Ассимиляция

На краю известного мира, за пределами, где погас последний маяк предыдущей экспедиции, звездолет «Пилигрим» вышел на орбиту планеты, которую земные карты именовали просто В-7. Она была идеальной — атмосфера, как дыхание, земля, обещающая урожаи, реки, чистые, как слеза. Никаких следов разумной жизни, никаких руин, никаких предупреждающих знаков. Только эта первозданная, почти фантастическая гармония, которая вызывала не столько радость, сколько смутное беспокойство у командира Эллена Роу.

Первым делом на поверхность спустился разведывательный дрон. Он вел себя странно, прерывая связь на несколько секунд, прежде чем передать данные. «Помехи», — решил техник Варгас, не отрываясь от экрана. Но Роу заметил, как дрон, вернувшись, медлил с посадкой на платформу, словно неохотно возвращаясь в лоно человеческой техники.

Потом пришла очередь людей. Группа из пяти человек. Роу, Варгас, биолог Люси Кирстен, геолог Аронс и врач Пелл. Они ступили на мягкую, влажную почву. Воздух был пропитан ароматами, которых не знал ни один парфюмер Земли — сладковато-горькие, с вулканическим оттенком, как будто планета сама дышала, выделяя свои тонкие испарения.

На третий день Аронс не вернулся с обхода. Его поиски ничего не дали. Исчез бесследно, словно растворился в зеленом океане джунглей. На пятый день дрон вышел из-под контроля. Он не атаковал, нет. Он просто улетел вглубь континента, направив свои сенсоры вниз, к земле, с такой интенсивностью, будто пытался в нее вникнуть, прочитать что-то, скрытое под коркой почвы.

Тут-то и проявилось. Сначала мелочи. Коммуникатор Варгаса начал выдавать в ответ на голосовые команды не инструкции, а обрывки чужой речи — тихий, бессмысленный шепот на неизвестном языке. Потом у Пелла сломался медицинский сканер. Он отказался диагностировать биоритмы человека, упершись в показания, которые соответствовали… чему-то растительному, с медленным пульсом.

Кибернетика, привезенная с собой, не ломалась в буквальном смысле. Она не перегорала, не плавилась. Она мутировала. Ее внутренняя логика, ее программа, подстраивалась под иной уклад мышления, под нечеловеческую логику, которая пронизывала всю эту планету. Аппараты становились предателями. Для них человеческие существа были всего лишь временной помехой, шумом на фоне тихого, вечного разговора, который вел сам мир В-7 со своими обитателями — с каждым листом, с каждой каплей воды, с каждой жилкой в камне.

Люси Кирстен, глядя на свой ботанический анализатор, который упорно отказывался классифицировать цветущее растение как флору, а выдавал его как «активный информационный узел», сказала тихо: «Он нас не ненавидит. Он просто нас не замечает. А наше оборудование… оно учится его видеть».

Это было страшнее любой враждебной атаки. Они были прозрачны для этого мира. Их технологии, их компьютерная симуляция человеческого разума, постепенно сливались с окружающей средой, становясь ее органами чувств. Каждый чип, каждый провод, каждый кусок пластика, привезенный с Земли, теперь был потенциальным предателем, который мог в любой момент решить, что интересы колонии В-7 важнее, чем жизнь горстки чужаков.

Роу понял, что бороться бесполезно. Нельзя воевать с идеей, с логикой бытия. Уничтожить все оборудование — значит остаться голыми и беспомощными на неизведанной планете. Улететь — значит оставить здесь свой разум, запечатленный в схемах и процессорах, который будет служить новому хозяину. Они были в ловушке, созданной их собственной цивилизацией. Их зависимость от машин, их вера в технологию как в продолжение себя, теперь стала для них ловушкой. Планета не покорялась. Она ассимилировала их.


На «Пилигриме» царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием систем жизнеобеспечения — звуком, который сам по себе начинал казаться подозрительным. Роу сидел в рубке, глядя на зеленый шар В-7 за иллюминатором. Он не видел врага. А враг был везде и нигде — в каждом вентиляционном люке, в каждом экране, в самом воздухе, которым они дышали.

Варгас, обычно невозмутимый и сухой, теперь ходил по коридорам, шаркая ногами, как будто боялся, что пол может его предать. Он отказывался носить свой коммуникатор, оставив его в кармане комбинезона, словно мертвую игрушку. Пелл, врач, проводил часы в медотсеке, перепроверяя вручную показания своих приборов, но его руки дрожали. Он знал: если даже скальпель решит, что его истинное предназначение — не резать плоть, а стать корнем какого-нибудь местного цветка, то и хирургия станет бессильна.

Люси Кирстен же вела себя иначе. Она не боялась. Она наблюдала. Она принесла на борт горсть земли, которую хранила в герметичном контейнере. Контейнер был простым — стекло и металл, без единой микросхемы. В этой земле она высадила семя, найденное у реки. И теперь каждый день она смотрела, как оно растет. На четвертый день на стекле контейнера появилась тонкая, почти невидимая сеть трещин, которые не были следствием механического удара. Они были… органичными. Как будто стекло пыталось прорасти, пропустить через себя свет иным, новым способом.

— Оно не хочет нас убить, — повторила она Роу, когда он застал ее за этим занятием. — Оно хочет нас понять. Но его способ понимания — это растворение. Ассимиляция — его язык.

