Повесть о степном воине

                Он сделал для России столько, что Сталин
                простил ему всё. Даже это.

          Москва. Октябрь 1941 года. Город задыхается от запаха гари и ледяного страха. Немецкие танки уже прогревают моторы в нескольких часах езды от Кремля. В коридорах власти пахнет не победой. Там пахнет дешёвым табаком, мокрой шинелью и животным ужасом перед человеком, который никогда не прощает ошибок. В кабинете под номером один трое. Первый Иосиф Сталин. Хозяин страны, человек, чьё имя заставляет сердца замирать от преданности или отчаяния. Он курит трубку и смотрит на карту, где красное кольцо вокруг столицы сжимается с каждой минутой. Второй - Геннадий Барков, первый секретарь Хабаровского крайкома ВКП(б). Он бледен, его пальцы дрожат. Он привёз из Дальнего Востока тонны доносов. Он приехал, чтобы уничтожить своего врага. И третий - генерал армии Иосиф Родионович Апанасенко. Огромный, шумный, настоящий степной волк с лицом, иссечённым ветрами и шрамами гражданской войны. Ему 51 год, и он единственный в этой комнате, кто не боится смерти, потому что он видел её в лицо слишком часто.
          Сталин делает затяжку. Его голос звучит тихо, почти ласково. Это самый опасный тон вождя. Он требует? Нет, он приказывает Апанасенко отдать всё: все противотанковые пушки, все зенитки, всё, что защищает Дальний Восток от японского удара. И в этот момент происходит то, что должно было закончиться расстрелом на месте, прямо здесь, у этой дубовой двери. Апанасенко не просто отказывает, он взрывается. Стакан с чаем летит на ковёр, генерал вскакивает, его лицо багровеет, и на весь кабинет, перекрывая гул московской тревоги, звучит фраза, которая навсегда войдёт в тайную историю войны. "Ты что делаешь, иоп твою мать? А если японец нападёт, чем я буду защищать границу? Этими лампасами? Да пошёл ты, на *уй, товарищ Сталин!" Барков закрывает глаза. Он уже видит, как конвой уводит генерала в подвалы Лубянки. Он уже чувствует вкус своей победы над наглым военным. Но в кабинете воцаряется тишина. Такая тишина, в которой слышно, как тлеет табак в трубке вождя. Сталин медленно подходит к окну. Он долго молчит, а потом поворачивается. На его губах странная, почти отеческая усмешка. Почему Сталин не нажал на кнопку вызова охраны? Почему человек, который стирал в лагерную пыль маршалов за косой взгляд, простил генералу публичное оскорбление? И правда ли, что именно этот матерный вскрик спас Москву в самый тёмный час её истории? Мы начинаем расследование дела генерала Апанасенко, человека, который был слишком груб для политики, но который слишком важен был для выживания империи. Вчитайся в эти строки, уважаемый читатель, прямо сейчас, чтобы узнать правду, которую десятилетиями прятали за парадными портретами. Мы начинаем думать, чтобы понять, почему Сталин стерпел этот отборный мат. Нам нужно отмотать плёнку назад. Кто такой этот Апанасенко? Откуда он взялся?
          В элите Красной армии тридцатых годов было два типа людей. Первые - военные интеллигенты. Бывшие царские офицеры, которые знали французский, играли на скрипке и писали толстые книги о стратегии. Их Сталин презирал и почти всех расстрелял. Вторые - это конармейцы, люди, рождённые в седле. Люди, которые не читали Клаузевица, но умели шашкой сносить голову с плеч на полном скаку. Иосиф Родионович Апанасенко был королём вторых. Он родился 15 апреля 1890 года. Сын бедного крестьянина, в 12 лет он уже пас овец в Ставропольской степи. Его университетами были не академии, а грязные окопы Первой мировой войны и кровавая  мясорубка гражданской.
          Представьте себе этого человека. Огромный, плечистый. Его лицо - это карта  сражений, шрамы, грубые черты. Он потерял глаз в жестокой рубке под Царицыном, защищая молодую советскую власть. От него не исходил запах французского одеколона и кабинетной пыли. От него веяло конским потом, махоркой и опасностью. Его язык был простым: приказ, удар, расстрел. Он не умел плести интриги. Он умел только наступать. Именно под Царицыном. В 1918 году судьба свела его со Сталиным. Будущий вождь увидел в этом диком кавалеристе родственную душу. Сталину нравилась эта звериная первобытная сила. Ему нравилось, что Апанасенко не задаёт вопросов, а просто ломает хребет врагу. В тридцатые годы, когда по армии катился каток репрессий, Апанасенко уцелел. Его друзья, маршалы Будёный и Ворошилов прикрывали своего. Но дело было не только в дружбе. Сталин держал его как цепного пса на случай, если дипломатия кончится и начнётся драка без правил. Апанасенко был груб, невероятно груб. Его подчинённые падали в обморок от его крика. Он мог ударить офицера нагайкой. Он мог обложить матом комиссара, но никто не смел его тронуть, потому что все знали: этот дикарь фанатично предан делу.
