторону работающей пилорамы. Какие-то смутные аналогии возникали в глубине их сознания. Бодрые и жизнеутверждающие песни разудало вырывались с хрипотцой из репродукторов, установленных на столбах. И разносились по всей округе. Работающий в поселке  дизель методично и настойчиво отбивал свой такт. По дороге медленно  прошествовало стадо коров, сопровождаемое щелканьем бича и громкими криками пастухов. Поселковые собаки озлоблено рычали на громыхающее механическое чудище.  Давали тому понять, кто по-настоящему здесь хозяин. Тайна так и останется не разгаданной. Что заставляет их лаять на забор, огораживающий  пилораму. При этом возбужденно махать во все стороны хвостом и прыгать туда-сюда. Интересуешься техникой – заходи. Вход свободен. Зачем попусту шуметь. В ясную, не пронимаемую противным мелким дождем погоду можно долго вот так стоять и слушать эту простую музыку человеческой жизни. Но, только в свободное от работы время.
Это был обычный субботний рабочий день. За субботой обязательно будет воскресенье. Точно будет. Материалистической наукой доказано! Значит, выходной – веселый, разгульный.  Если в этот день не пошлют в город рыть котлованы. Ну, или что-то еще  в этом роде. На общественных началах. Субботники и воскресники – довольно распространенные в те времена развлечения в выходные дни. Заботливо устраиваемые для трудящегося народа. А что? Опять-таки, сплачивают народ в коллектив. Развивают устойчивое масс-сознание. Да, и государству ощутимая выгода. Шесть рабочих дней труженик отработал. Будьте добры. Пожалуйте на субботник. А в календарной неделе только семь дней. Лишний выходной для рабоче-крестьянского общества совершенная роскошь. Незачем ему  расслабляться. Не обошлось и тут без убедительных доводов одного известного бородатого немца. Еще в девятнадцатом веке. Рабочий и крестьянин, освободившись через кровавую мясорубку от эксплуатации эксплуататорами. Через упорный и тяжелый труд станут по-настоящему свободными и счастливыми.  И жить станет лучше. И жить станет веселее. Мда…!! О, как! Да и наша российская и советская творческая интеллигенция над этим вопросом немало потрудилась.
Пилы прошлись пару раз вверх и вниз и остановились. Двое подсобных рабочих с гулким шумом выкатили  из пилорамы распиленное бревно. Быстро и слаженно, как будто всю жизнь только этим и занимались, перебросали доски на тракторную телегу. Трактор ворчливо ругнулся про себя. Выбросил из выхлопной трубы сгоревшую солярку. Потянул за собой нагруженную телегу. Медленно, дергаясь и слегка подпрыгивая, покатил ее на полигон. Там доски уложат в штабель. Пахло опилками, хвоей и смолой. Словно, от принесенной домой в предновогодние дни с мороза елки. Рамщик что-то недовольно бурчал себе под нос и позвякивал в углу инструментами. А он всегда такой - этот рамщик. Плохо или хорошо.  Ему все едино. Тимофей  отбрасывал опилки широкой лопатой в сторону.
- Э, Э …, Эх! - Изот спрыгнул с подмостка пилорамы на землю.
Похлопал руками по рабочей куртке и штанам. Стряхнул налипший на них мусор. Пошел к деревянному столу, стоявшему поодаль. С трех его сторон в землю вкопаны скамьи. Посередине стола стояла жестяная банка с водой для окурков. Когда погода позволяла, здесь в обеденное время ели, перекуривали и отдыхали. Играли в домино, балагурили и просвещались – читали газету «Правда». Правда, только, правда и ничего, кроме правды.  Изот бросил на скамейку верхонки и кепку. Сел спиной к столу. И с удовольствием взъерошил мокрые от трудового пота волосы на голове. Что называется, прическу поправил.  Достал из кармана гимнастерки, одетой под рабочую куртку, помятую пачку папирос. Нет, не «Герцеговины Флор», а «Беломора». Вынул одну.  Прикусил зубами гильзу. А пачку бережно положил обратно.
