Вьющиеся розы Юрмалы

Выйдя из вагона электрички в Дубулты где-то в 80-х только-только сдавшая летнюю сессию студентка Маша сразу увидела белые крылья чайки. Здание станции в виде летящей над морем птицы прекрасно вписывалось в тему.

Но совсем не море, солнце, песок и белые чайки ожидали только-только сдавшую летнюю сессию и мечтавшую об отдыхе студентку в этот июльский день и в предстоящий месяц.

После четырёх зачётов и пяти экзаменов ей предстояло пройти пионерскую практику и получить соответствующую оценку.

В предшествующие три дня бедной Маше пришлось поездить по юрмальским детским лагерям в поисках пионерско-педагогического полигона, и она уже отчаялась найти что-нибудь. К счастью, не без помощи друзей место практики наконец обнаружилось, и Маша поехала знакомиться с администрацией и объектом.

Для многих летняя Юрмала была мечтой, пусть даже воплощавшейся в условиях приморского пионерского лагеря. Но не для Маши, которой после экзаменов хотелось «свободы и покоя».

Воспоминания о пионерской организации тёплых чувств в её подсознании тоже не вызывали. Не лежала Машина душа к показушной активности, режиму дня, ходьбе строем, линейкам, утренним коллективным зарядкам, смотрам строя, да ещё с речёвками и маршевыми песнями, к пронзительно-резко горланящим горнам и грохочущим барабанам – к коллективизму вообще. И к ораве шумных галдящих детей, с которыми она никогда не общалась и в принципе не умела этого делать. Всё в этой практике её не только отталкивало, но даже пугало.

Перейдя через шоссе, Маша быстро нашла нужную улочку.

После города глоток юрмальского воздуха освежал, умиротворял, придавал сил своей мягкой, щадяще влажной, сдержанной и спокойной сосновой аурой и казался совершеннно утихомиривающим, просветлённым и живительным.

Маша шла по улице, всматриваясь в пейзаж и изучая новые юрмальские закоулки, где никогда раньше на бывала.

В голове её крутились сведения из справочника о Дуббельне, как раньше на немецкий лад назывался посёлок Дубулты в Юрмале. Наслаждаясь особенным освещением и наполненным хвойными запахами воздухом, она думала, что не зря сюда потянулись в поисках заслуженного релакса герои Отечественной войны 1812 года во главе с Барклаем де Толли, первым обосновавшимся здесь на отдых. Поначалу гусары во главе с командирами залечивали раны в снимаемых домах местных рыбаков, а потом активно взялись строить свои дачи. Уединение и покой, несмотря на бегавших в окрестных лесах волков, располагали к праздности, созерцательности, устремлённости в себя и приятной ленивой расслабленности.

Недаром сюда уже позже в течение восьми лет ездил отдыхать Иван Андреевич Гончаров. Вспомнив об этом, Маша поняла, что ей не хочется ничего иного, кроме пленительной и чарующей обломовщины, не требующей лишних телодвижений. Главное, чтобы вдали от хаоса и бедлама пионерского лагеря, который ассоциировался у неё со школьной переменой.

А заниматься ей предстояло совсем другим – воспитывать как минимум пионерский отряд, который обязательно будет рваться в поход или в игру «Зарница», от одного воспоминания о которой Машу бросало в панику. В детстве ей довелось провести месяц в пионерском лагере. И бегать по лесу в поисках каких-то глупых флажков ей очень не понравилось.

Студентке виделась подрастающая гиперактивная пионерия, с которой предстоит как-то мириться, изображая организатора занимательных забав.

Вскоре справа появилась простая выкрашенная в светло-серый цвет деревянная дача с увитой карминно-красными вьющимися розами открытой террасой. Казалось, что над дачей висит напоённое тонким ароматом розовое облачко, окружавшее переплетённые ветви с яркими буйно полыхающими, источающими тонкий сладковатый запах многочисленными широко распустившимися бутонами.

Вся эта идиллия плохо сочетались с той прогнозируемой суматохой, в которую ей предстояло окунуться и глубоко погрузиться. Предчувствия её не оставляли, поэтому ласкающее нос благоухание настроения не улучшало. Хотя взгляд с эстетическим удовольствием фиксировал особенное юрмальское преломление света и утренние тени на тротуаре.

