Возвращение домой

     Я возвратился с войны домой…
 
     Мне удалось выбраться из ада живым. Не знаю, что меня спасало от смерти в страшные минуты: то ли, молитвы к Богу, то ли, простое везение... Может быть, это были детские рисунки с пожеланием скорейшего возвращения, полученные в письме от жены, – кривые солнышки, человечки с огромными глазами, подписи неровным почерком: «Папа, возвращайся скорее»…
     Комбат всячески отговаривал меня от этой поездки: мол, залечи сначала раны! Но я его не послушал – раны болели меньше, чем тоска по родным мне людям...
    На краю городка, за которым уже виднелись заснеженные, с проступающими пятнами черной земли, поля, раньше находилась школа, в которую ходил когда-то я, а затем и мои дети... Теперь зияла пустота… Снег ложился на обугленные камни, на черные пятна земли, на то, что когда-то было жизнью…
    Не стал дожидаться попутной машины и, подняв воротник от бушлата, чтобы хоть немного защитить себя от поднявшегося промозглого ветра, направился в сторону дома. Пройти надо было километров пять, не больше. Вроде для взрослого человека и небольшое расстояние, но... пожалуй, эта дорога стала самой длинной в моей жизни…
     Тишина стояла такая, что казалось – слышно, как бьётся собственное сердце. Отвык я от нее как-то... На войне она всегда предвещала беду…
    Обходя лужи, и щурясь от яркого, после долгого отсутствия, солнца, почему-то вспомнил строчку из последнего письма: «Садимся за стол и сразу вспоминаем о тебе: всегда накрываем на четверых. С надеждой смотрим в кухонное окно: из него видна дорога, по которой ты ушел на войну. С нетерпением ждем тебя и очень переживаем. Каждый день ставлю свечки к иконе и молюсь, молюсь, молюсь... Может, Бог услышит мои молитвы и остановит это безумие!»   
    В этих местах шли ожесточенные бои: ржавые остовы танков громоздились по обочинам мощеной дороги. Воронки от снарядов зияли страшными рваными ранами на земле.
    Я шёл среди этого кладбища железа и поваленных деревьев, и каждый мой шаг отзывался в груди тупой болью…
    Чем ближе я подходил к окраине поселка, тем медленнее становились мои шаги. Затем я и вовсе остановился. Достал сигареты и закурил. Дым обжёг горло… Обвел взглядом груды кирпичей. Долго всматривался и никак не мог припомнить, где и что раньше находилось на месте развалин, присыпанных снегом. – Вроде бы там была пекарня... Нет, наверное, она была все-таки правее, а на этом месте находился магазин... Я пытался вспомнить, но… память отказывалась подчиняться. Будто боялась признать правду…
     Тут я заметил собаку – невесть откуда взявшуюся, исхудавшую до прозрачности, словно сама война выгрызла из неё всё живое. Кожа да кости… Пёс остановился метрах в пяти. Неуверенно вильнул хвостом – так осторожно, будто боялся, что любое движение может стоить ему жизни. Потом медленно опустился на землю и положил морду на вытянутые лапы, не сводя с меня взгляда.
     Он смотрел так, будто пытался вспомнить, что такое человек. Не враг ли я. Не тот ли, кто кричит, стреляет, отнимает... И в этой тишине – такой плотной, что слышно было, как снег тает на рукаве – мы просто смотрели друг на друга. Два живых существа, случайно уцелевших среди развалин…
     Я почувствовал, как внутри что то дрогнуло. Развязал вещмешок, достал буханку. Отломил кусок – руки дрожали, будто я делал что то запретное, слишком человеческое для этого мёртвого места. И бросил хлеб голодному псу.
     – Понимаешь, дружище... Я возвратился домой! А твой дом? Где он?
     Собака вздрогнула – резко, будто её кольнуло невидимое жало страха. В следующее мгновение она сорвалась с места и стрелой метнулась в сторону лесопосадки. Я машинально оглянулся, пытаясь понять, что её так напугало, – но вокруг была только тишина, вязкая, глухая, будто мир задержал дыхание…
     Ничего.
     Ни звука.
     Ни движения.
     Только ветер, который трепал обгоревшие балки, словно перебирал струны мёртвого инструмента.
     Я постоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. И вдруг понял, что не хочу оставаться один среди этих развалин. Повернулся и пошёл за собакой – сам не понимая, зачем.