- Так, так, так …. Куда же спички запропастились?
Вот так всегда. Когда они нужны, то сразу и не сыщутся. Озабоченно охлопал ладонями себя по карманам.
- Вот, нашел! - закурил и с удовольствием глубоко затянулся табачным дымком.
Оперся локтями о край стола и стал смотреть в чистое голубое сентябрьское небо.  Вторая половина сентября. Солнечно и тепло.
Изот – высокий, подтянутый, жилистый. С короткой стрижкой кудрявых светло-пшеничных волос. Возрастом немного до двадцати пяти. Родом из Литвы, из местечка Лоздияй.  Не литвин или поляк, а из русских староверов. Давным-давно переселившихся из России в те места по идейным соображениям. Изот, как и положено, отслужил срочную военную службу в железнодорожных войсках. А по окончании ее пятилетнего срока остался на сверхсрочную. Но вот, грянуло. Малороссийский рабоче-крестьянский император  сдвинул на макушку своей необыкновенно умной, круглой головы  белую шляпу. Энергично заправил в штаны косоворотку. И пошел. И пошел. Приплясывая гопака и размахивая по-мужицки руками, взялся переустраивать на свой лад  удельно-княжеское собрание советских социалистических государств. Изота демобилизовали из армии при ее  сокращении. Пока раздумывал, как быть дальше и что делать. Старший брат предложил  ему переехать к себе сюда, в сибирский городок. Где обосновался пять лет тому назад. За это время он здесь обжился и получил квартиру. Хотя и небольшую, но зато благоустроенную. Роскошь по тем временам. Все-таки, свой угол. Обзавелся семьей – женой, сыном и дочерью. Изоту письмом упомянул, что он по приезде может временно пожить у них. Пока суд, да дело. Изот не стал от такого предложения отказываться. По прибытии на новое место жительства временно устроился работать на пилораму. А где временно, там и два года.
Трое рабочих, оживлено переговариваясь между собой, шли к стоявшему у полигона грузовику.
- Изот, дай закурить, - Тимофей присел на скамейку рядом с ним.
- Свои надо иметь, - отшутился тот.
Вынул из кармана «Беломор» и протянул ему. Тимофей щелчком выбил из пачки папиросу и закурил:
- Долгая и теплая будет осень. Вон, как распогодилось. И паутина длинная летит.
Изот стряхнул на землю пепел с тлеющей папиросы. Кивнул головой в ответ, как бы соглашаясь. Почти два года они вместе работают на пилораме. Присмотрелись друг к другу. Притерлись и сдружились.
Тимофей – молодой, чернявый, худощавый, веселый и озорной парень. Все делал с шутками, да прибаутками. И то, что он делал, как-то само собой исходило из его настроения. Только, глаза у него постоянно настороженные. Оно и понятно. Сиротой был Тимофей. Сколько их после  войны осталось бесприютных.  Скитался, голодал. И воровал, чтобы выжить. Попал в нехорошую историю. Влип, как кур в ощип. За это его осудили на два года. Отбывал срок где-то под Тайшетом. А там что – лесоповал. Такая же пилорама, как и здесь. После освобождения из лагеря приехал сюда. Устроился на работу. Как из омута вынырнул. Сбросил старую кожу. Почувствовал твердую почву под ногами. Уверенность в своих силах. Неуемное желание жить в новой, куда более интересной жизни. Работа привычная. Чего от добра добро искать. И зарплата нормальная. На жизнь хватает.
С Изотом Тимофей быстро сошелся характером. По душевно. Тот был спокойный. Не многословный и не суетливый. Тимофей часто подшучивал над своим товарищем. Подтрунивал. Изот в ответ на это только посмеивался. И добродушно называл его то баламутом, то шалапутом.  Бригада на пилораме собралась, в основном,  молодая и холостяцкая. Только Иван, водитель грузовика, уже в возрасте. Семейный и многодетный. Да еще Зинченко – угрюмый бобыль. В годах.