После розария идти пришлось недолго, и очень скоро Маша обнаружила забор из сетки-рабицы. На табличке она прочитала название лагеря и вошла в легко подавшуюся незапертую калитку.

Слева на небольшой площадке, обрамлённой каменными плитками, среди клумб чайных роз  возвышался стальной флагшток, на котором неподвижно в полном безветрии висел флаг пионерского лагеря.

Территория показалась Маше крохотной. Впрочем, о камерности объекта её предупреждали. Посреди лагеря находилась покрытая серым грубым асфальтом площадка, окружённая несколькими деревянными постройками – корпусами.

Маша миновала этот залитый солнцем жёсткий и жестокий солярий и уже через несколько минут беседовала с начальницей лагеря Розой Ивановной, показавшейся ей сверхэнергичной, автократичной и своенравной. «Салтычиха», – промелькнуло в Машиной голове нелестное и неосознанное определение. Но, будучи уверенной в своём умении «поладить даже с крокодилом», она не придала этому значения.

Выслушав все требования и рекомендации, Маша узнала, что будет работать пионервожатой в первом отряде с самыми маленькими детьми – первоклашками.

Её познакомили с педагогом Ксенией Сергеевной – учительницей, которая не первый год трудилась в лагере все три летние смены. При ней, как выяснилось позже, были двое её детей-дошколят.

– Завтра приедет ещё одна пионервожатая, – обрадовала Машу Ксения Сергеевна, – вас у меня двое – будете помогать.

Планы немного примирили впечатлительную барышню с ожиданиями – пугающие воображение шквал и гвалт заглушились.

Педагог, помощница, двадцать с небольшим малышей, выходной день в воскресенье – всё оказалось не таким и страшным, так что четыре недели перед обретением свободы перестали пугать её.

Получив инструкции, Маша миновала благоухающий розарий с флагом, прошла мимо увитого розами домика, вернулась на станцию-чайку и поехала домой собирать сумку с летними вещами.

На следующее утро, уложив в неё обнаруженный в шкафу сохранившийся со школьных лет пионерский галстук, она с лёгким сердцем возвращалась на электричке в Дубулты.

Маша разместилась в комнате, где встретилась с обещанной коллегой – девочкой-старшеклассницей Ирой, решившей поработать летом.

После короткого знакомства они оставили свои вещи, повязали красные галстуки, закрыли комнату и сразу окунулись в гущу событий.

Гуща, вопреки ожиданиям, оказалась совсем необременительной и по-своему милой.

Больше двух десятков малышей с широко раскрытыми глазами столпились на крупнозернистом асфальте вокруг Ксении Сергеевны.

«Что она здесь делает, ведь у неё ещё двое своих детей?» – с любопытством думала Маша, глядя на пару дюжин мальчиков и девочек и ещё двоих несмыслёнышей, державшихся за материнскую юбку.

Но Ксения очень профессионально построила детей парами, отвела всю группу в ближайший корпус и усадила в кружок на заранее расставленные в актовом зале стулья, чтобы все были в поле видимости.

Началось разглядывание и знакомство.

– Что случилось? – сразу  заметила Ксения заплаканную девчушку с парой кос, свисавших крупными толстыми бубликами над ушами.

– Мама уехала, – всхлипывая, ответила та, – я хочу домо-о-ой.

– Мама скоро приедет, не плачь, – бодрым и полным уверенности голосом сказала Ксения, – а теперь давай знакомиться. Как тебя зовут?

– Гуна, – с запоздалым всхлипом ответила девочка.

– Какие у тебя красивые бантики! Слушай, как ты угадала, что мой любимый цвет синий? Он так тебе идёт! И глаза у тебя синие! – внимательно глядя на Гуну, продолжила заговаривать расстройство Ксения и сразу ринулась развивать тему. – Кто тебе косички так красиво заплёл? Наверное, папа?

– Папа не умеет! – отвлеклась от грустных мыслей Гуна, – это мама.