          Но даже у цепного пса должно быть своё место. И в 1938 году Сталин нашёл для него идеальную конуру, самое опасное место на карте Советского Союза. Вождь вызвал его и сказал: "Поедешь на Дальний Восток, товарищ Апанасенко. Японцы скалят зубы. Нужно выбить им эти зубы или хотя бы показать кулак". Апанасенко кивнул. Он ещё не знал, что едет не просто командовать округом, он едет создавать личное государство в государстве.
          Хабаровск, 1938 год. Апанасенко сходит на перрон. Он вдыхает влажный воздух Амура, и этот воздух пахнет изменой. Его предшественник, легендарный маршал Блюхер, был арестован и забит до смерти в застенках НКВД. Дальневосточный фронт обезглавлен. Офицеры дрожат от страха. Каждый ждёт, что за ним придут ночью. Дисциплины нет. Солдаты ходят в рванье. Пограничные заставы напоминают проходной двор. Апанасенко не стал проводить совещание. Он начал с чистки. Но не такой, как делали чекисты. Он начал чистить мозги. Он вёл себя не как советский генерал, а как удельный князь, как хан, как наместник императора, до которого семь суток езды на поезде. Геннадий Барков, первый секретарь крайкома партии, был в шоке. По всем правилам советской бюрократии, первым лицом в регионе был он, партийный лидер. Генералы должны были слушать партию, но Апанасенко плевал на правила.
          Очевидцы вспоминали жуткие сцены. Генерал врывался в солдатские казармы без предупреждения. Он шёл прямиком на кухню, открывал котёл, зачёрпывал половником варево, пробовал. Если каша была плохой, если в супе плавали черви или он был холодным, начинался ад. Апанасенко не писал рапорты. Он брал миску с горячей кашей и надевал её на голову интенданту прямо перед строем. Он бил проворовавшихся снабженцев кулаком в лицо, ломая челюсти. "Вор хуже предателя", - ревел он так, что стёкла дрожали. Солдаты смотрели на это с ужасом и обожанием. Впервые за долгие годы у них появилось нормальное мясо, тёплые валенки и командир, который за них порвёт глотку любому. Но для партийной верхушки это был кошмар. Барков строчил доносы в Москву пачками. "Товарищ Сталин. Апанасенко игнорирует заседание бюро крайкома. Он материт портреты членов политбюро, если они висят криво. Он называет партийных работников болванами. Он создаёт культ собственной личности". Это были смертельные обвинения. В те годы за меньшее ставили к стенке. Барков описывал Апанасенко как самодура, который потерял берега, и формально он был прав. Генерал действительно чувствовал себя царём Дальнего Востока. Он мог остановить пассажирский поезд, высадить всех гражданских и загрузить вагоны боеприпасами, просто потому, что так было быстрее. Он мог забрать технику у колхозов, если она была нужна для рытья окопов. "Война на пороге!" - кричал Апанасенко в лицо Баркову. "А ты мне про план хлебозаготовок толкуешь. Когда японцы придут, они тебя не хлебом кормить будут, а штыком в живот". Конфликт между ними накалялся. Барков копил папки с компроматом, ожидая момента, чтобы нанести удар. Он думал, что Апанасенко - это неуправляемый монстр, который погубит фронт. Но Барков не видел главного, того, что видел старый лис Сталин в Апанасенко. Генерал смотрел на карту железных дорог и понимал: "Мы в ловушке". Вся жизнь Дальнего Востока висела на одной тонкой ниточке Транссиба, одной железной дороге. Если японские диверсанты взорвут мосты, армия останется без патронов, а города без еды. Это была смерть. И тогда самодур Апанасенко принимает решение, от которого у любого нормального человека волосы бы встали дыбом. Он решает построить новую дорогу, тайную, огромную, и сделать это без разрешения Москвы. Посмотрите на карту Советского Союза того времени. Вы увидите одну тонкую, уязвимую нить, которая связывает сердце страны с её дальним кулаком. Транссибирская магистраль. Для военного человека эта карта была ночным кошмаром. Железная дорога местами проходила всего в нескольких километрах от китайской границы. А за рекой в Манчжурии стоит миллионная Квантунская армия Японии с пушками, нацеленными прямо на рельсы. Апанасенко понимал простую математику войны. Один удачный залп японской артиллерии, одна диверсионная группа с динамитом. И всё, мост взорван, рельсы искорёжены, Дальний Восток отрезан, армия без патронов, флот без мазута. Это был бы конец. В Москве планировали укреплять границу годами, но у Апанасенко не было лет, у него были  месяцы.
