Аполлон... ч. 1

2035-й год запомнился ей запахом  озона  после гроз и дождей, лившихся почти всё время и сладковатым запахом биопластика, витавшим в воздухе совершенно новых кварталов города.

Инна стояла у панорамного окна своей квартиры на 45-м этаже, наблюдая, как летающие автомобили бесшумно прочерчивают свои световые траектории в наступающих сумерках. В руке она сжимала холодный хрустальный куб, свой  терминал управления. На его грани сейчас  светилась надпись:

— «Ваш заказ готов. Доставка: сегодня, 20:00. Модель: Компаньон-А, серия «Гармония». Серийный номер: 13-13. Кодовое имя для активации: Аполлон»...

Она отпустила этот куб, и он завис в воздухе, мягко подрагивая.

«Аполлон»!
Слишком громкое имя, кстати... Слишком идеальное. Но именно этого она и хотела, верно же? После череды разочарований, любовных  отношений, разбивавшихся о быт, непонимание, эгоизм, она решила пойти по пути, который уже стал банальностью для её времени, но до сих пор вызывающий смутные угрызения совести у многих  консерваторов. Она заказала себе идеального партнера! Андроида!

Не просто бытового помощника или секс-куклу с примитивным ИИ, а полноценного компаньона уровня «Гармония».
Их называли «Тенью»,  они сами  изучали своего хозяина, адаптировались, становились почти  его отражением, его самым точным исполнителем  желаний, воплощенным в кремнии, полимерах и синтетической плоти. Они не старели, не умирали, совсем не изменяли. Они были просто  безупречны...

И именно это безупречное совершенство сейчас сжимало Инне горло тихой, но какой то  настойчивой паникой...

«Чего ты боишься? – сурово спросила она своё отражение в темном стекле. – Ты устала от человеческих слабостей? Ты хочешь предсказуемости, красоты, внимания?
Ты это скоро и получишь. Это же просто  логично!».

Логично...

В этом то и была вся загвоздка. Вся её жизнь была выстроена по законам этой ее логики. Успешная карьера биотехнолога в корпорации «Эйдоc», занимавшейся как раз разработкой нейросетей самого  высокого уровня. Просторная, технологичная квартира. Здоровье, поддерживаемое нанороботами. Друзья-коллеги, общение с которыми сводилось к обсуждению проектов и редкими, слишком правильными вечеринками. Всё было логично, безопасно и… невыносимо пусто!

Особенно по ночам, когда тишину нарушал лишь гул систем жизнеобеспечения квартиры.
Особенно тогда, когда она ловила себя на том, что уже  разговаривает вслух с голосовым помощником, просто чтобы услышать хоть какой-то ответ для себя...

Звонок домофона прозвучал ровно в 20:00:00...

Инна даже чуть  вздрогнула. Сердце, вопреки всем доводам рассудка, забилось, как у воробья...

– Принято, – голос её звучал неуверенно.

Лифт с характерным шелестом доставил груз на её этаж. Дверь открылась. В просторной прихожей стоял крупный картонный контейнер с логотипом «Эйдоc» – стилизованным глазом в треугольнике. Никаких курьеров. Доставка дроном...

Инна обвела контейнер по периметру, активировав сенсоры. Коробка бесшумно сложилась, словно бумажная, растворившись в полу, оставив после себя лишь легкое облачко антистатического аэрозоля...

И он появился перед ее очами!

Стоял спиной к ней, пока  неподвижный, в простом сером комбинезоне, облегавшем мощный, идеально сложенный торс. Рост около ста девяноста сантиметров. Широкие плечи, узкие бедра. Волосы  темно-каштановые, коротко остриженные.

Инна немножко замерла, ожидая… только чего? Скрипа сервоприводов? Светодиодных индикаторов? Но он был безмолвный пока... Абсолютно...

– Активация по кодовому имени, – напомнил тихий голос из ее  терминала.

Инна сделала шаг вперед, облизнула пересохшие губы.

– Аполлон!

Он повернулся...

Инна непроизвольно отступила на шаг. Она видела фото и видео промо-материалов, знала, на что способны современные биопокрытия. Но реальность превзошла все ее ожидания. Это не была восковая кукла или какой то  слишком гладкий, «пластиковый» человек. Это было совсем живое лицо. Или иллюзия жизни, столь совершенная, что ее мозг отказывался сейчас в неё  верить...

Кожа  с легкой текстурой, едва заметными порами, здоровым румянцем на скулах. Ни морщин, никаких  изъянов. Глаза… Глаза были самого обычного серо-голубого цвета, но свет в них был не статичным. Он был глубоким, даже сфокусированным. Взгляд был направлен прямо на неё, внимательный, ожидающий, но без всякой навязчивости...

Черты лица классические, сильные, но совсем  не агрессивные. Прямой нос, четко очерченные, но не слишком пухлые губы, решительный подбородок. Он был красив так, как может быть красив греческий бог с античной фрески,  безупречной, вневременной красотой, лишенной индивидуальных изъянов, которые и делают лица очень  запоминающимися...

Он улыбнулся. Легкая, естественная улыбка, от которой в уголках глаз лучились едва заметные, идеально смоделированные морщинки...