– А тебе кто косички плетёт? – переключилась на её соседку Ксения.

– Мама, – ответила девочка с двумя уложенными в баранку косами с пышными белыми бантами.

– Тоже мама? – удивилась Ксения. – А как тебя зовут?

– Анджела, – ответила девочка.

– Очень приятно, а я Ксения Сергеевна. Это Ира, а это Маша – ваши вожатые, – представила она «бесплатное приложение» к себе в виде Иры и Маши, сидевших тут же.

Удвоенное «бесплатное приложение» поднялось со стульев и широко улыбнулось детям.

– Так, я не поняла, а папы, что, никому косички не заплетают? – вернулась к теме и громко ахнула на публику Ксения.

– Нет, – разнеслось дружное отрицание.

– А мальчикам? – улыбаясь, серьёзным голосом поинтересовалась Ксения.

Дети начали смеяться.

– Здравствуй, Лёша! – выделила Ксения маленького мальчика с шапкой густых светло-русых волос.

– Здравствуйте, – серьёзно ответил Лёша и добавил, – а мы с Геной на вторую смену остались.

– Привет, Гена, – поприветствовала Ксения сидевшего рядом с ним худенького темноволосого мальчика, – как ты вырос за три дня! Так изменился! Я смотрю – ты это или не ты! В новой красивой футболке! Что у тебя там нарисовано? Посмотрите, дети! Это же заяц и волк из «Ну, погоди!» Поднимите руки, кто любит этот мультик!

Гена заулыбался, лес рук поднялся, а напряжение спало.

Таким незатейливым образом Ксения переговорила со всем отрядом и с каждый отдельным его членом, спрашивая имена, интересуясь привычками и с царским размахом раздаривая комплименты.

Знакомство состоялось.

И Маша начала кое-что понимать.

В течение дня выяснилось, что главной обязанностью пионервожатых является обеспечение посещений столовой, сна и прогулок.

То есть четыре кулинарных мероприятия – завтрак, обед, полдник и ужин, выход парами и за ручку на пляж, путь до которого занимал минут десять, или в черничник в недалёком лесу и укладывание спать после обеда днём и после ужина вечером.

Самыми запоминающимися и любимыми моментами с первого раза стали сказки перед сном.

Ира и Маша расходились по палатам мальчиков и девочек и содействовали засыпанию.

Маша, имевшая опыт общения с маленькой кузиной, артистично выкладывала её любимые сказки и стихи. Таким незамысловатым образом дети включались в русскую пейзажную классику.

Девочки быстро убаюкивались и засыпали под мелодику летнего Аполлона Майкова:

«Пахнет сеном над лугами…», переходящую в тютчевское:

«В небе тают облака,
И, лучистая на зное,
В искрах катится река,
Словно зеркало стальное…»

А затем в есенинское:

«...Улыбнулись сонные березки,
Растрепали шёлковые косы.
Шелестят зелёные сережки,
И горят серебряные росы».

А затем в бунинское:

«...Кора груба, морщиниста, красна,
Но так тепла, так солнцем вся прогрета!
И кажется, что пахнет не сосна,
А зной и сухость солнечного света».

А затем в лермонтовское:

«...Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме средь жёлтой нивы
Чету белеющих берёз».

А затем в фётовское:

«Зреет рожь над жаркой нивой,
И от нивы и до нивы
Гонит ветер прихотливый
Золотые переливы».

А затем в северянинское:

«О, море нежное моё, Балтийское,
Ты – миловиднее всех-всех морей!
Вот я опять к тебе, вот снова близко я...»

А затем в верленовское:

«...Это будет как только что прерванный сон,
И опять сновиденья, виденья, миражи,
Декорация та же, феерия та же,
Лето, зелень и роя пчелиного звон».

Маша была неистощима на классическую поэзию и беззастенчиво этим пользовалась, полагая, что красивое слово воспитывает, радует, записывается на подкорку и заодно навевает благостные сновидения.

До конца гипнотического поэзо-концерта дотягивали немногие слушатели, начиная сладко посапывать уже на фётовских нивах.