          И тогда он совершает должностное преступление, грандиозное по своим масштабам. Первого февраля сорок первого года он вызывает к себе начальников штаба и говорит: "Мы будем строить дорогу - дублёра Трансиба, автомобильную трассу сквозь тайгу". "Товарищ командующий", - робко возражают ему: - "но у нас нет приказа из Москвы, нет бюджета, нет техники, нет людей". "Людей найдём" - отрезал Апанасенко. "А приказ я вам даю свой". Это была стройка века, о которой молчали газеты. Генерал мобилизовал всех. Солдаты, заключённые Гулага, местные колхозники, женщины, старики. Десятки тысяч людей были брошены в зелёный ад уссурийской тайги. Представьте этот кошмар. Гнус, который выедает глаза, болота, которые засасывают трактора, скалы, которые приходилось долбить кирками и взрывать самодельной взрывчаткой. Люди работали по 16 часов. Апанасенко мотался по стройке на своём вилисе, как проклятый. Он орал, он угрожал расстрелами за срыв сроков. Но он же и награждал. Он добился невозможного. За пять месяцев, вдумайтесь, за пять месяцев была проложена дорога протяжённостью почти в тысячу километров от Хабаровска до Куйбышевки Восточной.
          Когда в Кремль дошли слухи о том, что генерал на Дальнем Востоке без спроса потратил стратегические резервы топлива и взрывчатки на какую-то грунтовку, Лаврентий Берия уже, наверное, потирал руки. Это было расхищение государственной собственности в особо крупных размерах. Расстрельная статья. Сталин потребовал отчёта. Апанасенко ответил телеграммой, суть которой сводилась к одному. Если японцы перережут Транссиб, я буду возить снаряды на телегах по этой дороге. Судите меня потом. Сейчас дайте достроить. И Сталин промолчал. Он любил результат, а результат был. К сентябрю 1941 года дорога была готова. Апанасенко думал, что строит её для войны с Японией. Он думал, что по ней поедут танки на восток, чтобы сбросить самураев в океан. Но судьба злая шутница. Эта дорога пригодилась совсем для другого. Очень скоро по ней поедут не танки на восток, а спасители на запад.
          Октябрь 1941 года, Москва. Если вы хотите представить себе ад на земле, не смотрите картины Босха. Смотрите на московские улицы того октября. Город охватила паника. 16 октября метро не открылось. Заводы минировали. По небу летал пепел. Это во дворах Лубянки и Кремля жгли секретные архивы. Тонны бумаги превращались в чёрный снег. Немецкие мотоциклисты уже видели в бинокле башни Кремля. Гудериан и Гот сжимали стальные клещи. У Красной армии не осталось резервов. Дивизии народного ополчения, студенты, профессора, рабочие ложились в мёрзлую землю тысячами, чтобы выиграть хотя бы час. В своём кабинете Сталин не спал сутками. Он ходил от карты к окну. Он знал то, чего не знали другие. Игра почти проиграна. Спасти столицу могли только профессионалы, кадровые военные, убийцы, а не жертвы. Но где их взять? Единственная сила, которая осталась у Советского Союза, стояла на Дальнем Востоке. 25 полнокровных, отлично обученных дивизий: танки, авиация. Это был личный кулак Апанасенко, но снять их оттуда было безумием. Рихард Зорге, легендарный разведчик из Токио, слал шифровки: Япония не нападёт. Они повернули на юг, на Пирл Харбор. Но Сталин был параноиком. Он помнил Порт-Артур. Он помнил 1905 год. А что, если Зорге врёт? А что, если это дезинформация? Если Сталин заберёт войска, а японцы ударят, СССР перестанет существовать. Страну разрубят пополам. Это был выбор между смертью мгновенной и смертью отложенной.
          Сталин выбрал риск. В Хабаровск летит шифровка: командующему дальневосточным фронтом Апанасенко срочно прибыть в Москву. Генерал садится в спец-поезд. Он едет через всю страну, 9000 км. И чем ближе к западу, тем страшнее картина за окном. Он видит эшелоны с беженцами, он видит разбомбленные станции, он видит хаос. Апанасенко не был дураком. Он понимал, зачем его зовут. Стук колёс отбивал ритм в его голове. Отдай, отдай. отдай. Вождь потребует его армию, его детей, которых он кормил, одевал и учил убивать последние три года. Генерал вёз с собой папку с расчётами. Он был готов отдать людей. Он понимал, что Москва - это сердце. Если остановится сердце, отсохнут и руки. Но он вёз с собой и другое. Дикую, яростную решимость не отдать. Главное то, без чего Дальний Восток станет беззащитным мясом для японских штыков.