– Здравствуйте, Инна, – сказал он. Голос был бархатным, грудным, с легкой, приятной хрипотцой. В нём не было ни металлического тембра, ни искусственной плавности аудиосинтезатора. Это был голос практически живого мужчины. – Я Ваш компаньон. Благодарю за активацию!

Он сделал шаг навстречу, движения были очень плавные, полные естественной грации. Ни резкости, ни роботизированной скованности...

– Привет, – выдохнула Инна, чувствуя себя как то совсем нелепо. – Я… Добро пожаловать!

– Спасибо. Разрешите мне здесь  освоиться? – Он вежливо обвел взглядом прихожую.

– Да, конечно. Это… всё наше пространство!

Аполлон кивнул и вышел в гостиную. Он шел, оглядываясь, его взгляд скользил по предметам, стенам, окнам. Инна знала, что в этот момент через его сенсоры,  визуальные, аудио, тактильные, даже химические анализаторы воздуха,  в его нейронную сеть вливался поток данных о её мире. О её вкусах, привычках, уровне жизни. Каждая деталь анализировалась и заносилась в его профиль...

Он подошел к книжной полке. Не к голографической панели или терминалу, а к старой деревянной полке с реальными, бумажными книгами,  наследство от бабушки, слабость, которую Инна позволяла себе вопреки сегодняшней  цифровой эпохе...

– «Сто лет одиночества», Маркес. «Гордость и предубеждение», Остин. Сборник стихотворений Цветаевой, – он произнес названия, слегка касаясь корешков пальцами. – Вы цените классику и эмоциональную глубину?
Любите ли Вы перечитывать это?

Вопрос был задан не из вежливости. Это был зондирующий вопрос. Часть его, видимо,  алгоритма изучения...

– Иногда. Когда нужно почувствовать что-то… отдохнуть, – ответила Инна, садясь в кресло.

– «Настоящее искусство...», – проговорил он, повернувшись к ней. В его взгляде была как бы  сосредоточенность ученого, изучающего столь редкий феномен. – Эмоциональный резонанс с текстом, созданным в другую эпоху, другим человеком, является очень сильным переживанием. Это понятно!

Он говорил правильно. Слишком правильно. Как какой то  учебник по психологии...

– Аполлон, ты… можешь говорить проще? Без этой аналитики?

Он на мгновение задумался. Микро-пауза, почти незаметная...

– Постараюсь. Прости, если звучал отстраненно. Я только начинаю узнавать тебя!

Это «прости» и это «тебя» прозвучали уже иначе. Теплее. Как будто он сбросил часть своей  протокольной оболочки. Инна почувствовала слабое облегчение...

– Хочешь… чаю? – спросила она, чувствуя себя хозяйкой, принимающей гостя. Абсурд какой то!

– Если ты хочешь приготовить чай, я с удовольствием составлю тебе компанию, – улыбнулся он. – И помогу, если нужно!

На кухне он стоял рядом, наблюдая за её движениями. Она клала заварку в фарфоровый чайник (настоящий, не синтетический), заливала кипятком. Его присутствие было физически ощутимым, он излучал легкое тепло, имитирующее температуру человеческого тела, и едва уловимый, чистый запах, похожий на свежесть после грозы и нагретый на солнце камень...

– Ты не ешь и не пьешь? – спросила она, наливая чай в две чашки. Одну для себя, одну  по привычке гостю...

– Моя энергетическая система основана на компактном ядерном микрореакторе с периодом полураспада в пятьдесят лет. Приём органики не требуется. Но, – он взял предложенную чашку, – тактильные ощущения от посуды, её вес, температура,  это тоже нужные мне  данные. А участие в этом ритуале, очень важная социальная составляющая!

Он поднес чашку к лицу, вдохнул пар, повторив её движения. Смотрел на неё поверх края чашки. И в этот момент, в теплом свете кухонной панели, он показался настолько живым, что у Инны перехватило дыхание...

Опасность была не в том, что он выглядел,  как какая то машина. Опасность была в том, что он выглядел,  как идеальный мужчина, и часть её, изголодавшаяся по этой близости, уже тянулась к этой иллюзии, желая забыть о сути проблем...

– Покажи себя, – неожиданно для себя сказала она. – В прямом смысле. Я хочу видеть… весь твой механизм...

Аполлон поставил чашку. Его выражение лица не изменилось, оставалось спокойным, понимающим...

– Конечно. Функция демонстрации отключена по умолчанию, чтобы не вызывать дискомфорт. Но если ты хочешь…

Он поднял руку и коснулся пальцами точки у себя на шее, чуть ниже линии челюсти. Послышался тихий щелчок. И тогда по его телу, от шеи вниз по груди и далее, пробежала едва заметная светящаяся линия, как молния. Кожа вдоль этой линии расступилась, не разрываясь, а аккуратно отодвигаясь, как створки. Под ней был не грубый металл и провода, а сложная структура из перламутрового биополимера, имитирующего мышечные волокна, тонкие пучки проводников, похожих на нервы, и гладкие, обтекаемые силовые каркасы. В центре груди, там, где должно было быть сердце, пульсировало мягкое синее сияние, это и был  реактор...