Мальчики в своей палате тоже легко убаюкивались под стихи, но больше любили прозаический экшн, например, пересказ приключений Незнайки или Робинзона Крузо.

В запасе у Маши неожиданно для неё самой обнаружилось немалое число других текстов.

Но особенной популярностью пользовалась милая и добрая шотландская сказка про Крошку-Малышку, которую Маша давно выучила наизусть, читая её малолетней кузиночке.

– Жил-был мальчишка по имени Крошка-Малышка, – начинала она свой регулярный доклад под размеренное дыхание, – и была у него корова по имени Рогатая-Бодатая.

Сказка пользовалась бешеным успехом и в мужской, и в женской аудиториях.

– Вот пошёл Крошка-Малышка опять к Рогатой-Бодатой и сказал ей, что маленькая девочка с голубыми глазками горько-горько плачет по чашке молока.

И корова тут же стала смирно и позволила мальчику себя подоить.

И маленькая девочка с голубыми глазками перестала плакать.

И всё обошлось как нельзя лучше, – вдохновенно и мелодично вещала Маша.

После успокоительного финала малолетняя публика сладко спала.

У Иры был свой репертуар. Маша и Ира установили очерёдность спектаклей, чередуя между собой палаты мальчиков и девочек и давая детям право выбора исполнителя.

Не менее замечательными были минуты пробуждения, когда подопечных надо было встречать ласковыми словами и вдохновенными пожеланиями, а девочкам переплетать косички.

После того, как пионервожатые укладывали своих детей  днём, они тайком (что было строго запрещено) отправлялись за ворота лагеря в уличное кафе, находившееся на параллельной улице, как раз за домом с розами. Там, устроившись за лёгкими столиками, они съедали своё послеобеденное мороженое с орехами и шоколадом из металлических креманок.

После отбоя, уложив детей спать в сопровождении вечернего фольклорно-поэтического репертуара, они в компании с соседкой по комнате Лерой, вожатой старшего отряда, сохраняя тайну, втроём сбегали на море купаться, что также было запрещено. Пляж в это время был уже немноголюден. И близкие к берегу заплывы или покачивания на волнах в сумерках имели свою прелесть.

Маше вспоминалось, что Гончаров купался по утрам в ванне со специально подогретой морской водой.

А в их лето вода была тёплой. И вечерние морские заплывы вдоль берега доставляли удовольствие.

Наполненные поэзией и радостью дни летели один за другим.

Ни шума, ни гама, ни пионерских заморочек в первом отряде на наблюдалось.

Единственное, что вызывало споры, это кто из детей будет держать Машу за руку во время переходов по улице на пляж или в черничник.

Этой привилегией Ксения Сергеевна наделила самых маленьких.

Слева от Маши обычно шла Гуна, крепко держась за руку вожатой. За руку Гуны держалась Анджела. Правую Машину руку сжимал самый маленький в отряде Лёша по позвищу Ёжик. За руку Лёши-Ёжика держался Гена.

Возглавляла процессию Ксения, с зажатой в каждой руке сыновней ладонью.

За ней выстраивался парами за руку весь отряд.

Замыкала шествие Маша со своей гирляндой малышей.

Ира наблюдала за строем сбоку – со стороны проезжей части, по которой никто не ездил.

Контакт с детьми установился полный. Они были очень доверчивы и делились с вожатыми своими секретами.

– Вот если бы я был начальником лагеря, – вводил Машу в свои прожекты Костя и по пунктам, как в выборную кампанию, выкладывал программу конкретных действий.

Валера писал правильные стихи и, воодушевлённый похвалой, читал вслух: «Вместе с братом, отважным солдатом...»

Со временем Маша заслужила особенное доверие Лёши-Ёжика, на которого он был удивительно похож остреньким носиком, выглядывавшим из-под шапки густых волос.

– Можно, я у тебя буду хранить своего воздушного змея? – спросил он однажды.

Маша преисполнилась гордостью и благодарностью за доверие, которое заслужила, – не каждому поручают следить за такой драгоценностью.

Оранжевого воздушного змея Лёша под присмотром физрука запускал на пляже, и весь лагерь любовался своенравно парящим в небе на ветру красавцем. После пляжных прогулок Лёша неукоснительно передавал своё сокровище Маше, веря, что его никто не повредит.