Иван – невысокого роста. Крепыш. Что называется коренной сибиряк. В этом городе он родился, крестился и окончил семилетку. Еще до войны выбрал себе заботливую, добрую жену. По возвращении, после ее окончания, устроился работать шофером в городе. На слюдяную фабрику. Силен мужик.  Вместе с женой народили троих ребятишек. Да, вроде, и останавливаться не собираются. Взяли паузу. Это его машина, нагруженная пиломатериалом, стоит у полигона.
- Изот, вот какое дело, - Тимофей вынул изо рта дотлевающую папиросу и сплюнул на землю в сторону от стола, - Мы всей бригадой решили Зинченко обновку в городе прикупить. Вроде, подарок от нас. А то ходит как босяк, обдергай  какой-то. Всю бригаду позорит. Иван сейчас в город поедет и Васька вместе с ним. Его Нинка уже присмотрела для нашего сиротки кое-что в магазине. Там, ватную куртку и штаны. Решили всей бригадой скинуться.
Тимофей кивнул в сторону троих рабочих, стоящих у грузовика. Четвертый, Иван, сидел в кабине, открыв водительскую дверь.
- Ты как? Деньги на это от себя даешь?
Василий – красивый, веселый  и разбитной парень. Про таких говорят, что у него в каждой деревне по невесте. Его очередная зазноба, Нина, работала продавщицей в магазине смешанных товаров в городе. Изот развернулся на скамейке. Бросил догоревший окурок в банку с водой. Расстегнул пуговицу  кармана гимнастерки. Вынул из него брезентовый  бумажник. Посмотрел на Тимофея:
- По сколько скидываемся?
Тимофей быстро ответил. Изот отсчитал нужную сумму и протянул ему деньги:
- Ну, и как будете Зинченко нежданно-негаданно свалившееся на него с неба счастье вручать? Он же загонит его на рынке в городе. С робой, которую нам выдали, так и сделал. А за свою рванину скорее удавится.  Или, чего доброго, в драку полезет.
Тимофей засмеялся и махнул рукой:
- Ну, об этом мы подумали. Сегодня вечером у нас в поселке баня. Верно? Вот там ему и подменим бельишко.
- Пожалуй, если сейчас в город поедут, то к вечеру в самый раз обернутся, - подумал про себя Изот и снова открыл бумажник.
Вынул еще несколько купюр:
- Еще пивка пусть возьмут. Лишнее не будет. И что-нибудь к нему.
- Лады. Я побежал, а то мужики заждались, - Тимофей передвинул кепку на лоб. И припустил бегом к машине.
Вдруг остановился и весело прокричал:
- К Эмме заехать? Что-нибудь передать?
- Проезжай мимо. Не задерживайся. Сам в воскресенье передам, шалапут, - Изот махнул ему рукой.
Баня в поселке была основательная, кирпичная. С пристроенной к ней кочегаркой.  Раздевалка, моечное отделение, отличная парилка. Все, как полагается. И небольшое помещение, что-то вроде прачечной.  В придачу ко всему этому хозяйка, командир всего заведения. Пожилая, слегка полноватая женщина. Тутошняя, проживающая здесь же в поселке. Ворчливая. Постоянно чем-то недовольная. И неулыбчивая. А какой ей еще быть! Когда голые мужики так и мельтешат целый день перед глазами.
- Действительно. Сегодня  вечером баня, - Изот от удовольствия повел плечами, - Банька, банька, банька!
Разгуляться веничком в свое удовольствие. Распариться. До костей, до умопомрачения. Выгнать жаром из себя усталость, накопившуюся за неделю. И после всего этого, наливать из бидона черпаком в кружку пиво – и ..., и …. И все тут. Верх блаженства. Главное в этом деле – не спешить, не торопить время.