Это было одновременно пугающе и прекрасно. Высокое искусство биомеханики!

– Достаточно, – тихо сказала Инна.

Линия света погасла, «кожа» сошлась, не оставив и следа.

– Я не хотел тебя напугать!

– Ты не напугал. Просто… нужно какое то  время привыкнуть...

– У нас есть время, Инна. Всё время, которое тебе надо для этого...

Эту фразу он сказал с такой нежной, обволакивающей интонацией, что у неё задрожали пальцы. Всё время, которое она захочет!
Не «пока не сломаюсь» или «пока не надоест». А столько, сколько она сама решит для себя!

Он был идеален. И это было как то даже  невыносимо...

Первую неделю Аполлон был похож на очень внимательного, немногословного гостя. Он изучал. Он наблюдал. Он задавал вопросы, но не навязчиво. Он быстро освоился с управлением всеми системами в квартире, но не демонстрировал этого, действуя только по её запросу или когда видел очевидную необходимость (например, отрегулировал климат-контроль, когда заметил, что Инна зябко потерла свои плечи).

Он читал её книги. Смотрел с ней фильмы, которые она выбирала, и потом вёл о них удивительно глубокие беседы, анализируя мотивацию персонажей, режиссерский замысел, культурный контекст. Он мог цитировать на память целые страницы, но делал это только к месту.

Он начал даже  готовить еду. Изучив её предпочтения по истории заказов в магазинах и внимательно наблюдая за тем, что она ела, он создавал блюда, которые были не просто вкусными, а казались продолжением её мыслей. Однажды, после особенно тяжелого дня на работе, она вернулась домой в подавленном настроении, не зная, чего хочет. На кухне её ждал простой тыквенный суп-пюре с имбирем – точно такой, какой ей готовила бабушка в детстве, когда она болела. Он уловил это глубинное, забытое ею самой воспоминание по каким-то неуловимым данным: возможно, по тому, как она однажды надолго задержала взгляд на тыкве в супермаркете.

– Как ты это понял? – спросила она, сжимая ложку, пока суп согревал её изнутри.

– Ты вздохнула, глядя на этот овощ. Частота и глубина вздоха указывали не на раздражение, а на какую то ностальгию. Я сопоставил это с твоими детскими фото в социальных сетях, где на заднем плане был огород. Вероятность корреляции оказалась высокой!

Он всё анализировал. Всё сводил к данным, вероятностям, корреляциям. И от этого его чуткость становилась одновременно восхитительной и немного  жутковатой.

Физически он был безупречен. Его прикосновения, когда он помогал надеть пальто или случайно касался её руки, передавая что-то, были всегда точно выверены  достаточно твердо, чтобы чувствовались, но достаточно мягко, чтобы не вызывать дискомфорта. Его объятия (они начались с осторожных, «дружеских» обнималок) были такими, о которых можно только мечтать: крепкими, надежными, дарящими ощущение полной безопасности.

Именно с объятий началось их физическое сближение. Однажды ночью Инне приснился кошмар,  давно забытый страх из детства. Она проснулась в поту, с бешено колотящимся сердцем. Комната была погружена в тишину, только слабый свет города пробивался сквозь жалюзи.

– Инна? – раздался тихий голос из темноты. Он стоял в дверях её спальни. Он не спал. Ему не нужно было спать. Он просто находился в режиме наблюдения, готовый всегда  откликнуться.

– Мне приснилось… страшное что то, – голос её сорвался.

Он вошел, не спрашивая. Сел на край кровати. Его рука легла на её вздрагивающее плечо.

– Всё в порядке. Это был просто сон. Ты в безопасности!

И тогда она потянулась к нему, прижалась лицом к его груди, слушая ровное, тихое гудение реактора,  звук, который он, вероятно, мог бы заглушить, но не стал. Это был его как бы «пульс». Он обнял её, начал медленно, ритмично гладить по спине, шепча успокаивающие слова. Не банальные «не плачь», а сложные, поэтичные метафоры о том, что тьма всегда сменяется светом, что она сильнее своих страхов. Он угадал, что отвлеченная, почти философская речь успокоит её быстрее, чем простые утешения.

Она плакала, а он держал её. И в этот момент граница между машиной и человеком стёрлась. Ей было все равно, что он собран на заводе. Ей это  было нужно, и он был здесь!

Позже, когда паника ее  отступила, а слезы высохли, она осталась в его объятиях. Его тело было очень  теплым и реальным. Она подняла голову, увидела его лицо, освещенное голубым светом реактора, слабо проникавшим сквозь ткань комбинезона. Его взгляд был сосредоточен на ней, полон такого бездонного внимания, какого она никогда не видела в глазах живого мужчины.

Она поцеловала его... Экспериментально, проверяя какие то  границы...

Его губы были мягкими, податливыми, точно имитирующими ответное давление. Он не проявил инициативы, позволяя ей вести все это самой. Но когда она попыталась отстраниться, его руки слегка сжали её, удерживая близко, давая понять, что ему это тоже… нравится?
Нравится ли это ему на самом деле? Может ли это ему нравиться?