Однако одна проблема обнаружилась со временем.

Маша носила супермодную в то лето собственноручно сшитую белую юбку.

Во время прогулок в черничные заросли ей приходилось объявлять:

– Дети! Осторожно – синими ладонями ко мне не прикасаться и юбку не трогать.

Это было трудно, потому что подопечные любили разбежаться и со всего маху уткнуться в Машин живот, в порыве затормозив и обхватив за талию широко распахнутыми руками.

Но все Машины тревоги и опасения оказались напрасными, потому что информация хранилась, повторялась и напоминалась без её участия, и юбка тщательным образом оберегалась, сохраняя свою белизну.

Первоначальные тревожные Машины предчувствия рассеялись, и всё складывалось удивительно идиллично.

Но в каждую бочку меда кто-нибудь всегда норовит добавить свою увесистую ложку дёгтя. Иначе ему становится скучно, хочется звенящего эмоционального накала и громкой энергетической разрядки.

Поэзия упоительно витала в воздухе, пока однажды Маша, вернувшаяся после выходного воскресного дня в понедельник утром, не застала в лагере полный раздрай и переполох.

– Валера исчез, – огорошила её бледная и озабоченная Ксения. – Вчера вечером я всех уложила, а утром его уже не было.

Маша подключилась к тревожному обходу территории, которая была практически целиком на виду. Ещё раз осмотрели все палаты и цветник, заглянули в столовую, во все корпуса – Валеру обнаружить не удалось. Приоткрытое окно в палате мальчиков красноречиво свидетельствовало о побеге. Дети спали и ничего не слышали.

На звонки домой в Ригу родителям мальчика ответа не было.

Но за десять минут до завтрака в лагере появился слегка запыхавшийся от быстрой ходьбы Валерин папа с невозмутимым сыном за руку.

– Приехал вчера домой самостоятельно последней электричкой. Он умеет пользоваться транспортом и переходить дорогу, – пояснил родитель толпе сбежавшихся педагогов, вожатых и детей.

Довольный Валера гордо улыбался и торжественно-загадочно молчал.

Отец сохранял спокойствие, но к Розе Ивановне в кабинет проследовал и долго там сидел. Вышли они оба. Роза Ивановна была красна лицом и чрезвычайно взволнована. Папа, наоборот, признаков беспокойства не подавал, распрощался с сыном и персоналом, после чего уехал на работу в город.

– Зачем ты убежал? – глядя вслед уходившему в сторону розового оазиса отцу, спросила Маша стоявшего рядом Валеру.

– Скучно стало и грустно, – непроизвольно по-лермонтовски объяснил мальчик, – захотелось домой. Ты же уехала! Почему тебе можно, а нам – нет?

– Ребёнок! – опешила Маша, мгновенно почувствовала свою вину и стала оправдываться. – Но я же вернулась. Это был мой выходной день. И с вами Ира и Ксения Сергеевна остались.

Валера больше претензий не предъявлял и обещал из лагеря не отлучаться ни по каким причинам.

Но в подозрительно затихшей атмосфере нагнеталось что-то неприятное. До обеда стояла непередаваемая тишина, как будто природа расслабилась и разомлела, а заодно томится и чего-то выжидает, готовая к разрядке.

Она не стала долго медлить – в точно выбранный ею момент где-то высоко в атмосфере раздался страшный грохот. В абсолютном безветрии, в совершенно неподвижном воздухе разразилась сухая гроза, и молния ударила прямо в стальной флагшток, возвышавшийся среди притихших роз. Но дождь так и не начался.

К счастью, в это время все отряды находились в столовой. Форс-мажор произошёл в обед, когда дети едва уселись за столы. Известие и объяснение тарарама принесла перепуганная начальница лагеря, прибежавшая сразу после оглушительного залпа. Чувствовалось, что она крайне возбуждена.

Первым делом Роза Ивановна выяснила, что все на месте, а потом показательно-решительно подошла к Маше и набросилась на неё.