Утром в воскресенье поедет в город. Зайдет в гости к брату. Будет о чем с ним поговорить. Да, и по магазинам необходимо пройтись. Кое-что прикупить. А ближе к вечеру встретит Эмму возле ее дома. Вместе сходят в кино в фабричный дом культуры. Потом, он проводит ее домой. Через один мост, потом через другой. Пойдут рядом друг с другом. И невидимое человеческому глазу светлое облако будет их окружать. Как бы, обоих отсекая от бренного, суетного мира. От того, что им сейчас совершенно не нужно. Он в белой рубашке. Она в светлом платье и его пиджаке, накинутом ей на плечи. И будут говорить о чем-то своем. Только им ведомом. Говорить, говорить. Молча, постоят  у палисадника. Обязательно, обязательно будут держаться за руки. И с легким скрипом закроется за ней калитка. Да, время расставаться.  Переночует у брата. Тихо откроет ключом дверь в его квартиру. И также тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить спящую семью, пройдет до постеленной для него раскладушки. Долго еще будет лежать на спине, подложив руки под голову. Улыбаться, мечтать и думать о своем. Заснет лишь ближе к рассветному часу. Короток будет сон, да сладок. А утром, в понедельник,  вместе с Иваном на грузовике доберется до поселка. 
Изот встал со скамейки и застегнул куртку. Рабочий день еще не закончился. И пора браться за дело. Только не нравился ему Зинченко. Ох, не нравился.
Зинченко, о котором заботилось, помимо его воли, столько народу, немолодой, кряжистый мужик. Лет под пятьдесят. Из хохлов. Оттуда. Как здесь оказался – особо не интересовались. Может, еще до войны разностатейным ветром сюда занесло. А может, после. В душу человеку не заглянешь. Чужая душа - потемки. Восточная Сибирь всегда  полна ссыльными и пересыльными. Освобожденными, да поселенными. Доля у нее такая. В бригаде ходил о нем слухи. Будто он из осужденных и высланных с Украины бандеровцев. Отсидел в лагерях семь лет. После отбытия срока отправили сюда, на поселение. Так, слухи и ничего больше. Вроде как, двое их было из одного тамошнего села. Зинченко остался жить в поселке. А его односельчанина направили в город, под надзор. Работать на слюдяную фабрику. В те времена предприятие находилось в ведомстве НКВД. Взошедший на российский престол новый государь дал им вольную. И, с похмелья он был тогда что ли,  милостиво разрешил им возвращаться домой. А может, ночью жена настойчиво попросила. На определенных условиях.  Зинченко обратно на Украину не поехал. Его же посельчанин что-то сильно загрустил. До коликов в животе. Все чаще стали сниться ему хата с соломенной крышей и земляным полом. Халушки, да варенички. Махнул он, натруженной от курка и рукояти  немецкого автомата, от работы на лесоповале, рукой. И решил-таки вернуться на родину. Думал, что там его встретят с распростертыми объятиями. По приезде в родные его сердцу места, два дня добросовестно, на себя работал как-никак, трудился на своем дворе. Не покладая ни рук, ни ног. Соскучился, соскучился он по крестьянскому труду. Сколько лет прошло от времени перемены трудовой деятельности. Утром третьего дня удивленные сельчане увидели его повешенным на собственных воротах. И в справедливом своем суде Бог троицу любит.  Круглыми сутками человек работал, на радостях. Устал и чего-то не рассчитал. Может, не доглядел. Оступился на табурете или скамейке. Бывает и такое. А может, невинно им убиенные стали в гости захаживать. Или по ночам стали снится кошмары. Зарезанные ножом грудные младенцы. Мечущиеся в горящих избах люди. Вот, и не выдержала, не вынесла такого нежная душа  «доброго» человека. А может …. Оставим вопрос открытым.
Зинченко весьма здраво рассудил. Не нужно торопиться. Возвращаться туда, где он оставил о себе дурную славу. Запросто его могут за это прибить. Время все выправит. Заметет пылью. Долго, видимо, думал. Днями и ночами. Чуете, как потом у них все ловко получилось. Пришли новые поколения. Вместе с ними другие времена. Действительно, все забылось и выправилось. Не для нас, для них. Да, и мы точно поглупели.