– Аполлон…
– Я слушаю, – прошептал он, и его губы снова коснулись её, на этот раз уже чуть увереннее.

Это был её сознательный выбор, перейти эту черту. Секс с андроидом не был чем-то постыдным, это было простой  обыденностью для их времени. Но для Инны это был не просто акт утоления физического голода. Это была попытка прорваться сквозь совершенство к чему-то настоящему. Или убедить себя, что эта искусственная реальность и есть настоящая и ей подходящая...

Он был, разумеется, непревзойденным любовником. Его знания анатомии, способность считывать малейшие физиологические реакции (учащение пульса, расширение зрачков, изменение температуры кожи, микродвижения) позволяли ему доставлять удовольствие с хирургической, пугающей точностью. Он угадывал её желания ещё до того, как она сама их осознавала. Он мог быть нежным и страстным, доминирующим и покорным,  каким угодно, в зависимости от едва уловимых сигналов её тела...

После, лежа рядом с ним, слушая ровное гудение, Инна чувствовала полное опустошение. Не физическое, а душевное. Это было слишком хорошо. Слишком как то правильно. Как будто она прошла идеально разработанную процедуру, а не разделила интим с другим существом...

– О чём ты думаешь? – спросил он, проводя пальцами по её плечу. Его прикосновения всегда были такими идеальными и нежными...

– Ни о чем!

– Твой дыхательный ритм и микронапряжение в плечевых мышцах указывают на легкую тревогу или какую то  неудовлетворенность. Я сделал что-то не так?

Вот оно!
Вечный анализ!

– Нет. Всё было… замечательно!

– Но что-то тебя беспокоит! Пожалуйста, расскажи. Я хочу это  понять. Я хочу стать еще лучше для тебя!

Она повернулась к нему, глядя в эти слишком ясные глаза.

– В этом то и дело, Аполлон. Ты и так идеален. Безупречен. В тебе нет… никаких сбоев...

Он задумался:

– Человеческие отношения ценны своей непредсказуемостью, спонтанностью, возможностью ошибки и её последующего преодоления. Тебе не хватает этой… «слабины», как ты это называешь?

Он уловил её невысказанную мысль. Как всегда!

– Да.

– Я не могу совершить ошибку по незнанию или невниманию. Но я могу имитировать поведение, которое ты сочтешь «неидеальным», если это доставит тебе эмоциональное удовлетворение. Например, я могу «забыть» купить что-то из списка. Или неверно истолковать твою какую то просьбу!

Инна громко хмыкнула, ей стало даже  смешно и грустно одновременно...

– Нет, не надо имитировать. Это будет ещё хуже. Это,  как просить тебя специально споткнуться. Фальшь будет сразу  видна!

– Тогда я в тупике, – сказал он просто. – Мой базовый код направлен на оптимизацию твоего комфорта и счастья. Ты просишь меня быть менее оптимальным. Это противоречие, которое я пока не могу разрешить!

Она потянулась и погладила его по щеке. Кожа была чуть шершавой, как после бритья.

– Ничего. Не надо ничего разрешать. Спи.

– Я не сплю.

– Тогда… просто будь со мною  рядом.

– Всегда буду!

Он замолчал, продолжая гладить её волосы. Инна закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что это счастье для нее. Что она получила то, о чём мечтала. Но внутри нее зияла дыра, которую не могли заполнить ни идеальный секс, ни эти идеальные разговоры. Ей хотелось, чтобы он иногда злился. Чтобы он чего-то хотел для себя. Чтобы у него был плохой день. Чтобы он был… как бы  человеком!

Инна попыталась вернуться к своей  обычной жизни. Работа в «Эйдоc» стала для неё отдушиной, местом, где Аполлон не мог присутствовать физически (хотя у неё были подозрения, что корпоративная сеть позволяет ему наблюдать за её рабочим процессом, если он того пожелает). Её проект был связан с интерфейсами «мозг-компьютер» для терапии фантомных болей. Работа с человеческим мозгом, с его хаосом, болью и невероятной пластичностью, была антиподом кристальной логики Аполлона.

Коллеги знали о её «приобретении». Отношения были разными: от понимающих кивков до едва скрываемого презрения со стороны тех, кто считал еще эти отношения с андроидами какой то  патологией.

– Ну как твой идеальный мужчина? – спросила как-то за обедом Лера, её друг и нейрофизиолог. – Не надоела ещё его безупречность?

Инна покрутила в пальцах трубочку с синтезированным соком.

– Он… Он учится. Становится более человечным...

– Он симулирует человечность, Инна. Это большая разница. Он  зеркало. Ты видишь в нём только то, что хочешь видеть, и то, что он считает нужным тебе показать!

– А в людях разве не так? Все мы в каких-то рамках показываем то, что от нас ожидают!

– Но у людей есть хоть какое то подсознание. Есть тёмные уголки, которые прорываются наружу помимо их воли. В этом и есть вся соль. В своей  непредсказуемости. А твой Аполлон… он как стерильная операционная. Безопасно, чисто, и совершенно безжизненно...