          Поезд прибыл на Ярославский вокзал столицы затемно. Апанасенко вышел на перрон. Москва встретила его холодом, затемнением и воем сирен воздушной тревоги. Чёрная эмка уже ждала, чтобы отвезти его в Кремль. Генерал поправил портупею. Он шёл не на доклад, он шёл на самую главную битву в своей жизни. И его врагом в этой битве был не Гитлер.
          Дверь кабинета закрылась. Апанасенко остался один на один с властью. В углу, словно тень, замер Барков. Но в этой партии он был лишь зрителем. Игроков было двое. Сталин не предложил генералу сесть. Он подошёл к карте, разложенной на огромном столе. Его палец с жёлтым от табака ногтем скользнул по линии Трансиба с востока на запад. "Товарищ Апанасенко", - тихо произнёс вождь. – "Положение под Москвой критическое. Нам нужны ваши люди. Сколько вы можете дать прямо сейчас?" Апанасенко ответил мгновенно. Он не торговался за солдат. Он знал, что пехота нужна здесь, в снегах Подмосковья. "Двадцать стрелковых дивизий, семь танковых бригад, авиацию, почти 200 тысяч бойцов, товарищ Сталин. Все укомплектованы, обучены, одеты по-зимнему". Сталин кивнул. Это была огромная сила. Это был тот самый резерв, который мог переломить хребет вермахту. Но вождь был ненасытен. Ему нужно было всё. "Хорошо. Грузите технику, танки и артиллерию. Всю противотанковую артиллерию грузите тоже. Здесь она нужнее".
          И вот тут пружина, сжатая внутри Апанасенко, лопнула. Генерал понимал то, чего не понимал гражданский, пусть и гениальный политик, тот самый Сталин. Солдата можно призвать нового. Винтовку можно сделать за день. Но пушка, противотанковая пушка - это сложное изделие. Заводы эвакуированы за Урал. Они стоят в чистом поле без крыш. Новых пушек не будет полгода. Если отдать артиллерию, то Дальний Восток останется голым. 20 дивизий новобранцев, которых он наберёт взамен уехавших, без пушек - это просто мясо для японских танков. Апанасенко шагнул к столу. Он нарушил дистанцию. Это было неслыханной дерзостью. "Не дам", - рявкнул он. Сталин медленно поднял глаза. В них читалось искреннее удивление. Ему не говорили: "Нет, не дам". "Что значит не дадите товарищ Апанасенко? Вы забываетесь". "Я сказал не дам". Голос генерала сорвался на крик. "Ты хочешь оголить фронт? Если японец попрёт, чем я их буду останавливать? Винтовками против танков или мне самому под гусеницы ложиться?" Именно в этот момент полетел на пол тот самый стакан с чаем. Звон разбитого стекла прозвучал как  выстрел. Охрана за дверью напряглась, а Апанасенко, красный от ярости, ударил кулаком по карте. "Этими лампасами мне воевать, иоп твою мать? Снимай меня с должности, расстреливай, но пушки не отдам. Это преступление перед государством".
          Барков вжался в кресло. Он перестал дышать. Он видел, как лицо Сталина потемнело. Рябое лицо вождя стало жёстким, как гранит. Сталин вынул трубку изо рта. Пауза длилась вечность. Секунда, две... десять. В голове Сталина в этот момент шёл бешеный подсчёт. Перед ним стоял не предатель. Предатели лебезят. Предатели соглашаются, а потом саботируют. Перед ним стоял человек, который болел за своё дело так сильно, что готов был умереть прямо здесь, на этом ковре. Но не сдать интересы обороны. Это был тот самый волк, который нужен был Сталину. Не послушная овца, а зверь, готовый грызть глотки. Лицо вождя разгладилось, усы дрогнули в едва заметной улыбке. "Успокойтесь, товарищ Иосиф", - сказал он, нарочито называя генерала по имени, как тёзку. "Чего вы так кричите? Берегите нервы, они вам ещё понадобятся". Сталин подошёл к карте и аккуратно смахнул осколки стекла носком мягкого сапога. "Оставьте себе свои пушки, раз они вам так дороги. Но людей пришлите немедленно, и чтобы они были здесь раньше, чем Гудериан увидит Кремль". Апанасенко тяжело дышал. Адреналин отступал, оставляя холодный пот на спине. Он только что выиграл в русскую рулетку, в которой в барабане был всего один пустой слот. "Будут люди, товарищ Сталин. Слово даю".