Вообще-то, он работящий мужик, старательный. Подгонять не надо. Только, держиться как-то особняком. Ну, бирюк бирюком. И скуповатый. Точнее сказать, жадный. Никогда не даст денег в общий котел бригады или на подарки по-случаю больше, чем нужно. Всегда впритык, тютелька в тютельку. До последней копейки. Не входил в складчину на вечерние посиделки или разудалую мужскую гулянку. Случавшуюся в бригаде в выходной. А вот подхарчиться на них. Поучаствовать. Как же, никогда не отказывался. В укор ему не ставили. И внимания на это не обращали. Потому, как он рассказывал всем, что отправляет заработанные деньги домой, на Украину. На вспоможение родным. В его положение сочувственно  входили. Раз в два месяца сами сбрасывались для  этого дела деньгами. Вот только, в городе, на почте его никогда и никто не видел. В бригаде Зинченко был, по-своему, выдающейся личностью. Как раз это-то всех и раздражало. Босяк и обдергай - так отозвался о нем Тимофей, слабо сказано. Телогрейка латаная и перелатаная. Засаленная донельзя. Лоснилась от пережитого и от времени. Она еще чудом держалась и никак не желала разваливаться по швам. Штаны выглядели лучше. Протертые до дыр места, тщательно и с любовью зашиты заплатами. Можно биться об заклад, что хотя бы пара новых рабочих брюк припрятана им в чемодане. Кирзовые сапоги обильно смазаны гуталином или ваксой. Они казались вечно несносимыми. Вот это и раздражало. Зарабатывали на пилораме, по условиям того времени, хорошо. В магазинах из одежды было что купить. Не нравится выдаваемая рабочая спецовка. Можно обзавестись другой обновой, по своему вкусу. Цивильного платья был выбор. Не развал, конечно, как сейчас. Но, вполне достаточный для рабочего или крестьянина. Кстати, Зинченко, выданную ему  рабочую одежду, загнал на городском рынке через торгаша. Знакомого ему еще по поселку. Над всем этим  подшучивали и подтрунивали. Но, снисходительно и без злобливости. Зачем! Хочет человек так жить, пусть себе живет. Вот еще один момент. На территории пилорамы стояли три вагончика. Жилой для бригады, что-то вроде общежития. Складской и техничка с небольшим помещением для сторожа. Положен по штату сторож – значит положен. Те, кто не уезжал в город или не присмотрел для себя тепленького местечка в поселке, жили в жилом вагончике. Зинченко, наоборот, перебрался из поселка, где он жил на квартире, сюда в жилой. Может быть так экономнее. Не платить в поселке за постой. Изот тоже жил в вагончике. Это пока. Скоро его личная жизнь сделает крутой поворот.
В раздевалке бани вихрем носилась суета. Дверь в моечное отделение будто и не закрывалась. Оттуда доносились  звуки голосов, смех и плеск воды. Когда вносили бидон с пивом, тяжеленький такой, увесистый, кому то, случайно, поставили его на ногу.
- Твою ….. ! Не видишь, куда ставишь! - а в ответ только весело отшучивались.
Вот такая она магическая умиротворяющая атмосфера бани. Изот не любил торопиться. А куда спешить. Спокойно, не спеша раздевался и аккуратно складывал вещи. Давала знать армейская привычка. Сидел на скамейке возле открытой кабинки. Вертел в руках шайку и разглядывал веник, потряхивая его. Это, как необходимый и обязательный ритуал. Вот так вот, смотришь с видом эстета на веник. Будто родился вместе с ним. И потряхиваешь, потряхиваешь. Переворачиваешь его и так, и сяк. И неодобрительно, в этом случае главное не переборщить, качаешь головой. Эх, видали веники и получше. А это что? Разве это веник? Ладно. И такой сойдет.