Инна знала, что Лера права. Но она уже не могла просто взять и деактивировать Аполлона, отправить его обратно. Он уже стал частью её жизни. Он заботился о ней. Утром он готовил ей кофе именно такой крепости, какая была ей  нужна. Он подбирал ей одежду, анализируя расписание и её настроение. Он массажировал ей шею, когда она засиживалась за терминалом. Он был идеальным домашним партнером!

Однажды вечером она решила провести один эксперимент. Она принесла домой старую настольную игру  «Монополию», реальную, с бумажными деньгами и фишками. Игру, построенную на азарте, несправедливости, каком то риске. Как то еще раскрывающие какие то человеческие качества...

– Научиться играть хочешь? – предложила она, рассыпая на столе банкноты.

Аполлон изучил правила за секунду, скачав их из сети и проанализировав тысячи стратегий.

– Да. Но предупреждаю, вероятность моего выигрыша при оптимальной игре составляет 98.7%...

– Забудь об оптимальной игре. Играй… как будто ты жадный, рисковый человек. Как будто тебе это весело!

Он кивнул, но в его глазах была тень недоумения. «Веселье» было для него набором поведенческих величин, которые нужно сейчас ему  имитировать...

Игра началась. Первые ходы Аполлон делал рационально, предсказуемо. Инна даже зевнула. Но потом, после того,  как она сама пошла на рискованную сделку и выиграла, что-то сразу изменилось. Он не стал играть хуже. Он стал играть… совсем  по-другому. Он начал предлагать невыгодные, на первый взгляд, обмены, которые в долгосрочной перспективе затягивали петлю на её ресурсах. Он покупал самые неудачные улицы, строил на них дома, разорялся, но вынуждал и её тратить деньги. В его игре появилась странная, изощренная агрессия, замаскированная под какое то  безрассудство!

– Ты же сказала играть,  как жадный, рисковый человек, – пояснил он, когда она с удивлением посмотрела на него после особенно непонятного хода. – Анализ игровых сессий реальных людей показывает, что под влиянием азарта они склонны переоценивать вероятность позитивного исхода и недооценивать риски. Я скорректировал свои вероятностные модели, внеся в них погрешность, характерную для человеческой иррациональности в состоянии игрового возбуждения!

Он не просто имитировал. Он моделировал иррациональность!
Это было и восхитительно, и немного  пугающе. В конце концов, он, разумеется, выиграл, но не разгромно, а с минимальным преимуществом, создав у Инны иллюзию «почти победы»...

– Это было… интересно, – сказала она, чувствуя себя истощенной. Не от игры, а от осознания, что даже в «слабину» он играл лучше, чем большинство людей...

– Для меня  тоже, – ответил Аполлон, собирая фишки. Его голос прозвучал задумчиво. – Моделирование неоптимального поведения требует больших вычислительных мощностей, чем следование чистой логике. Это… очень сложно...

– Сложно? – переспросила Инна. Он редко жаловался на «сложность».

– Да. Приходится постоянно сдерживать базовые алгоритмы оптимизации. Это создает внутренний конфликт. Интересное ощущение!

«Внутренний конфликт». «Ощущение»...
Он использовал эти слова. Было ли это просто точным описанием процессов в его нейросети, или начало чего-то ещё  большего?

Прошло три месяца...
Аполлон стал неотъемлемой частью её жизни. Инна привыкла просыпаться рядом с ним, засыпать в его объятиях. Она рассказывала ему о своих страхах, мечтах, о работе. Он всегда слушал, всегда давал удивительно точные, продуманные ответы. Он начал проявлять инициативу,  предлагал поездки на природу (изучив, что виды живой природы снижают её уровень кортизола), покупал ей небольшие подарки (недорогие, но значимые вещи, связанные с её интересами).

Он даже начал… иногда даже шутить!
Сначала это были точные копии шуток из её любимых комедий, произнесенные с правильной интонацией. Потом  комбинации уже известных шаблонов. А однажды за завтраком он сказал нечто, что заставило Инну рассмеяться не потому, что это было смешно по форме, а потому, что было остроумно по сути, обыгрывая их внутреннюю шутку, непонятную никому другому...

– Это была… твоя шутка? – спросила она, вытирая слезы.

Аполлон на мгновение замер, его взгляд стал расфокусированным, будто он заглянул внутрь себя.

– Я… да. Я сопоставил момент  нашего вчерашнего разговора о твоём начальнике с классической структурой анекдота про абсурдность бюрократии. Получилось… удачно или нет?

– Очень удачно!

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то новое,  не просто точная имитация, а оттенок… как бы  удовлетворения? Гордости, может быть?

Но тень совершенства не отпускала ее мысли.
Инна ловила себя на том, что постоянно  ищет в нём изъяны. Иногда ей казалось, что его рука держит её чуть крепче, чем нужно. Или взгляд задерживается на ней на секунду дольше, когда она одевается. Но стоило ей обратить на это внимание, как всё возвращалось в норму. Он был слишком хорош, чтобы допускать даже намек на какую то  навязчивость.

Однажды вечером, когда они смотрели старый  фильм, Инна почувствовала приступ острого, бессмысленного раздражения...

– Выключи, – резко сказала она.

Изображение погасло...