    Может быть, потому что в этой выжженной пустоте любое живое существо казалось ниточкой, ведущей к смыслу, к памяти о том, что мир когда то был другим… Может быть, потому что мне отчаянно нужно было идти хоть за кем то, чтобы не чувствовать, что я шагаю один по земле, которая больше никому не принадлежит…
    Я шёл за ней, как идут за последним огоньком в ночи, боясь, что он погаснет – и тогда вокруг окончательно наступит тьма…
    Минут через пять я наткнулся на шалаш. Вернее… на жалкое подобие укрытия – несколько еловых веток, прислонённых к стволу дерева. Ветер трепал их, будто пытался разобраться, что это такое: дом или последняя попытка спрятаться от сошедшего с ума, мира…
     Собака лежала рядом с шалашом. Увидев меня, она вдруг сорвалась с места и залаяла – отчаянно, надрывно, так, будто защищала самое дорогое, что у неё осталось. Я сделал шаг вперёд – и среди веток увидел маленького мальчика. Он лежал на тряпье, которое когда то, наверное, было одеялом, – выцветшем, истёртом, словно сама жизнь медленно стирала с него тепло. Мальчик казался таким хрупким, что я боялся дышать громко, чтобы не разрушить эту тонкую, страшную тишину, в которой он лежал.
      И только тогда до меня дошло: собака принесла ему хлеб. Не себе – ему… Последний жест любви в мире, где любовь давно перестала быть чем то возможным.
     – Эй… – мой голос сорвался, будто кто то сжал горло изнутри. – Ты жив? Тебе нечего бояться меня… Я протянул руку и коснулся его плеча. Тело было холодным. Каменным. И в этот миг что то внутри меня оборвалось – тихо, беззвучно, как рвётся натянутая до предела нитка.
     – О, Господи… – выдохнул я, не понимая, кому говорю: Богу, мальчику или самому себе.
     Я опустился на колени. Достал нож и воткнул его в промёрзлую землю.
     Потом ещё раз.
     И ещё.
     Ещё…
     Ещё…
     Каждый удар был похож на удар по собственному сердцу.
     Дрожащими руками выгребал из ямы комья земли. Пальцы немели, но я не останавливался – будто боялся, что если остановлюсь, то рухну рядом и уже не поднимусь. Остановился только тогда, когда яма стала достаточно глубокой.
     Я уложил мальчика в землю так бережно, как укладывают спящего ребёнка в кровать. Утрамбовал землю. Воткнул самодельный крест – кривой, неровный, но единственный, который я ему смог дать…
     Прочитал молитву. Слова дрожали, путались, ломались, но я знал: Бог поймёт. Он должен понять. Он должен простить – и меня, и этот мир, который позволил ребёнку умереть в лесу, под ветками, в одиночестве… кроме собаки, которая оказалась человечнее многих людей…
    Ранней весной погода очень изменчива... Только недавно светившее солнце закрыли тучи и стал тихо падать снег.
    Взяв вещмешок, взглянул на собаку. Достал хлеб и дал ей еще краюху: – Прощай, дружище...
    Преданный пес лежал рядом с могилой: он даже не пошевелился, видя, что я собрался уходить.
    А снег все падал,
    падал,
    падал,
    падал…
    Когда я уходил, он смотрел мне вслед – долго, пристально... А потом взвизгнул, свернулся клубком и замер. Снег укрывал их обоих – мальчика и пса – как мать укрывает детей одеялом…
     Неожиданно, сквозь тучи пробился тонкий луч света. Он коснулся, уже покрытого белым покровом, холмика с крестом. На нем, из-под снега, стали пробиваться первые весенние цветы – подснежники...
     Жизнь упрямо пробивала себе дорогу сквозь смерть…

    От моего дома осталось печная труба, стена с оконным проемом и... стол. Его я обнаружил под грудой битого кирпича. Он был наполовину обгоревший и без двух ножек. Прислонив его к стене, стал смотреть в окно… 
    – Нет больше дороги, ведущей хоть куда-нибудь...
    Ничего не осталось…
    Только пустое сердце...
    Закрыл лицо руками и... услышал родной голос: – Милый, ты вернулся с войны! Слава богу, живой!
    Я... вернулся с войны... 
    Я... вернулся домой.

    «...Прощаюсь
    у края дороги.
    Угадывая родное,
    спешил я на плач далекий,
    а плакали надо мною...»      
    (Прощанье. Федерико Гарсия Лорка)