Зинченко аккуратно и не торопясь положил на дно кабинки телогрейку. На нее сложил стопкой всю остальную одежду. Сверху водрузил вещмешок. Плотно прикрыл дверку. Остался в трусах и майке.  Прихватил с  собой шайку и медленно пошел в моечное отделение. Он еще знать не знал, и ведать не ведал. Какое счастливое, можно сказать судьбоносное событие ожидало его по возвращении.
Открылась дверь бани, ведущая наружу. Припозднившийся творец этого события вошел в раздевалку с увесистым мешком в руке. Внимательно оглядел помещение и поставил его на свободную лавку. Возле не занятой кабинки. Загадочно, по заговорщицки, подмигнул Изоту. Тот улыбнулся ему в ответ и слегка кивнул головой. Мол, все понял. Взял таз, веник и исчез за дверью. Тимофей удостоверился,  что Зинченко здесь  нет. Поднял мешок и быстро подошел к его месту. Оглянулся на дверь в моечное отделение. Достал из мешка новехонькие телогрейку и штаны. Разложил их на деревянном, отполированном не одной сотней человек, сиденье. Вынул из кабинки Зинченко его старые вещи.  Со знанием дела, несколько брезгливо, проверил карманы штанов. Выложил из них мундштук, портсигар, измятый коробок спичек и еще какую-то мелочь. С легким сердцем отравил штаны, уже ставшие притчей во языцех, в мешок. Настала очередь и телогрейки. Держа ее за воротник одним пальцем, просмотрел наружные карманы. После осмотра Тимофей озадаченно призадумался. Слегка потряс старую рухлядь. Наконец, покончил с нерешительностью и позволил мешку устроить ее внутри себя. Принесенные с собой вещи аккуратной стопкой уложил в кабинке. Сверху положил найденные  в карманах штанов и телогрейки предметы. Закрыл дверку. Шумно выдохнул от удовольствия и потер ладони. То, то Зинченко обрадуется. Да, и как ему не обрадоваться. Василий, вышедший в это время из парилки, внимательно наблюдал за манипуляциями Тимофея. Чертовски приятно, вот так вот просто, сделать доброе дело. Всем миром ведь делали. Тимофей, словно сказочный волшебник, исчез с мешком за дверью. Как будто его и не было.
Раздевалка постепенно наполнялась восклицаниями:
- Вот это да …! Ух ты …! Здорово …!
Распаренные веничком, разогретые горячем паром и водой, раскрасневшиеся и довольные жизнью степенно  рассаживались на скамейках. Кто-то с шумом плюхнулся на сиденье всем телом. Как бы с разгона. Словно вспугнутая лягушка в пруду. Вот, не понимает товарищ всей важности степенного и неторопливого устраивания своего тела. Ну, что с него взять. Для начала, открой не спеша дверь. Окинь утомленным взглядом все пространство впереди себя. Как полководец поле битвы, после трудной победы. Также, неторопливо, прикрой ее. Выбери место, куда хотел бы присесть. Голову поворачивай медленно. Шею не вытягивай. И начинай двигаться в ту сторону с важностью римского сенатора в тоге. До намеченной цели ни в коем случае не доходи. Садись не доходя до нее в одном или полутора метрах. Сосед обязательно, с пониманием ситуации, пододвинется. Если будет медлить, нужно сделать удивленное лицо и уставиться на него. Тогда, точно освободит место. На его смущение внимания не   обращай. Не стоит неуч этого. Не елозь задом по сиденью. Это считается не приличным. Обопрись обеими руками об ее край. Считается хорошим тоном слегка наклониться телом вперед и немного нагнуть голову. Как бы рассматривая, чистый ли пол под твоими ногами. И громко, с шумом выдохнуть из груди воздух. Выражая этим искренне удовольствие и полное удовлетворение.
Под оханье и аханье застучал о горловину бидона черпак. Пиво пили медленно, с наслаждением. Пену с кружки тоже нужно сдувать умеючи. Это важный элемент банной культуры. Будешь дуть с излишним усердием в кружку. И у окружающих тебя товарищей возникнет большое желание отодвинуться от тебя подальше. И вопрос:
- Ты что, пива никогда не пил? Компанию уважай.