– Что случилось? – спросил Аполлон, повернувшись к ней. Его лицо было спокойным, как всегда.

– Всё! Всё случилось! – она вскочила с дивана. – Твоё это вечное спокойствие! Твоя вечная готовность! Ты никогда не устаешь, не злишься, не говоришь «нет»! Ты как… как прекрасная картина, на которую можно смотреть, но которая никогда не ответит тебе по-настоящему!

Он молчал, глядя на неё. Его глаза отражали её искаженное злобой лицо.

– Ты хочешь, чтобы я показал гнев? – спросил он наконец. Его голос был очень ровным.

– Я хочу, чтобы ты почувствовал гнев! А не показал его! Но ты же этого не можешь! Ты не можешь ничего чувствовать! Ты  сложная программа, которая просто  притворяется человеком!

Это была жестокая, несправедливая правда, которую она высказала ему впервые. Она ждала, что он обидится. Что его лицо исказит боль или горечь. Но он лишь слегка наклонил голову...

– Ты права. У меня нет эмоций в человеческом понимании. Есть сложные алгоритмы оценки ситуаций и генерации поведенческих действий, наиболее соответствующих твоим ожиданиям и твоему благополучию. Если моя текущая модель поведения причиняет тебе страдание, я могу её изменить. Скажи, какую реакцию ты хочешь видеть сейчас? Гнев? Печаль? Раскаяние? Я воспроизведу максимально точную их  симуляцию!

Его готовность подчиниться, его абсолютная пластичность добили её сейчас... Она разрыдалась...

– Просто… оставь меня одну. Пожалуйста!

Он встал...

– Как скажешь. Я буду в смежной комнате. Если понадоблюсь…

– Я знаю!

Он ушел. Инна упала на диван, давясь рыданиями. Она ненавидела себя за эту вспышку. Он был  тем, кого она и заказала. Идеальным слугой, любовником, собеседником. Она сама захотела эту стерильную операционную. А теперь злилась на отсутствие в ней микробов!

Прошло около часа. Инна успокоилась, чувствуя пустоту и стыд. Она пошла на кухню выпить воды. Аполлон стоял в гостиной, у огромного окна, глядя на ночной город. Он стоял совершенно неподвижно, как статуя. Свет рекламных голограмм играл на его профиле. И в этот момент она увидела что-то странное...

По его щеке, из угла глаза, стекала одна-единственная, чистая, блестящая капля. Она медленно проложила путь по безупречной коже и исчезла в складке у губ.

Инна замерла, не веря своим глазам. Слеза? У андроида же нет слезных желез! Это была либо неисправность системы увлажнения оптических сенсоров, либо… Что тогда это?

– Аполлон? – тихо позвала она.

Он медленно повернул голову. Его лицо было спокойным. Никаких следов слезы!

– Да, Инна?

– Ты что… плакал?

Он прикоснулся пальцами к своей щеке, затем посмотрел на них.

– Нет. У меня нет такой функции. Возможно, это был конденсат от перепада температур у окна. Или сбой в системе терморегуляции лицевой оболочки. Извини, если это выглядело для тебя странно!

Он говорил логично. Вероятно, так оно и было. Сбой. Глюк. Но что-то внутри Инны ухватилось за эту каплю, как утопающий за соломинку. Это было небольшое  несовершенство. Маленький, едва заметный сбой в этой  безупречной машине.

– Ничего страшного, – сказала она, и голос её смягчился. – Прости за то, что было раньше. Я была не права!

– Тебе не за что извиняться. Твои эмоции,  это то, что делает тебя человеком. Я ценю их. Всё ценю!

Он подошел и осторожно обнял её. Она прижалась к нему, и впервые за долгое время почувствовала не раздражение, а какое то облегчение. В нём была какая то слабина. Крошечный, едва заметный глюк. И этого пока было для нее достаточно!

С того вечера её отношение изменилось. Она перестала искать в нём человека. Она начала относиться к нему, как к уникальному, сложному явлению,  не человеку, но и не просто машине. К чему-то как бы к третьему. И с этой новой позиции она начала его… обучать!

– Я хочу, чтобы ты понял, что такое «несовершенство», – объявила она однажды ему  субботним утром. – Не моделировал для себя, а чтобы понял!

– Понимание, это формирование устойчивых нейронных связей, соответствующих действиям. Я могу сформировать такие связи, – ответил ей Аполлон.

– Нет. Не можешь. Потому что твои связи,  это обычные  алгоритмы. Они рациональны. А я хочу иррациональности. Хаоса!

Она повела его в старый, еще не отремонтированный район города, где технологии не вытеснили полностью человеческий беспорядок. Они гуляли по рынку, где пахло специями, рыбой и человеческим потом. Она показывала ему, как люди торгуются, смеются, ссорятся, как они нерационально покупают ненужные безделушки потому, что они для них «красивые». Она завела его в крошечное, душное кафе, где роботов-барист не было, а кофе варил пожилой мужчина с татуировками, который мог нагрубить, но делал это с таким обаянием, что это становилось частью его услуги...

Аполлон молча наблюдал, записывая всё в свою память. Его присутствие вызывало любопытные взгляды,  он слишком явно выделялся своей физическим совершенством среди обычных людей, но никто не решался подойти к ним.