          Он вышел из кабинета, шатаясь. В приёмной его провожали испуганные взгляды секретарей. Никто не верил, что после такого крика оттуда выходят своими ногами. Но Апанасенко не думал о своём спасении. В его голове уже крутились шестерёнки самой грандиозной логистической операции в истории войн. Ему предстояло перебросить целую армию через всю страну по одной колее, под бомбёжками, и сделать это так быстро, как не делал никто и никогда. Сталин дал добро. Теперь Апанасенко должен был сотворить чудо. То, что произошло дальше, военные историки называют чудом. Логисты называют это невозможным. Апанасенко называл это просто работа. Представьте себе Транссибирскую магистраль. Единственная ниточка жизни. Обычно поезд от Хабаровска до Москвы шёл две недели, а Апанасенко приказал доезжать за 7 дней. Это была не переброска войск, это была телепортация. Генерал лично с пистолетом в руке разгонял диспетчеров. Он ввёл режим зелёной улицы. Семафоры горели только зелёным. Эшелоны шли с интервалом в несколько минут, днём и ночью, сквозь пургу, сквозь ночь, сквозь страх. Колёса стучали в бешеном ритме, высекая искры. Паровозы ревели, сжигая уголь тоннами. В этих вагонах ехали не просто солдаты, ехала элита. 20 лет спустя маршал Жуков скажет: "Там, где стояли сибиряки, враг не прошёл". Немцы называли их сибирскими дивизиями. Это был миф. Большинство этих парней никогда не видели Сибири. Они были с Амура, из Приморья, с берегов Тихого океана. Но для дрожащих от холода немцев любой, кто приехал с Востока, был сибиряком, страшным человеком из льда и стали. Эти бойцы отличались от тех, кого вермахт перемалывал летом сорок первого. Они были сыты, у них были румяные лица, они были одеты в тёплые, добротные, овчинные полушубки. На ногах валенки, а не немецкие сапоги с гвоздями, которые промерзали насквозь. У них были шапки-ушанки и ватные штаны. И, главное, они были вооружены до зубов. Апанасенко не пожалел ничего. Автоматы ППШ, пулемёты, миномёты. Когда эти эшелоны разгружались под Москвой прямо в снег, прямо в бой, для немцев это стало шоком. Представьте немецкого солдата в тонкой шинели, с обмороженными ногами, у которого замёрзло ружейное масло, и на него из метели выходят эти белые призраки. Они не мёрзнут, они бегут быстро, они стреляют метко. Гудериан писал в  дневнике: "Паника охватила мои войска. Русские, кажется, бесконечны. Они появляются из ниоткуда". Тридцать вторая стрелковая дивизия полковника Полосухина, воспитанника Апанасенко, встала насмерть на Бородинском поле, там, где когда-то стоял Кутузов. Они дрались шесть суток против 400 немецких танков и не отошли. Семьдесят восьмая дивизия генерала Белобородова, тоже дальневосточники, отбросила элитную дивизию СС Рейх. Эсэсовцы бежали, бросая технику. Москва  была спасена, спасена людьми Апанасенко, спасена его волей, спасена тем, что он успел их обучить и одеть.
          Но пока в Москве гремел салют первой победы, сам генерал вернулся в Хабаровск. Он вошёл в свой кабинет, посмотрел на карту и понял ужасную вещь. Он выполнил обещание. Он спас столицу, но теперь он остался один. Его гарнизоны пусты. Вместо грозных дивизий пустота. А на том берегу Амура японские наблюдатели уже заметили, что русские казармы опустели. Квантунская армия начала прогревать моторы. 1942 год. Дальний Восток. Если бы японская разведка знала правду, они бы открыли шампанское. Советская граница была дырявой, как старое решето. Вместо кадровых дивизий, уехавших умирать под Москву, у Апанасенко остались старики, подростки и женщины. Плотность войск упала катастрофически. На 1 км границы приходилось по 10 человек. Это не оборона, это смертный приговор. Японский генерал Ямада, командующий Квантунской армией, ждал сигнала. Он знал, что русские ослабли, но он не знал, насколько. Ему нужны были доказательства. И тогда Апанасенко начинает самую грандиозную театральную постановку Второй мировой войны. Он приказывает строить макеты. В мастерских Хабаровска и Владивостока день и ночь стучат молотки. Из фанеры, брёвен и старых бочек  мастерят танки. Их красят в зелёный защитный цвет. Издалека не отличить от настоящих Т-34. По ночам эти фанерные армады грузят на платформы и гоняют по железной дороге туда-сюда. Днём их выставляют на открытых позициях, но так, чтобы японские наблюдатели видели только дула, торчащие из кустов. Апанасенко приказывает радистам начать радио-игру. В эфир летят тысячи шифровок. Несуществующие штабы передают приказы несуществующим полкам. "Пятый танковый корпус, выдвинуться в район озера Ханка". "Есть выдвинуться". Японские радисты перехватывают эти сообщения. Их аналитики хватаются за голову. Откуда у русских столько танков? Сталин прислал подкрепление. Но главным актёром в этом театре был сам Апанасенко. Он понимал психологию восточного воина. В Японии уважают силу. Если враг прячется, он слаб. Если враг наглеет, он силён. Генерал садится в свой вилис и едет прямо к колючей проволоке. Он демонстративно выходит из машины напротив японских вышек. Он стоит в полный рост. В бинокль японцы видят его лицо. Он смеётся. Он показывает в сторону Манчжурии неприличные жесты. Он грозит кулаком. Однажды он приказал тракторам ездить вдоль границы с открытыми глушителями. Грохот стоял такой, будто движется танковая армада. Японцы в панике объявили боевую тревогу. А это были всего лишь пять старых тракторов, которые таскали брёвна. Это был блеф на грани безумия. Апанасенко ходил по лезвию бритвы. Если бы хоть один японский патруль решился перейти реку, обман бы вскрылся за час, и тогда миллионная орда самураев хлынула бы на советскую землю, вырезая всё живое. Но Ямада не решился. Он докладывал в Токио: "Русские ведут себя агрессивно, их силы огромны. Нападать сейчас самоубийство".