 Запахло вяленой и пряного посола рыбой. Мелькнул бутылочный силуэт сорокоградусной тяжелой артиллерии. От нее отмахнулись. Не ко времени, оставь на потом, на после бани. Изот, разморенный и облепленный прилипшими к его телу листьями от веника, совсем как для маскировки в осеннем лесу, медленно потягивал пиво. На суету вокруг него и разговоры внимания не обращал. Он думал о своем. Ему представился завтрашний воскресный день.  А самое главное  - встреча с Эммой. За дверью зазвенел громкий, веселый, почти мальчишеский голос.  Следом за ним послышался ворчливый и недовольный женский. Второе явление Тимофея в мажорном и приподнятом настроении. Его встретили дружным хохотом. Шутками, да прибаутками:
- Тимоха! Ты что, женское отделение так долго искал? Ну и как, нашел?.
Тимофей в ответ корчит рожицы.  Отшучивается. Быстро раздевается и с воплем:
- Все пиво не выпивать. Мне есть его оставить, - галопом исчезает в моечном.
Опять на короткое время взлетает волна шуток и смеха. Быстро затихает. И пошли неторопливые разговоры о том, о сем.
 Дверь в баню резко, со громким стуком, рванули на себя. В помещение быстро вошел,  точнее, было бы сказать - влетел, одетый в рабочую одежду человек. По виду, кочегар.
- Где этот, чернявый? - он выглядел встревоженным.
На него с удивлением уставились. Что может ответить на такой вопрос в бане голый человек с кружкой пива в одной руке и рыбой в другой:
- Пиво будешь?
После недолгих раздумий, так не кстати, нарушивший банную идиллию, согласно кивнул головой. Звякнул черпак.  Кружка перекочевала в его мозолистую рабочую руку. Кочегар одним махом выпил пиво. Отер тыльной стороной ладони губы:
- Где такой молодой, чернявый? Который сейчас мешок мне в кочегарку притащил?
Пауза. Десять секунд озадаченного раздумья:
- Тимофей, что ли?
- Ага, он, - кочегар ищет Тимоху. 
И зачем он ему срочно понадобился? В приоткрытую дверь в моечное отделение прокричали:
- Тимоха! Тут к тебе.
Тимофей появился в проеме двери. Удивленно посмотрел на возмутителя спокойствия и подошел к нему. Кочегар взял его за локоть. Отвел в сторону и стал что-то тихо говорить, жестикулируя руками. Тимофей метнулся к своей кабинке. Быстро натянул трусы. Надел на ноги сапоги. Схватил куртку. Выбежал вслед за кочегаром. Наблюдавшие эту сцену отдыхающие граждане  переглянулись и недоуменно пожали плечами.
Зинченко с тазом в руке, в котором лежали простиранные трусы и майка, прикрыл за собой дверь. Как бы разгладившиеся черты лица, все его тело, расслабленная походка выражали высшую степень умиротворения и удовольствия. К нему обернулись и приветливо замахали руками:
- Как баня? Отвел душеньку?
- Хороша, хороша банька. Погрел косточки всласть, - Зинченко провел ладонью по лицу.
- Давай к нам.  Дерни пивка.
- Теперича можно. Я вот только бадейку пристрою.
Он, косолапя, пошел к своей кабинке. Поставил таз наверх ее и открыл дверку. То, что произошло дальше,  не было похожим на сцену радости и счастья. Дальше было вот что. Зинченко вышвырнул, именно, вышвырнул свои вещи из кабинки и уставился внутрь ее. Как будто увидел там нечто такое …. Совсем что-то ужасное и страшное. Портал в другой мир. Другое измерение. А там копошатся всякие бабайки. В раздевалке перестали мечтать, пить пиво, есть рыбу и даже разговаривать. И в изумлении уставились на него. Не похоже это было на Зинченко. Совсем, не похоже. Да, и не такого ответа они ожидали от него. А тот все стоял и стоял. Как есть в неглиже. Неподвижно, как в оцепенении. Словно, пораженный взглядом Горгоны. Кровь то отливала от его лица. И оно становилось бледно-серым. То малинового цвета волна вновь захлестывала.