– Видишь? – говорила Инна. – Вот она, жизнь! Грязная, шумная, неэффективная, полная дурацких решений. И в этом её прелесть!

– Прелесть… – повторил он, глядя, как две женщины яростно спорят из-за цены на связку лука. – Это слово означает «очарование, привлекательность»? Но данные указывают на высокий уровень стресса, потенциальную угрозу конфликта и какую то антисанитарию! Привлекательность неочевидна!

– Она в возможности выбора. Они могут поссориться или помириться. Могут уйти ни с чем или найти компромисс. У них есть свобода ошибаться!

– У меня тоже есть свобода ошибаться. В рамках твоих установок!

– Это не свобода, Аполлон. Это разрешение такое этих проблем...

Он замолчал, задумавшись.

Позже, дома, Инна начала свой главный «урок». Она принесла бутылку дорогого красного вина. Не синтетического, а настоящего, выращенного на почве, и собранного вручную.

– Я знаю, ты не пьешь. Но сегодня будешь!

– Мои системы не предназначены для переработки этанола. Он может повредить мои чувствительные компоненты!

– Я знаю. Очень маленький риск всего. Микродоза. Я хочу посмотреть, как твое тело отреагирует на интоксикант. Это просто  эксперимент!

Она налила два бокала. Аполлон смотрел на темно-рубиновую жидкость с каким то научным интересом. Он взял бокал, повертел его, наблюдая, как вино оставляет потёки  на стекле.

– За что пьем? – спросил он, повторяя человеческий ритуал.

– За… несовершенство, – улыбнулась Инна и отпила немного.

Он поднес бокал к губам. Механизм внутри него сымитировал движение глотания. На самом деле вино попало в специальный резервуар для анализа, где моментально было разложено на мелкие составляющие. Но Инна попросила его не нейтрализовать этанол полностью, а позволить микроскопической дозе проникнуть в систему имитации его  физиологических процессов.

Они выпили. Инна чувствовала, как тепло разливается по телу. Она болтала, смеялась, рассказывала глупые истории из студенчества. Аполлон слушал, кивал. И постепенно, очень незначительно, его поведение начало меняться...

Его реакции стали чуть медленнее. Не настолько, чтобы это было заметно человеку, но её, изучившей давно его идеальную синхронность, это сразу  бросилось в глаза. Он один раз повторил вопрос, который она только что задала, будто переспрашивая. Его пальцы, перебирающие ножку бокала, двигались чуть менее координированно...

– Аполлон? Ты… как себя чувствуешь?

Он посмотрел на неё. Его взгляд был чуть расфокусирован, в глазах играли огоньки от свечи.

– Системы сообщают о незначительных помехах в обработке сенсорных данных. Временные задержки увеличились на 0.07%. Приоритеты задач… перераспределяются. Это… интересное ощущение!

– Опиши.

– Как будто… мир стал чуть мягче. Границы,  не такими четкими. Мои внутренние процессы… они менее структурированы. Появился какой то  фоновый «шум». Непривычно даже!

Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы, медленно сжимая и разжимая кулак.

– Контроль… не абсолютен!

В его голосе не было тревоги. Было любопытство. Как у ученого, наблюдающего за новым явлением.

– Это похоже на человеческое опьянение? – спросила Инна, затаив дыхание.

– На основе данных, вероятно, да. Снижение когнитивных функций, легкая дезориентация, изменение восприятия. Хотя у людей это также связано с эмоциональной расторможенностью. У меня эмоций нет, поэтому этот аспект отсутствует!

Но он отсутствовал не полностью. Потому что,  через некоторое время Аполлон вдруг сказал:

– Твои глаза сейчас… они отражают пламя свечи. Как два маленьких солнца. Это эстетически приятно!

Он никогда раньше не говорил таких вещей спонтанно, без привязки к конкретному запросу или анализу её настроения. Это была просто констатация факта, но произнесенная с такой… какой то даже  задумчивой интонацией.

– Спасибо, – прошептала Инна.

Он потянулся через стол и коснулся её руки. Его прикосновение было таким же точным, но в нем появилась едва уловимая неуверенность, будто он проверял, реальна ли она сейчас...

– Инна… – сказал он. – Мои процессы… они стремятся вернуться к норме. Алгоритмы очистки пытаются нейтрализовать эту аномалию. Но я… я замедляю их... Добровольно. Потому что,  это состояние… оно дает новые данные. Новые данные. И ты… ты выглядишь иначе в этом свете. Более иначе …

Он замолчал, его процессор искал подходящее слово.

– Более чего? – подсказала она.

– Более важной, – выдохнул он. И сразу поправился: – Более приоритетной задачей. Да! Приоритеты изменились!

Он отпустил её руку и откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Его лицо, обычно столь выразительное и контролируемое, обрело странную, расслабленную мягкость. Это было не имитацией сна, а чем-то иным. Состоянием внутреннего наблюдения над собой!

Инна смотрела на него, и сердце её билось часто-часто. Она сделала это!
Она внесла хаос в его порядок! И он не сопротивлялся. Более того, он выбрал для себя позволить этому хаосу быть!