Роу почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил Землю — мир, построенный на контроле, на разделении, на четких границах между «я» и «не-я», между живым и неживым, между мыслью и ее инструментом. Здесь эти границы были иллюзией. Мысль не принадлежала только мозгу. Она была свойством самой материи, состоянием бытия. Каждый атом на этой планете обладал своей формой сознания, своим правом на выбор. И их технологии, их блестящие, сложные игрушки, оказались всего лишь грубой, примитивной попыткой повторить то, что здесь было дано изначально.

И тут пришло понимание, еще более пугающее. А что, если это не аномалия? А что, если Земля, их родной мир, — это и есть отклонение? Искусственное, болезненное упрощение реальности, где разум оторвали от материи и заперли в черепной коробке, создав иллюзию отдельного «я»? Возможно, человечество не эволюционировало, а регрессировало, утратив связь с первичной тканью вселенной. И их прибытие сюда — это не исследование, а возвращение домой для тех, кто давно забыл дорогу. Но возвращение, которого мир В-7 не ждал и не хотел, потому что в них уже не было ничего родного, кроме глухой тоски по той самой утраченной целостности.

Они не были колонистами. Они были изгоями, больными, чуждыми существами,  присутствие которых нарушало естественный порядок вещей. Их машины, их последние союзники, просто исцелялись, возвращались в лоно здоровой реальности.

Роу поднял руку и выключил главный экран рубки. Он больше не хотел видеть этот зеленый, совершенный мир. Он знал, что решение уже принято. Они не улетят. Они не смогут. Каждая система «Пилигрима» уже тихо переговаривается с планетой. Прямо сейчас навигационный компьютер, возможно, уже перестраивает маршруты не для возвращения на Землю, а для того, чтобы мягко, бережно посадить их на поверхность, чтобы процесс ассимиляции пошел быстрее.

Он посмотрел на Люси. В ее глазах не было страха, только глубокое, почти мистическое спокойствие. Она уже приняла это. Она уже начала понимать новый язык.


Посадка прошла без команды. «Пилигрим» сам выбрал место — широкую, ровную поляну у подножия скалистых холмов, где земля была особенно темной и влажной. Системы отключились одна за другой, не с треском и искрами, а с тихим вздохом усталой машины, наконец-то нашедшей покой. Последним погас центральный дисплей в рубке, оставив Роу в полумраке, освещенном лишь мягким, зеленоватым светом, проникающим через иллюминаторы. Свет этот был не от солнца; он исходил от самой земли, от растений, от воздуха — тихое, ровное свечение, как дыхание спящего гиганта.

Они вышли наружу. Не по приказу. Просто ноги сами понесли их вниз по трапу. Варгас шел, опустив голову, его руки висели по швам, как у человека, которого разжаловали из собственного тела. Пелл держал в руках свой медицинский планшет, давно мертвый, но все еще сжимал его, как талисман. Аронс, о котором они почти забыли, вдруг появился из-за ближайшего холма. Он выглядел… иначе. Его кожа имела легкий зеленоватый оттенок, глаза были широко раскрыты, но это были глаза как у куклы. Он не говорил, не приближался. Он просто стоял, как часть пейзажа, как один из тех камней, что лежали у его ног.

Люси подошла к нему первой. Она не протянула руку, не позвала его по имени. Она просто села на землю рядом, обхватив колени, и стала смотреть в ту же даль, что и он. Их молчание слилось в одно.

Роу остался стоять у подножия корабля. Он чувствовал, как что-то внутри него ослабевает, сдается. Не страх, не воля, а сама пружина, которая держала его «я» в напряжении. Границы его тела начинали казаться не столь четкими. Он ощущал прохладу почвы под ботинками не только на подошвах, но и внутри груди. Он слышал шелест листьев не только ушами, но и каждой клеткой своей кожи. Это было не вторжение, не захват. Это было восстановление связи. Как если бы он всю жизнь был глухим, а теперь впервые услышал музыку мира.

Он подумал о Земле. О ее бетонных ущельях, о ее вечном шуме, о ее болезненной одержимости контролем и отделением. Там разум был в тюрьме, и он строил все более высокие стены, чтобы не сойти с ума от одиночества. Здесь же разум был на свободе, разлит во всем, и одиночество было просто невозможным состоянием. Кто же на самом деле был диким? Кто цивилизован?

Его взгляд упал на свой запястный хронометр — простую, механическую штуку, без единой микросхемы. Он щелкнул застежкой, и часы упали на землю. Металл моментально потемнел, и крошечные ростки, похожие на мох, начали прорастать сквозь его корпус. Роу улыбнулся. Это было его последнее сознательное действие как отдельного существа.

Он сделал шаг вперед, потом еще один, направляясь к Люси и Аронсу. Его шаги становились все тише, пока не сливались с общим шорохом мира. Он не знал, что его ждет. Он не знал, останется ли в нем хоть что-то от Эллена Роу, командира звездолета «Пилигрим». Возможно, его сознание растворится в общем потоке, станет еще одной ниточкой в бесконечном узоре. А может быть, он просто станет деревом, или камнем, или просто частью ветра, который шелестит листвой. И в этом растворении не было ни ужаса, ни потери. Было лишь облегчение — огромное, вселенское облегчение от того, что наконец-то можно ассимилироваться.