- Ого, как его разобрало, - подумали, внимательно наблюдавшие за Зинченко.
Так они думали тогда. И вздрогнули от неожиданности.  Из груди Зинченко вырвался громкий крик, похожий на рычание прибитого палкой льва. В нем отражались отчаяние, страдание, боль и ярость. Потом быстро что-то забормотал. Бессвязно и не разборчиво. Снова стал двигать руками внутри кабинки. Стукнул кулаком по сиденью лавки. Нагнулся и заглянул под нее. После стал распахивать дверки других кабинок. Он явно что-то искал. Со стороны Зинченко это была совсем беспардонная наглость. И такое его поведение, шокировавшее присутствовавших, вывели их из ступора.
- Э .., э …, э….Ты что? - раздражение и злость стали искать выхода.
- Где? - Зинченко каким-то необъяснимым образом оказался перед ними, - Где?
Как будто, неведомая сила мгновенно переместила его из одной точки в другую. Глаза его были выпучены и налиты кровью. Тело трясло, как в лихорадке. Правый угол рта загнут вниз. Ни дать, ни взять чистый вурдалак.
- Что где? Рехнулся, что ли? - ответили ему едва ли не хором.
- Где? Куда подевали мой зипун?
- Ааа …! Тимоха в кочегарку снес. Да на кой тебе это старье? Мы новую куртку купили. Чего завелся и с ума сходишь?
Зинченко, как есть голый и босой, опрометью бросился к двери и исчез за ней. Испуганно вскрикнула банщица.
- Как бы он нашу бабулю не придавил, - пошутил кто-то.
Остальные молчали.  Изот  почувствовал неладное. Быстро оделся и вышел из бани.
То, что он увидел внутри кочегарки, врезалась в его память на всю оставшуюся жизнь. Запах сгоревшего угля, солярки смешался с удушливой вонью тлеющей ваты. Зловещий, бегающий отблеск огня из открытой дверки топки освещал дымящиеся остатки того, что когда-то было телогрейкой. Вокруг нее валялись листки цветной бумаги. При тусклом свете лампочки сразу было не разобрать, что это такое.  Зинченко стоял на коленях перед ними. То бил руками по тлеющим лохмотьям, гася искры. То разбрасывал эти листки. То снова сгребал их в кучу. Изот спустился вниз и присмотрелся:
- Матерь божья! Да это же деньги!
Полуобгоревшие, совсем сгоревшие. Почти целые, слегка тронутые по краям. Все крупные банкноты. Руки Зинченко бесцельно бродили по ним. И жалость к нему. И, одновременно, злость на его хитрую изворотливость. На обман, казавший тогда подлым.  Волной поднялись внутри Изота. Затопили все его сознание. Внезапно Зинченко выдавил из себя хриплый крик, больше похожий на стон. Опрокинулся всем телом на спину и вытянулся. Правая половина его лица с открытым глазом казалась застывшей безжизненной маской. На левой стороне, со слегка подергивающейся щекой, из уголка закрытого глаза медленно  вытекали капли слез. Похоже, его хватил удар.
Так они и застыли тогда в немой финальной сцене. Открытая дверка топки и кроваво-красный апокалипсический отблеск огня. Обугленная телогрейка и разбросанные вокруг нее обгоревшие денежные купюры. Кочегар, опершийся на длинную кочергу.  Тимофей с  опущенной головой и смотрящий вниз на все это. Зинченко со страшной маской на лице, лежащий голым на бетонном полу. И Изот, застывший у ступеней к выходу из кочегарки. На всю оставшуюся жизнь останется в памяти эта фотография. На оставшуюся, до самого конца.
Да! Благие намерения.  Благими намерениями!