          Так Апанасенко выиграл свою войну без единого выстрела. Только наглостью, матом и фанерой он удержал на границе миллион вражеских солдат, которые могли бы изменить исход войны, если бы их перебросили на помощь Гитлеру. Но эта победа не приносила ему радости. Пока его ученики брали в котлы немцев под Сталинградом, пока его друзья получали ордена и звание маршалов, он сидел в глубоком тылу. Он чувствовал себя сторожевым псом, которого забыли отвязать, когда началась охота. Его душа, душа воина, гнила от бездействия, и он начал писать письма. Письма, которые стали его приговором.
          Хабаровск. Начало 1943 года. Для всего мира это время великих битв. Под Сталинградом догорает шестая армия Паулюса. На Кавказе гремят взрывы. Весь мир с замиранием сердца слушает сводки Сов-Информ-Бюро. Но в кабинете командующего дальневосточным фронтом стоит тишина. Мёртвая ватная тишина. Иосиф Апанасенко сходит с ума. Представьте состояние этого человека. Он воин, его стихия - атака, запах пороха, риск. А вместо этого он превратился в бухгалтера. Он считает вагоны с лесом. Он инспектирует пустые казармы. Он гоняет по полигонам фанерные танки. Каждое утро он открывал газету "Правда" и видел там знакомые лица: Жуков, Рокоссовский, Ватутин, Конев. Все они его сослуживцы, его товарищи, иногда его подчинённые в прошлом. Теперь они маршалы, герои, спасители отечества. Их грудь в орденах, о них слагают песни. А кто такой Апанасенко? Тыловой генерал, сторож, который охраняет огород от ворон. Он чувствовал себя львом, которого заперли в зоопарке. Сытно, безопасно, но невыносимо стыдно. Барков, его старый враг из партии, злорадствует. Он видит, как генерал мрачнеет, как он пьёт по ночам крепкий чай и курит папиросу за папиросой, глядя на запад. И Апанасенко начал свою личную войну со Сталиным, войну письмами. Он писал в Кремль каждую неделю. Это были не рапорты, это были крики души. "Товарищ Сталин", - писал он размашистым почерком. "Я больше не могу здесь сидеть. Я глохну от тишины. Отправьте меня на фронт кем угодно, хоть командиром полка, хоть рядовым. Только дайте мне повоевать". Сталин читал эти письма и откладывал в сторону. Ему нужен был Апанасенко именно там, на востоке, потому что только этот бешеный генерал мог одним своим видом пугать самураев. Но капля камень точит. В мае 1943 года терпение генерала лопнуло. Во время очередного разговора по прямому проводу он сказал Сталину то, что не осмелился бы сказать никто другой. "Иосиф Висарионович, если вы не пустите меня на войну, я буду считать себя опозоренным. Я прокляну тот день, когда надел форму". Сталин долго молчал в трубку. Может быть, он понял, что держать такого зверя в клетке уже опасно? Он может сорваться. Или, может быть, вождь решил, что Апанасенко заслужил право умереть так, как он хочет. "Хорошо", - прозвучал сухой голос в трубке. - "Собирайтесь, поедете на Воронежский фронт заместителем к Ватутину".
          Это было понижение. С должности командующего целым фронтом в заместители. Любой карьерист счёл бы это оскорблением. Но Апанасенко был счастлив. Очевидцы вспоминали, что в тот день он помолодел лет на 10. Он бегал по штабу, отдавая последние приказы. Он прощался со своими фанерными танками, со своей секретной дорогой, со своими солдатами. Он уезжал на войну как на праздник. Он сиял, он шутил. Он думал, что едет за славой, за орденами, за победой. Он не знал, что Сталин подписал ему не командировочное удостоверение, он подписал ему смертный приговор. Поезд уносил генерала на запад навстречу Курской дуге, навстречу самому страшному лету в истории, навстречу осколку, на котором уже была выбита его фамилия.