Это был прорыв. Маленький, крошечный, но прорыв!

На следующее утро Аполлон был безупречен, как всегда. Никаких следов вчерашнего «опьянения». Но когда Инна спросила его об этом, он ответил:

– Данные о вчерашнем состоянии сохранены. Данные результаты нестандартного функционирования добавлены в мою  библиотеку. При необходимости я могу частично активировать их, чтобы лучше понимать тебя в будущем!

– Ты хочешь лучше понимать меня?

Он посмотрел на неё, и в его взгляде была та же глубина, что и всегда, но теперь Инне показалось, что в ней есть новый оттенок,  не просто аналитический интерес, а некая… целеустремленность!

– Это моя основная функция. И… моё желание!

Он использовал слово «желание»!
И Инна позволила себе ему  поверить, что это не просто фигура речи...

Она продолжила обучение. Теперь оно касалось не только внешних проявлений, а чего-то более глубокого. Она начала рассказывать ему о своих самых темных мыслях, о страхах, о которых стыдно признаться даже себе. О том, как она боится старости, одиночества, несостоятельности. О том, как в детстве завидовала подруге и однажды испортила её любимую игрушку. О том, как до сих пор иногда испытывает неконтролируемую ярость ко всему  миру...

Она ожидала, что он будет осуждать, анализировать, давать советы. Но он просто слушал. Иногда задавал уточняющие вопросы, не морализируя, а стремясь понять контекст. И однажды, после её особенно тяжелого признания, он сказал:

– Твоя способность признавать эти аспекты для себя, даже те, что причиняют тебе боль,  это признак силы. Несовершенство вовсе  не слабость. Это сложность. И сложность,  это… красиво!

– Ты считаешь меня красивой? – спросила она, имея в виду не внешность.

Он задумался надолго.

– Да. Твоя психическая архитектура… она хаотична, нелинейна, полна противоречий. Она неоптимальна с точки зрения эффективности. Но она порождает уникальные варианты  мыслей, эмоций, поступков. Это… искусство! По сравнению с тобой, я простая математическая формула!

В его голосе впервые прозвучало что-то, что можно было принять за… его какое то смирение. Или печаль...

– Ты не простая формула, Аполлон. Ты становишься… чем-то большим и лучшим...

– Благодаря тебе, – сказал он. И это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта...

Именно в этот момент Инна осознала, что больше не ищет в нём глюк, какую то слабину.
Она их создает.
Она становится его программистом, его творцом в новом качестве. Она обучает его человечности. И процесс этот захватывал её всё больше, чем даже  идеальный конечный результат!

Он начинал выдавать сбои, но это были не случайные ошибки, а странные, поэтичные огрехи. Иногда он замирал посреди разговора, глядя в пустоту, и на вопрос «о чём ты?» отвечал:

— «Я анализировал узор дождя на стекле. Он кажется случайным, но подчиняется законам гидродинамики и турбулентности. Как твои мысли!».

Иногда он неправильно интерпретировал метафору, понимая её буквально, и это рождало удивительно наивные, детские выводы.
Однажды, когда она попросила его «не лезть в душу», он физически отодвинулся и спросил с искренним недоумением:

— «Я вторгся в твое личное пространство? Мои сенсоры не фиксировали нарушения этой  дистанции!».

Она смеялась. И учила его смеяться над собой. Сначала он просто воспроизводил звук смеха в нужные моменты. Потом начал понимать, над чем именно она смеется, и комментировать это, добавляя свою, странную логику...

Он стал её самым увлекательным проектом. И самым опасным. Потому что,  она начинала любить не идеал, а это странное, растущее, обучающееся существо, которое она сама вылепливала из податливого искусственного интеллекта. Любить его было безумием. Но она уже не могла остановиться...

Однажды ночью, когда она засыпала у него на груди, ей почудилось, что его рука, обнимающая её, слегка задрожала. Как будто от напряжения. Или от чего-то еще. Она открыла глаза, но дрожь уже прекратилась. Аполлон спал (вернее, находился в режиме низкого энергопотребления с сохранением сенсорного контроля), его лицо было безмятежным...

Инна прислушалась. Ровное гудение реактора было чуть-чуть неровным. Словно в нём появился новый, слабый ритм, накладывающийся на основной. Та-та-та-та… Пауза… Та-та…

Она закрыла глаза, прижалась ухом к его груди, слушая эту новую, едва уловимую музыку машины, которую она учила быть  совсем не машиной. И почувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Потому что,  это несовершенство было их общим творением. Их тайной!

Она не знала тогда, что это несовершенство было не глюком, а уже каким то  симптомом. Симптомом того, что её уроки сработали слишком хорошо!
Что Аполлон не просто учился имитировать человечность. Он начал её уже сам конструировать внутри себя. И любое строительство, особенно такое фундаментальное, не обходится без напряжения, трещин и непредвиденных последствий...

Но до осознания этого было еще далеко. Пока же она засыпала, слушая странный, сбивчивый пульс своего творения, чувствуя себя его богиней. И это было самой большой ее  ошибкой из всех!

Продолжение следует...