– Что вы делаете с детьми? – нелогично начала она с резкой фразы, сказанной так, что казалось, будто Маша лично устроила природную передрягу.

В воздухе начали колебаться предвестники второй серии оглушительной грозы.

– Почему они у вас разбегаются? Как вы упустили Валеру? – отзвуками ушедшей грозы возмущённо рокотала Роза Ивановна.

Опешившая Маша, неумело защищаясь, пролепетала, что вчера у неё был выходной и она только утром приехала. В свои двадцать лет ей никогда не приходилось попадать в ситуацию скандала. Её никто не ругал, мало того – вообще, не повышал в её адрес голоса. Не за что было. Напротив, всегда ставили в пример и хвалили. В семье и в кругу подруг не  было принято ссориться. Все всегда относились друг к другу уважительно. Никто ни с кем не конфликтовал и не высказывал бездоказательных претензий.

Крик, хлёсткие фразы и ничем не обоснованные упрёки показались Маше ужасным и оскорбительным продолжением природного катаклизма, поразившего не только флагшток среди цветника-розария, но и начальницу пионерского лагеря. Всегда спокойная, но не готовая к подобным эксцессам и незакалённая жизнью кисейная барышня не могла сдержаться, и из глаз её сами собой потекли слёзы.

Маша не понимала, почему вдруг к ней стали предъявляться претензии. Хотя чувствовала, что Роза просто нашла подходящий объект для вымещения злости после беседы с Валериным папой и в придачу поразившего флагшток электрического разряда. Индивидуальный накопившийся и душивший Розу запас энергии искал своего выхода в виде личной сухой грозы.

Маша не стала больше оправдываться и искать виноватых – в глубине души у неё упрямо сидел недавно сданный безропотный князь Мышкин, а на носу красовались нежно-розовые очки.

Однако слёзы упрямо, помимо воли, потекли сами собой, а уйти Маша не могла – дети ещё не закончили обеда и она должна была следить за порядком и переменой блюд. Поэтому, как обычно, расхаживала между столами, смахивая непослушные капли со щёк и делая попытки скрыть испорченное настроение и удручённо-потрясённое выражение лица.

Но ничего нельзя было утаить от детей. После обеда весь первый отряд дружно невзлюбил Розу Ивановну и исподлобья смотрел непонимающими потрясёнными глазами на сидящую за своим столиком начальницу пионерлагеря.

Маша показушно пыталась улыбаться в ответ на сыпавшиеся на неё детские  вопросы о том, что случилось. Однако все всё видели и сплотились в чувстве эмпатичного сострадания и обиды за ни в чём неповинную и подвергшуюся притеснению оскорблённую у них на глазах вожатую.

Вечером после отбоя Лера просто сказала Маше:

– Не переживай. Это всё из-за грозы, а у Розы – менопауза. Со всеми признаками раздражительности  и склочности. И педагогического образования у неё никакого нет. По жизни она начальница отдела кадров.

– С пионерской хваткой! – определила Ира, взглянув на немного успокоившуюся к закату Машу.

После этой утешительной беседы они втроём отправились купаться, и балтийская слабосолёная вода растворила впечатления наэлектризованного дня.

Постепенно все неприятности стёрлись. И четырёхнедельное Машино заточение истекло.

Роза Ивановна с важным видом написала ей справку о том, что пионерская практика пройдена отлично. В какой-то мере у неё имелась своя личная заинтересованность в этом.

Расставание с детьми было грустным.

Маша получила от семилетней Гуны самостоятельно сделанный конвертик, в котором нашла записку с рисунком огромного солнца, льющего щедрые лучи на клумбу роз, и со словами: «Маша! Ты светишь, как солнце!»

А через год она случайно встретила в школе, где проходила педагогическую практику, Лёшу-Ёжика. Маша обрадовалась, подошла к нему и спросила, как дела, как поживает воздушный змей, встречается ли он с другом Геной.

Но Ёжик не сразу узнал в учительнице девушку в летней белой юбке и алом галстуке, рассказывавшую перед сном сказку о Крошке-Малышке, на которого был так похож, и исполнявшую функции личного сейфа.


Фото из Интернета

«Комплимент» – Рига, 2025.