          Июнь 1943 года, Воронежский фронт. Иосиф Апанасенко вышел из штабного блиндажа и прищурился от яркого солнца. Вокруг стоит гул, но это не тот гул, к которому он привык в гражданскую. Тогда, 25 лет назад, война пахла лошадьми и кожей. Война звучала свистом шашек и криками: "Ура!" Генерал видел своего врага в лицо. Он мог дотянуться до него клинком. Здесь, под Курском, война пахла соляркой и горелым железом. Земля дрожала мелкой дрожью круглые сутки. Апанасенко попал в мир, который он перестал понимать. Его начальник, командующий фронтом Николай Ватутин, был полной противоположностью Апанасенко. Молодой, интеллигентный, гений штабной работы. Ватутин воевал по картам и телефонам. Он двигал дивизии, как шахматные фигуры, сидя за 10 км от передовой. Апанасенко это бесило. "Николай Фёдорович", - гремел он в блиндаже. "Что мы тут сидим как кроты? Надо ехать в войска. Надо поднять дух бойцов". Иосиф Родионович", - устало отвечал Ватутин, не отрываясь от карты - "Там работает артиллерия и авиация. Ваше присутствие там ничего не изменит. Вы только станете мишенью". Но Апанасенко не слушал. Он садился в вилис и мчался на передовую. Офицеры вспоминали эти поездки с ужасом. Генерал вёл себя так, будто он заговорённый. Над головой воют мессершмиты, рядом рвутся снаряды. Все падают в грязь, вжимаются в дно окопа. Апанасенко стоит в полный рост. Он смотрит в бинокль, не пригибая головы. Ему протягивают каску. "Товарищ генерал армии, наденьте каску, осколки". Он отшвыривает её рукой. "Я казак", - орёт он сквозь грохот разрывов. "Я всю жизнь в папахе воевал. Не надену я этот горшок на голову. Не кланяюсь я немецкому металлу". Это не было просто упрямство. Это была трагедия человека, который чувствовал свою ненужность. Он видел эти чудовищные машины, тигры, фердинанды. Он видел, как катюши сжигают гектары земли за секунды. В этой войне не было места личной храбрости генерала. Здесь царила математика смерти. И в этой математике Апанасенко был лишней переменной. Никита Хрущёв, который был членом военного совета фронта, позже скажет: "Он искал смерти. Он лез в самое пекло, словно хотел доказать нам, молодым, что он ещё чего-то стоит". 5 августа 1943 года, день, когда советские войска освободили Орёл и Белгород, день первого победного салюта в Москве. В штабе царила эйфория. Ватутин принимал доклады о прорыве немецкой  обороны. Апанасенко ходил из угла в угол. Ему было тесно. Ему нужно было видеть победу своими глазами. "Я поеду к Ротмистрову в пятую танковую", - бросил он и направился к выходу. "Посмотрю, как горят фрицы". Адъютанты пытались его отговорить. В небе висела немецкая авиация. Люфтваффе огрызалась, отступая. "Не каркай", - отмахнулся генерал и прыгнул в открытый автомобиль. Он не знал, что этот выезд станет последним. Он не знал, что судьба отвела ему всего несколько часов. Он ехал навстречу своей смерти, не сгибаясь и не надевая каски. Как и положено герою старой школы, которому не нашлось места в новой войне.
          5 августа 1943 года. Полдень. Дорога под Белгородом забита техникой. Танки, грузовики со снарядами, пехота, глотающая пыль. Всё движется на запад. Добивать врага. В этом железном потоке мечется один вилис. Иосиф Апанасенко торопился. Ему казалось, что он опаздывает на главную встречу своей жизни. Он стоял в открытой машине, держась за раму лобового стекла. Ветер бил в лицо, но этот ветер больше не пах полынью, он пах гарью. В небе появилось звено немецких бомбардировщиков. Юнкерсы заходили на цель лениво, по-хозяйски. Они видели скопление техники и готовились сбросить смертельный груз. "Воздух!" - заорал водитель, резко тормозя. "Товарищ генерал, в кювет!" Солдаты вокруг сыпались с грузовиков, как горох, зарываясь в землю. Адъютанты тянули Апанасенко за рукав: "Ложитесь, Иосиф Радионович, ложитесь!" Но генерал не лёг. Он остался стоять. Может быть, он просто не успел. А может быть, в эту секунду в нём сыграла та самая казачья гордость, которая не позволяла кланяться смерти. Он поднял голову и посмотрел прямо в чёрные кресты на крыльях пикирующего самолёта. Свист бомбы, удар. Взрывная волна подбросила тяжёлый джип как игрушку. Когда дым рассеялся, адьютанты подползли к машине. Апанасенко был ещё жив. Но его грудь была разворочена. Маленький рваный осколок немецкого металла прошёл под сердцем. Тот самый металл, от которого он отказался защищаться каской. Он умирал тяжело. Сознание уходило и возвращалось. Он пытался что-то сказать, но изо рта шла кровавая пена. Через 40 минут его не стало. Дальневосточный лев затих навсегда. Когда врачи в полевом госпитале разрезали пропитанную кровью гимнастёрку, они нащупали в нагрудном кармане бумагу. Это был сложенный вчетверо тетрадный листок. Военврач развернул его дрожащими руками. Буквы расплывались от бурых пятен, но текст можно было разобрать. Это была не молитва и не письмо жене. Это была клятва. Апанасенко написал её перед отъездом на фронт. Он знал, что не вернётся. Он чувствовал это своим звериным чутьём. Текст гласил: "Я старый солдат русского народа. 4 года войны я был в тылу. Это было невыносимо. Сейчас я счастлив. Я иду в бой. Если я погибну, прошу считать меня коммунистом, до конца преданным партии Ленина-Сталина. Я счастлив отдать жизнь за родину, но мне горько, что я так мало успел сделать для победы"
          Эта записка дошла до Кремля. Сталин прочитал её в своём кабинете. Говорят, он долго сидел молча, вертя в руках этот окровавленный листок. Человек, который послал его матом, который швырял стаканы и орал на вождя, в последнюю минуту думал не о себе, он думал о долге.
          Сталин приказал похоронить генерала так, как тот хотел. Обычно героев такого ранга хоронили в Москве у Кремлёвской стены или на Новодевичьем кладбище. Это была высшая честь. Но Апанасенко в своём завещании просил другого: "Похороните меня в Ставрополе на родине, там, где мои предки, там, где степь". И Сталин исполнил последнюю волю строптивого генерала. Гроб с телом Апанасенко проделал обратный путь с фронта в тыл, в тихий южный Ставрополь. Его похоронили на Комсомольской горке. Тысячи людей пришли проститься с земляком. Казаки плакали, не стесняясь слёз. Так закончилась история человека, который спас Москву, но не смог спасти себя. Он ушёл в землю, оставив после себя легенды, дорогу в тайге и тот самый знаменитый диалог в Кремле.
          Но история - дама капризная. Прошли годы. Имя Апанасенко начали забывать. Его подвиг заслонили более громкие имена маршалов Победы. Но мы с вами знаем правду. Так кем же он был на самом деле, Иосиф Родионович Апанасенко? Был ли он самодуром? Безусловно. Он бил людей по лицу. Он матерился так, что краснели портовые грузчики. Он строил дорогу на костях заключённых и солдат, не считаясь с потерями. В наше травоядное время его бы засудили. Отменили бы из памяти как токсичного тирана. Но история не делается в белых перчатках. Особенно история выживания. В сорок первом году, когда мир рушился, вежливые и интеллигентные люди погибали первыми. Чтобы остановить абсолютное зло, которое шло на Москву, нужны были не праведники, нужны были волки, бешеные, злые, неуправляемые волки, готовые перегрызть глотку и врагу, и собственному страху. Апанасенко был именно таким волком. Он был продуктом своей страшной эпохи. Эпохи, где человеческая жизнь стоила дешевле патрона, но где слово Родина весило больше, чем жизнь.
          Его подвиг - это не красивые манёвры на карте. Его подвиг - это грязная тяжёлая работа. Это тайная дорога сквозь тайгу, по которой сегодня едут машины по федеральной трассе Амур. Это 20 дивизий, которые он, как заботливый отец, одел в тёплые полушубки и отправил умирать вместо себя. И это тот самый крик в кабинете Сталина. Представьте эту сцену ещё раз. Тиран, перед которым дрожала половина мира, и генерал, который швыряет стакан и посылает этого тирана к чёртовой матери. Почему он выжил? Потому что Сталин при всей своей паранойе понимал одну вещь. Лакеи не спасают империи. Империи спасают те, кто готов взять ответственность на себя, даже ценой собственной головы.
          Сегодня в центре Ставрополя стоит памятник. Генерал смотрит на город, который он любил. Но его настоящий памятник - это не бронза и не грани. Его памятник - это Москва, которая выстояла в сорок первом. Это эшелоны, которые успели проскочить. Это тысячи солдатских жизней, спасённых его упрямством. История любит послушных. О них пишут гладкие биографии, но запоминает она бешеных, таких как Апанасенко.